Ангельская кровь

      Время течёт странно. Когда хочешь, чтобы оно шло быстрее, оно замедляется, тянется. Но когда хочется удержать момент, он ускользает сквозь пальцы, словно сухой песок. Сегодняшний день пронёсся, как одно мгновение. Будто кто-то перематывал плёнку жизни на высокой скорости, оставляя лишь вспышки эмоций, прикосновений, взглядов. И теперь, когда стрелки часов так стремительно приближаются к полуночи, Юнин чувствует, что её снова обокрали. Отняли ещё один день с ним. Ещё одно «почти счастье». Откидывая голову на подголовник, она смотрит за лобовое стекло вперёд. Ночь окутывает город мягким покрывалом, превращая его в мир огней и теней. За окном высотки утопают в неоновом свете, улицы дышат ночной прохладой, а дорога впереди растягивается бесконечной лентой под фарами Мерседеса. Время приближается к двенадцати ночи. Тэхён уверенно держит руль, а его взгляд то и дело соскальзывает на циферблат часов.       23:46       Ещё чуть больше десяти минут, и Юнин перестанет быть его девушкой. Технически, конечно, вот только от этого не становится легче. Тэхён сжимает зубы, стараясь не думать о том, насколько быстро пролетел этот день. А Юнин… Она молчит, уставившись в окно. Её мысли хаотично перебирают всё, что произошло за эти полдня. Как они встретились, как он её целовал, как она смеялась, как они танцевали, как она призналась ему в любви. И теперь Юнин чувствует, как сердце глухо пропускает удар.       Всё ведь было понарошку, верно?       Спустя несколько минут Тэхён останавливает машину ровно напротив подъезда Юнин, однако никто из них не предпринимает попытки выйти. Секунда, и Тэхён снова бросает взгляд на часы. 23:50. Десять минут, и всё. Юнин нервно сжимает пальцы на коленях. Она должна выйти, должна сказать что-то ему на прощание, но не может. Десять минут – это так мало. Тэхён откидывается на спинку сиденья и начинает выбивать по рулю нервный ритм пальцами. Уже завтра… Завтра Пак Юнин перестанет для него существовать, и ему невыносимо знать это. Всё было игрой, но он не хочет, чтобы эта игра заканчивалась. Юнин чувствует его взгляд, однако не решается повернуть голову, потому что знает, если посмотрит, точно не выйдет из машины.       В какой-то момент Тэхён перестаёт стучать пальцами по баранке руля, снова бросает взгляд на часы, а потом медленно переводит глаза на Юнин.       — Что, не хочешь выходить?       Юнин два раза моргает, глядя в окно.       — Нет, — признаётся она. Тэхён склоняет голову в её сторону.       — Почему?       Юнин глубоко вдыхает, сильнее сжимая пальцами свою лимонную сумочку, что стоит на коленях. Она не отвечает сразу, ибо не хочет формулировать ответ вслух. Тэхён не торопит её, снова бросает взгляд на часы. 23:53. Чёрт. Юнин сжимает губы. Она не хочет врать, но и правду сказать тоже страшно. Тэхён снова обводит её лицо тревожными глазами, пока время продолжает неумолимо двигаться вперёд. 23:55. Юнин собирается с силами и наконец произносит:       — Потому что… когда я выйду из машины, всё закончится…       Тэхён напрягает костяшки пальцев на руле.       — Разве ты не этого хотела?       Юнин не отвечает. Она не знает, как ответить, потому что, чёрт возьми, она не хочет, чтобы всё заканчивалось. Тэхён снова смотрит на часы. Он не может просто отпустить её сейчас. Он должен сказать что-то, сделать что-то. Что-то, что заставит её остаться. Но, твою ж мать, что ещё он может ей сказать? Кажется, будто бы за то время, что они провели в ресторане, он сказал ей всё, что только мог.       Проходит десять секунд. Юнин нервно сглатывает и переводит взгляд на свой подъезд. Там, за этими стенами, её ждут Чимин и Тэквон. Её дом, её реальность, от которой она сегодня так искусно пряталась в объятиях Тэхёна. Но сейчас… Она должна выйти. Должна оставить всё, что было сегодня, в этом чёртовом Мерседесе. Но вместо этого…       Пока Пак не смотрит, Тэхён начинает внимательно изучать её колени, оголённые из-за коротких шорт, – взглядом жадным, затуманенным, слишком красноречивым. Словно чувствуя мужские глаза на своём теле, Юнин живо переводит взгляд обратно на Тэхёна, и тот резко перестаёт рассматривать её ноги. Но Юнин успевает это заметить. И она не знает, что ударяет ей в голову, когда вдруг тихо, но отчётливо решает сказать:       — А, может, мы…       Тэхён резко поднимает голову и стремительно цепляется лукавым взглядом за девичье лицо. На его губах тут же появляется хитрая ухмылка, а голос звучит низко, дразняще, с оттенком нескрываемого удовольствия:       — Мы что? — он не отрывает от Пак своих глаз, наблюдая, как она борется с собой и как тревожно дышит. — Хочешь предложить мне подняться? — и… выпить чаю?       