Штрихи

Воскресенье. Дежурство. «Скорая». Первым входит молодой весёлый фельдшер. — Что везёшь? — Да, считай, ничего, — отмахивается он. — Пьяного, на проспаться. Ну да, вытрезвители ликвидировали лет пятнадцать назад. С тех пор каждый очередной министр здравоохранения вдруг узнает, что пьяных привозят в обычные больницы, очень удивляется и обещает разобраться… А что поделать? Оставлять человека замерзать на снегу — тоже как-то неправильно. Следом за фельдшером входит больной, то бишь пьяный. Стуча костылем и подпрыгивая на одной ноге. Я настораживаюсь. Если разные признаки опьянения не соответствует друг другу — это всегда тревожит. Он, одноногий, может передвигаться самостоятельно — и при этом ведёт себя так, что прохожие вызвали «Скорую»?! Я всматриваюсь в его лицо — оценить диаметр зрачков, симметричность носогубных складок… И едва не отшатываюсь. В глазах плещется ужас. — Ты что привез? — рычу я на фельдшера. — Ты куда его привез? Ты его взгляд видел?! — А что?! — фельдшер смотрит с искренним удивлением. — Да у него же психоз! В психушку его вези! — Какой психоз, если он пьян! — фельдшер непоколебимо уверен в своей правоте. — Ему до белочки ещё дней пять! — А я что, говорю про белочку? Или других психозов, кроме белочки, не существует?! Увы, спорить бесполезно. «Скорая» уезжает, мужчина остаётся. Я вывожу его в коридор, усаживаю на кушетку. — Посиди, отдохни, а хочешь, так и полежи. Проспишься и домой пойдешь… Обычно мы устраиваем пьяных в «предбаннике» — крохотном холле перед комнатой приема, чтобы под присмотром. Но я, как и большинство нормальных людей, побаиваюсь психов. Большинство нормальных людей меня за это осуждает, но мне не стыдно. Проходит час. Мужчина не спит. Сидит неподвижно, блестя глазами. Зрачки не расширены, симметричны, на свет реагируют нормально… Ещё час. Из предбанника слышен грохот опрокидываемой мебели. Мы осторожно выглядываем. Мужчина забился в угол, загородившись опрокинутой кушеткой. Костыль лежит перед ним, ручка упирается в плечо, как приклад. — Не подходите, сволочи! Я живым не дамся! Да не подходим мы, не подходим! Поспешно отступаем в комнату приема, закрываем дверь. Говорила же я — надо было в психушку! Однако, прежде чем вызывать «Скорую», надо убедиться. Приоткрываю дверь, выглядываю. — А-а-а, гады!!! Что вы с Васькой сделали?! Вот, получите! Он выхватывает что-то из кармана, швыряет в мою сторону. Я успеваю захлопнуть дверь. Осколки розовой пластмассы пролетают в щель над порогом, разлетаются по всей комнате. Кажется, какая-то коробочка. Телефон. «Скорая». — Я же говорила, это психоз! Ну, забирайте теперь! Мы ждём. Из предбанника слышны проклятия, угрозы, крики, переходящие в глухие рыдания. — Я живым не дамся, гады! Звонок в дверь. «Скорая». Чтобы открыть им, надо пройти через предбанник. — Я не пойду, — твердо заявляет медсестра. — У меня дети! Вообще-то у меня тоже дети. Но через окно «Скорая» больного не заберёт. Я осторожно, по стенке, прохожу мимо кушетки. Ствол костыля чуть сдвигается, удерживая меня в прицеле. Кажется, я слышу щелчок затвора. Входит все тот же фельдшер. — Ну все, парень, расслабься, мы свои! Бери шинель, иди домой! — Свои? Свои! Он неуверенно поднимается. С недоумением смотрит на свою культю, поднимает костыль. Радость на лице сменяется обидой. — Что же вы так долго! Где теперь Васька? Фельдшер за его спиной достает из кармана наручники. Я отрицательно качаю головой, он кивает. И надо бы такого буйного — но нельзя. Стоит ему усомниться, что это свои… Он ведь живым не дастся. Единственной ногой запинает, зубами горло перегрызет, а напоследок перегрызет себе вены. — Ну, поедем в госпиталь, браток! Я смотрю им вслед. Мне страшно и горько. Война ведь закончилась, парень! Для тебя — так уж точно, поверь в это! Бери шинель, иди домой…