Любимые истории (воображаемых) людей

Корчась в очередном припадке ярости на себя за свои ошибки я разбил очередную мышку. Оптический визер моргал, пытаясь нащупать свой родной коврик, но двинуться было не в его силах. А всего-то ему надо было перевернуться, чтобы попрощаться как надо, чтобы на душе стало спокойно, спеть напоследок реквием, похоронный марш, просто спеть гласные, только бы ещё на минуту вместе... Я опять разбил себя на пустом месте. Я начал сопереживать этой мышке. Мы с ней родные души, опрометчиво попавшие в не те условия, не в то время, не в те руки. Надо же было просто вернуться в родной двор, и спеть вместе со своим новым героем под окном. Прозябал всё, теперь страдаю. Дурачок. Рядом признание о своих чувствах на асфальте. Кому-то, кто-то и зачем-то это написал. Моё по праву же дело просто вылить на этот меловой выкидыш романтики окатить ведром воды и сверху бросить сигаретный окурок? Моё же по праву место быть среди Баффетов. Была б моя воля - стёр бы этих бездарей в грунт не думая. Пока бесятся эти детишки - мне приходится страдать. Я не могу себе позволить так жить, я не могу себе позволить жить... Чёрные мысли лезли в моё чёрную голову с чёрными намерениями. Они хотели очернить моё существование, расковырять чёрную скверну, которую я так стараюсь спрятать в самый чёрный угол чёрной души. Черным-черно, черным-черно, черным-черно... За моим домом стоит дом, который зовут дуркой. Там жизнь бьёт ключом, этот дом зажевал кассету со вкусом замёрзшего подъезда, перезимовавшего за гаражами. Иногда я выхожу прогуляться в этот двор, а соседи уходят в окно. Их тревожные сны оберегаю коллекторы, которые приходят стабильно раз в неделю к кому-нибудь из соседей. Ведь для микрожизни есть микрозаймы. Не жили богато - нечего начинать... Или нет? Соседи опять спорят в пьяном угаре. в прошлый раз от них увезли человека со трёхстами ножевыми. Не выжил, конечно, такой конструктор в Склифосовском не соберут, а тут, в провинции, где что не дом - панелька, что не двор - рассадник быдла и летающих с окон тел, зависающих в дверных проёмах организмах, летающих как мысли в голове пуль. По началу мне было смешно и интересно считать количество самоубийств в этом районе. За месяц накопилось двенадцать штук. А потом двадцать три. А потом сорок одно. А потом два месяца затишья - наступило лето, всем было весело, все жарили шашлыки, пили водку и ржали. Да только вот Эрос и Танатос по прежнему ждут их в свои объятья, примут их как родных детей. В моей личной бойне номер шесть один раненный, ноль убитых. Не знаю как она, но я с утра уже на бровях, уже окосел. У меня нет друзей. Панибратство - чума моего века, превратит любой Париж в руины Хиросимы и Нагасаки. Если всё так надоело, уже стих бой тарелок, стоит ли готовить парабеллум? Хотя, если за окном перекатываются ласковые рассветы, это не значит, что настала пора массовых расстрелов. Мои мысли всё так же тянутся липкой паутиной бессонницы, наматываясь на веретено бодрости и сплетая кольчугу некоего равновесия. Сон - это смерть? Я уже вроде как и заработал на жизнь, вроде как уже и узрел космос, видел то, что не увидят глаза. Видел, как порхали звёзды, словно бабочки в полудрёме. Пусть я и спал два года подряд, но не многое потерял, верно? Да и всё равно, прошлое останется прошлым, но боль есть сегодня, но будет ли всё завтра по другому? Да, точно будет по другому. Завтра мне пусть и снова будет больно, но я всё-таки пересилю себя и выйду из своей бетонной панельки, мой окоченелый труп уже не удивить ничем, хоть на небо погляжу... Улыбка, белый снег в эту зелёную весну мерещится лишь только мне. Манекен в углу сидит и словно плачет вместе со мной, скучая по одному и тому же со мной на пару. Не отпущу я тебя, как отпускаю дым сигарет. Не будем мы плакать под дождём, не получу я заветного последнего шанса, ведь это уже будет второй последний шанс. Я остановил очередную пляску в своей жизни небрежным нажатием на кассетный магнитофон и начал петь свою музыку. Музыку чёрного детства, музыку жёлтого снега, музыку пропитых глаз, музыку белых домов, музыку грязных мальчишечьих слёз, музыку потерянных в подъезде, музыку зыбкого равновесия, музыку улыбки на стене, начал петь самую честную музыку, музыку про нас. Вспомнил Любимые истории (воображаемых) людей...