В ночном небе среди звезд

      В кухне было темно. Коридор слабо освещался через створки дверей кабинета, где работала мама. Тося оглянулась и воровато открыла дверцу холодильника.       На стеклянной полке возвышалась волшебная прозрачная бутыль с ярко-оранжевой жидкостью и такой же ядовитого цвета этикеткой.       «Тебе нельзя», — подумала Тося.       «Но я хочу!» — подумала Тося.       Мама всегда говорила, что у нее аллергия на все, что кажется вкусным на вид. Тося сама помнила, сколько раз они с мамой оказывались в больнице, потому что Тося схватила со стола что-то, что ей есть было запрещено.       Тося вытащила бутылку и осторожно перенесла ее на стол. Она оглянулась на полки с посудой и поняла, что до стаканов ей не дотянуться. Приложив все свои усилия, Тося провернула крышку, и в бутылке заплясали манящие пузырьки.       Потянув на себя громадную бутылку, Тося сделала несколько глотков прямо из горла, так же воровато закрутила крышку и засунула бутылку обратно в холодильник.       На цыпочках она прошла по коридору мимо дверей кабинета, а оказавшись в зале, бросилась со всех ног в спальню. Она уже забиралась под одеяло, когда дверь распахнулась, и свет люстры, висящей под потолком в зале, пробрался в спальню. Он скользнул по паркету, выхватил край родительской кровати и засиял в трельяже. Мама тихонько вошла. Внимательно смотря на Тосю, прошла по комнате, села рядом с ней и поправила одеяло.       — Ты не спишь? — шепотом спросила мама.       — Сплю, — таким же шепотом ответила Тося, пытаясь скрыть испуг. Она никак не могла допустить, чтобы ее проделку раскрыли.       Мама нежно провела рукой по одеялу, и Тося сжалась в клубок, стараясь прижаться к ней как можно ближе.       — Я хочу театр, — пропищала Тося. Она больше не волновалась о своей ночной проделке. Да и никакие проделки не могли сравниться с маминым театром.       Мама оглянулась на двери, чуть нахмурилась, когда ее взгляд остановился на циферблате висящих на стене часов. Вздохнув, она ушла и вернулась с «трехлапым подсвечником», как его называла Тося. И каждый раз удивлялась, чего это взрослые разулыбались. Мама поставила подсвечник на табурет и зажгла одну за другой свечи. Огонь вспыхнул, и мама вытянула руки перед собой, загибая тонкие пальцы. Но Тося смотрела не на них. Ее взгляд замер на противоположной стене. Мама как-то сказала, что это называется театром теней. Это и был целый театр! На новеньких обоях запрыгали зайцы, раскинулась поляна, и деревья разрослись густым лесом, о котором мама, возможно, и не подозревала. Она шевелила средним и указательным пальцами, и заяц на стене тут же начинал смешно дергать длинными ушками. Мама подняла вторую руку, вытянув ладонь, и на холме между деревьев появился питон. Он завертел головой, осматриваясь, и Тося воскликнула: «Каа!»       Мама коротко пожала плечами, но спрашивать не стала.       Огоньки дрожали на кончиках свечей, воск стекал вниз, застывая на основании подсвечника, капал на лакированную поверхность табурета. Тося уснула.              Ее разбудил яркий свет, зажегшийся в спальне.       Папа подошел к ней и опустился на краешек кровати, на его лице застыла мечтательная улыбка.       — Ты знаешь, что твой папа лучше всех? — спросил он, когда Тося зевнула, потирая кулачками заспанные глаза. Его голос был глубоким и звучным, хоть и звучал не как обычно. Будто папа был сонным, как и Тося. Но голос все равно был таким мелодичным, что его хотелось слушать и слушать.       Тося непонимающе кивнула. Она и так знала, что ее папа лучше всех. Зачем ему спрашивать?       Папа поднялся и пошел в другой конец комнаты. Тосе показалось, что он идет не совсем ровно. Но он был таким высоким и большим, что Тося все никак не могла насмотреться. Ничего не говоря, папа схватил два стула и поставил их рядом — спинками друг к другу.       — Сейчас ты увидишь, какой твой папа сильный! — сказал он.       Папа вышел из комнаты, Тося услышала недовольный мамин голос, но папа тут же вернулся, и мамин недовольный голос больше ее не волновал. Папа принес несколько дощечек, какие Тося видела на балконе.       Папа поставил дощечку на спинки стульев и посмотрел на Тосю. Его волосы были слегка взъерошены, но в его глазах Тося видела такую радость, что невольно поднялась и уселась на кровати, скрестив ноги.       — Смотри, — сказал папа, выставив перед собой руку. Он крепко держал расправленную ладонь, его пальцы были напряжены и плотно сомкнуты. Папа замахнулся и, выкрикнув: «Хэа!», разбил дощечку надвое. Половинки упали, глухо ударившись об палас.       Дверь снова распахнулась. В комнату влетела мама.       — Прекрати! Ты видел время?       — Не мешай! — строго сказал папа и положил следующую дощечку на спинки стульев. Он разбил ее с глухим, но громким ударом, и Тося даже подпрыгнула в испуге.       — Вот это да-а-а… — завороженно выдохнула Тося, схватившись за щечки.       — Хватит! — сказала мама, но папа легонько шлепнул ее по плечу и указал на дверь.       Мама ушла, а папа достал следующую дощечку. Он снова ударил ребром ладони, но третья дощечка оказалась прочнее, она не поддалась, только свалилась на пол. Папа отошел в сторону. Тяжело задышав, он одернул воротник, прошелся взад-вперед и вернулся к стульям. Он поднял дощечку и положил ее на спинки.       — Твой папа очень сильный, Тося, — сказал он и снова ударил. Но дощечка соскользнула вниз.       Кроватка стояла в углу, и Тося вжалась в этот угол, до самых глаз накрывшись одеялом. Она и так знала, что ее папа самый сильный, но ее пугало то, как тяжело он дышит.       Он снова замахнулся и ударил по дощечке с громким возгласом «Хэа-а-а!» — и дощечка поддалась, разлетелась в щепки.       Из зала послышались голоса. Папа подмигнул Тосе и сказал, что сейчас вернется. Тося улыбнулась ему, когда он выходил из комнаты. Она приподнялась на кровати, разглядывая разбросанные по полу щепки, и снова убедилась в том, какой же ее папа сильный.       А когда дверь распахнулась, зашел совсем не папа. В комнату влетел дедушка. Красивый и как всегда улыбающийся ей, он подбежал к Тосе и поднял ее на руки, как в сказках принцы поднимают принцесс. У дедушки была густая шевелюра седых волос и очки с толстыми-толстыми линзами. Он крепко прижал Тосю к груди и вышел с ней из комнаты. Тося удивилась, услышав крики. Она ничего не могла увидеть — так крепко держал ее дедушка. Но она точно поняла, что слышит бабушкин голос.       «Тамара, успокойся».       Тося вытащила руку и вытянула ее перед собой, желая ухватиться за бабушку, но пальцы сомкнулись, схватив лишь воздух. Тося услышала маму, ее голос был визгливым и резким, не так она разговаривала с Тосей, укладывая ее спать. Но Тося знала этот голос. Она не раз слышала его через стену, когда должна была спать, но не спала. Тося не знала, что происходит за стеной, но что-то подсказывало ей, что нужно оставаться в кровати. И она накрывалась одеялом с головой и тихо плакала, пока хлопали двери, мама и папа выкрикивали незнакомые слова, перебивая друг друга. После обычно раздавался грохот, а утром Тося видела, как папа чинит дверь, или находила на полу осколок фоторамки. Но ни самой рамки, ни Тосиной фотографии на телевизоре больше не было.       «Оставьте ее! Куда вы ее несете?!»       Тося почувствовала мамину руку на своем запястье. Пальцы на миг сомкнулись, и тут же исчезли, только мамины длинные ногти легко царапнули кожу.       «Вова!»       «Видите, что творит ваш сыночек!»       Тося не видела ничего, кроме плечиков дедушкиной майки-тельняшки, потолка и зажженных светильников на стенах. А после светильники сменились лампой под потолком подъезда. Крики становились громче, и к ним прибавился еще один. Звонкий и очень взволнованный. Тося узнала Люсин голос.       «Неси ее ко мне… Совсем с ума посходили».       Тося повернула голову и мельком заметила шапку курчавых волос и зеленые глаза, которые впервые оказались не полными теплого спокойствия, какими Тося привыкла их видеть. Люсины зеленые глаза распахнулись, словно в испуге, и морщинок возле них стало как будто больше. Тося знала, что Люся — старшая сестра бабушки. Живет она по соседству, через стенку. У нее коричневая дутая дверь, обтянутая плотными ремешками. И звонок возле нее так низко, что даже Тося может дотянуться. Говорили, что Люся одинока, но Тося никогда не понимала, как кто-то может быть одиноким, когда у него есть Тося.       А после потемнело и стало тесно. И без того крохотный коридорчик Люсиной квартиры как будто сжался до размеров кладовки. Дедушка ногой захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Взволнованная Люся стояла рядом. Тося услышала несколько глухих ударов, но дедушка даже не дрогнул. За дверью вновь послышались голоса. Визгливые выкрики мамы, глубокий и заполняющий все вокруг голос папы, немного взволнованный, но мелодичный голос бабушки.       «Твой сын и невестка совсем…»       «Тихо», — шепотом, но таким, что темный коридор вмиг погрузился в гробовую тишину, сказал дедушка.       Что-то пощекотало Тосе лодыжку. Лампу так никто и не зажег. Тося завертела головой. Глаза начали привыкать к темноте. Она разглядела знакомые ей Люсины куртки, висящие на стене. От них-то и было так щекотно. Под потолком на полках пылились банки с вареньем и картонные коробки от конфет, перевязанные веревочками. Тося много раз слышала, как бабушка называет эти полки странным словом, которое никак не запомнить. Тося только удивлялась, почему хранятся на них сладости, ведь из названия сразу становилось ясно, что на них нужно хранить что-то соленое.       Зазвенел звонок. Звенел долго и протяжно, пока вдруг не оборвался.       — Сначала успокойтесь! — сказал дедушка, через плечо глянув на дверь.       Тося в удивлении подняла на него взгляд. Кому-то другому пришлось бы кричать, а дедушкин голос оказался таким громким и властным, что Тося невольно обхватила его за плечи и крепко к нему прижалась. Она-то думала, что у папы сильный голос. А оказалось, что он был только похож, очень отдаленно, на голос ее дедушки.       Дедушка осекся и посмотрел на нее сверху вниз. Его лицо как всегда улыбалось, и Тося еще крепче прижалась к нему, а он обхватил ее за плечи своими теплыми руками. Тося вдруг подумала, что ее дедушка сможет напугать кого угодно своим голосом. Только не ее. Ведь она знает, как он умеет улыбаться.       С Тосей на руках дедушка прошел в комнату, где Люся уже раздвигала диван. Горели только светильники на стенах, и в комнате было почти темно. Люся вскинула вверх простыню, которая тут же опала, разгладившись на подушках дивана.       — У меня поспит, — сказала Люся. Ее голос был отрывистым и беспокойным, каким с Тосей она никогда не говорила.       Дедушка кивнул, уложил Тосю на постель и сел рядом, пока Люся накрывала ее одеялом и подкладывала под голову подушки.       — Ты не останешься? — вдруг испугавшись, спросила Тося и схватила дедушку за руку.       Он покачал головой и сказал, что скоро вернется, но только если она заснет. Дедушка звонко чмокнул ее в лоб и, пройдясь пальцами по тонким волосикам, поправил одеяло.       Тося улеглась на бок и сунула руки под подушки. Сна как и не было. Она покосилась на телевизор на деревянных ножках и принялась рыскать глазами по комнате в поисках пульта. Из коридора послышались тихие голоса. Тося услышала только: «…инструменты свои не забудь, они на антресолях!» Хлопнула дверь, Люся вернулась в комнату. В длинной юбке и шерстяной кофте, она снова улыбалась, и ее глаза сверкали добротой, как и всегда.       Люся села на постель рядом с Тосей и взяла ее руку в свою. Ее руки были еще теплее, чем у дедушки. И такие мягкие, что хотелось притянуть их к щекам и зарыться в них — такие они были мягкие, совсем бархатные.       Теперь стало по-настоящему тихо.       — Я буду спать не у бабушки? — расстроено спросила Тося.       Она любила спать у бабушки. Сколько себя помнила, она пробиралась на цыпочках в бабушкину спальню, тихонько пролезала под одеяло, и разваливалась между бабушкой и дедушкой. Они обнимали ее, и Тося тут же засыпала. Но бабушка с дедушкой теперь жили отдельно, и идти до них было целых два этажа. Теперь нельзя было встать среди ночи и пробраться к ним в спальню.       Люся покачала головой, и Тосе показалось, что ее взгляд погрустнел. Но тут же она хитро подмигнула Тосе и, резво подскочив, убежала на кухню. Люся вернулась, неся картонную коробку, на которой завитушками было выписано название: «Птичье молоко». Коробка была такая же, в каких Люся сушила цукаты, а после обвязывала веревочками. Тосе не очень нравились цукаты, и она вдруг расстроилась. Но Люся снова села рядом с ней, раскрыла коробку и показала Тосе столько конфет, что за целую жизнь не съесть! В Люсиных руках была полная коробка птичьего молока!       — Мне же нельзя… — шепотом, сама не желая этого говорить, сказала Тося.       — Можно, — уверенно кивнула Люся. Ее голос вдруг стал таким твердым и властным, и Тося с жадностью схватила конфеты обеими руками.       Тося обкусывала шоколадки по всем сторонам каждой конфеты и с наслаждением разжевывала начинку, пока Люся заваривала чай. После чашка с чаем остывала на табуретке, которую Люся поставила возле дивана. А Тося облизывала пальцы. К утру чай остыл, но Тося его так и не отпила. Она уснула. Довольная. И перемазанная шоколадом.                            Тося зашла в супермаркет, воровато огляделась, вытащила с прилавка конфетку с названием «Птичье молоко» на обертке и сунула ее в рот. Тут же нахмурившись, она оторвала от рулона пакет и выплюнула в него пережеванный псевдошоколад вперемешку с начинкой, которую производители выдавали за птичье молоко.       «Какая гадость!» — подумала Тося.       Сколько себя помнила, Тося повсюду искала настоящее птичье молоко.       Она скомкала пакет, вышла на улицу и бросила его в урну.       Прошло двадцать лет, и, видимо, пришло время признать, что секрет настоящего птичьего молока знала только Люся. С той ночи Тося так и не нашла настолько вкусных конфет.