Юнин задерживает дыхание. Она и правда была бы не против. Её сердце стучит слишком громко, слишком быстро, внутри гремит адреналин, эмоции, усталость от того, что она весь день пыталась контролировать себя и свои чувства. Ей хочется разрядки, вспышки, чего-то запретного, но слишком желанного. Но это невозможно. Не сейчас. Не тогда, когда у неё дома находится их сын. Не после всего, что между ними было и ещё будет.       Тэхён ловит эти три слова мгновенно: «А может, мы…» – и у него в подсознании тут же вспыхивает с десяток возможных окончаний. Он слышит в голосе Пак слишком много всего. Неуверенность. Ожидание. Желание отдаться. Но главное – в этом вопросе нет отторжения. Юнин не сказала «Нет», не отстранилась, не перевела тему. Она не просто допустила возможность провести эту ночь вместе – она сама её озвучила. Она точно осознаёт, что говорит. Но, кажется, не до конца понимает, что это значит для Тэхёна.       — Да нет… забудь, — быстро бросает Пак, а потом тянется к ремню безопасности, расстёгивает его и уже хватается за ручку двери, собираясь выйти, но Тэхён не даёт ей так просто сбежать.       — Я помогу донести пакеты, — спокойно говорит он, начиная точно также расстёгивать ремень. Юнин резко замирает, потом тут же оборачивается на него и недобро хмурится.       — Н-не надо. Я сама.       — Юнин, — мужчина обводит девичье лицо холодным взглядом, — ты хоть помнишь, сколько там пакетов?       Пак раздражённо откидывает светлую прядь волос назад.       — Не важно. Я справлюсь.       — Я просто помогу, без намёков, — устало вздыхает Тэхён. — Если не хочешь, чтобы я нёс их до квартиры, то давай донесу хотя бы до лифта.       Юнин опускает глаза, явно борясь с собой. Она не хочет соглашаться, но с другой стороны… Она понимает, что Тэхён прав. И в конце концов, сколько можно упрямиться? Это же такая мелочь. Всё равно она одна столько пакетов до квартиры донести не сможет.       — Ладно, — неохотно выдаёт она, — до лифта. Но не дальше.       Они одновременно выходят на улицу, и ночной воздух окутывает кожу обоих прохладой, разбавляя ту напряжённость, что витала между ними в салоне. Тэхён подходит к багажнику, молча открывает его, смотрит на обилие пакетов и без лишних слов начинает вытаскивать их наружу. Юнин поспешно берёт несколько в свои руки, но Тэхён, естественно, забирает большую часть себе, даже не давая ей возразить. Затем он захлопывает багажник, берёт оставшиеся пакеты в другую руку и, не глядя на Пак, направляется к подъезду. Юнин идёт чуть впереди, держа в руках свою часть, и после набирает на домофоне четырёхзначный код для того, чтобы зайти в здание. Когда же они доходят до лифта, Тэхён ставит пакеты на пол и выпрямляется, разминая пальцы. Но Юнин свои пакеты не отпускает, специально оставляет руки занятыми, а затем медленно разворачивается к нему лицом.       И вдруг возникает тишина. Они просто стоят друг перед другом. Не говорят. Не двигаются. Просто смотрят. И время снова замедляется, пока между ними висит этот молчаливый момент, который хочется задержать, но, увы, – некоторые вещи человеку неподвластны.       Тэхён медленно опускает взгляд на наручные часы.       00:05.       Тогда он тихо выдыхает, будто окончательно осознавая, что всё закончилось.       — Всё, получается?       Юнин едва заметно кивает, не отводя от него напряжённого взгляда.       — Всё.       Тэхён секунду думает, будто хочет сказать что-то ещё, но вместо этого лишь коротко кивает.       — Тогда до свидания, Пак Юнин, — и он просто разворачивается и уходит. Но стоит ему отойти от неё на два шага, как Юнин резко вдыхает и, прежде чем успевает передумать, тихо зовёт его снова:       — Тэхён…       Тэхён останавливается на полушаге, смотрит на дверь подъезда и просто молчит. А затем медленно оборачивается через правое плечо и натыкается взглядом на такое прекрасное, такое юное, такое нежное, такое родное лицо. Юнин почти плачет. Её губы дрожат, ресницы чуть подрагивают, а руки вместе с пакетами лихорадочно трясутся. Она не скрывает слёз, но и не позволяет им сорваться. Как же ей отпустить его… Как же ей жить эти три дня без Ким Тэхёна… Она просто не знает… Потому что тут нечего знать. Она не сможет. Она уже не может.       — Не уходи…       Тэхён молчит несколько секунд. Просто смотрит на неё и не может оставаться равнодушным по отношению к её слезам. Какая же она красивая. Для Тэхёна её красота – это нечто необъяснимое. Это не о внешности, а о чём-то, что он видит внутри неё. Для него её красота, её хрупкость – это слабость. Потому что Ким Тэхён бессилен перед Пак Юнин.       — Если я не уйду сейчас, Юнин, я не уйду никогда. Ты понимаешь, что это значит? — он не спрашивает её для проформы, а спрашивает для того, чтобы она осознала, о чём его просит. — Это значит, что я больше не приму твои попытки оттолкнуть меня. Не приму этих игр, где ты то близко, то далеко. Не приму ни одного «Мы не можем быть вместе». Не приму этих бесконечных «Нам нельзя», «Нам не стоит». Я просто останусь, слышишь? Останусь раз и навсегда.       Юнин не отвечает. Она не шевелится, не делает даже попытки что-то сказать. Внезапно Тэхён минует между ними расстояние длиной в два метра, хватает её за талию, отрывает от места и отходит вместе с ней чуть в сторону, пока её спина не сталкивается с холодной поверхностью бетонного столба. Пак тяжело выдыхает, глаза распахиваются от резкости происходящего, но сопротивляться она не смеет. Даже если бы захотела. Её руки заняты пакетами, пальцы сжаты на тканевых ручках так, что костяшки белеют. Она не выпускает их, но это ничего не меняет. Потому что Тэхён не оставляет ей выбора. Он с силой накрывает её губы своими и целует резко, без предупреждения, срывая с неё последние попытки держаться. И этот поцелуй… Он наполнен какой-то жёсткостью, отчаянием, злостью, страстью и чем-то болезненно-важным. Он глубже, чем все их поцелуи до этого, он кричит за них обоих, он прожигает до основания.       Тэхён вжимает женское тело в бетон сильнее, его пальцы скользят по её талии, впиваясь в ткань шортиков, губы движутся требовательно, властно, грубо, заставляя Пак забыть, где они, что вокруг них, сколько сейчас времени, потому что такие чувства неподвластны течению времени в принципе. Тэхён ловит её слёзы пальцами, растирает те по щекам, а его грубый поцелуй отдаёт на вкус ужасной злостью, разочарованием, желанием чувствовать себя живыми в объятиях друг друга, что бы ни принёс завтрашний день. Их поцелуй – он как бой на тупых клинках. Нет острия, чтобы убить, но каждый удар рассчитан на боль. Лезвия сцепляются, скользят, оставляя зарубки на металле – так их языки и губы давят, отступают, снова атакуют. Они не режут, а дробят, превращая слияние губ в испытание на прочность: кто первый оставит ссадины на лезвии души другого. Или как драка на краю обрыва. Песок сыпется под ногами, волны бьют о скалы внизу, но они хватают друг друга за одежду, за волосы, за челюсти – не чтобы удержаться, а чтобы увлечь за собой.       Каждый жест – это риск, каждый вдох пахнет солью и кровью. Они целуются так, будто падение – единственный способ выжить. Это не поэзия – это физика: сила трения, превращающаяся в тепло, импульс, который нельзя погасить, и два тела, ставшие законом сохранения энергии: «Я заберу твою – ты заберёшь мою». Мгновение, и Тэхён резко отпускает губы Пак, будто разрывая магниты, и его дыхание, горячее и прерывистое, скользит вниз по её шее. Он не ласкает, а метит: зубы задевают яремную впадину, губы прижимаются к пульсирующей коже над ключицей, оставляя невидимые следы, которые она почувствует только завтра. Его пальцы вцепляются в край её кофты, оттягивая ткань, чтобы добраться до декольте, но не срывая её – он будто бросает вызов самому себе. Сдержанность как форма жадности.       Когда Тэхён целует её грудь через ткань её полосатой кофточки, это не нежность – это захват территории. Каждое движение рта – словно попытка прожечь материю, добраться до скрытого под ней тепла. Его губы давят сильнее, язык очерчивает контур через кофту, оставляя влажное пятно, которое тут же холодеет на воздухе. Для Тэхёна каждый из этих поцелуев – способ лишить её защиты, не снимая доспехов. Он ненавидит эти слои между ними, но обожает борьбу с ними. Живот – следующая граница. Его ладонь прижимается к её рёбрам, фиксируя её на месте, а губы движутся ниже, к пупку, но не касаются его. Это не покорность – это провокация. Для Тэхёна важно сохранить контроль даже в уязвимости: он не опускается на колени, а пригибает Юнин к себе, заставляя её спину выгнуться дугой. И если раньше их поцелуй был схваткой равных, то теперь он смещает фокус – не на её слабость, а на её разрешение. Каждое движение вниз – это вопрос: «Ты выдержишь? Ты всё ещё со мной?». А каждый раз, когда он останавливается, не срывая с неё одежду, это молчаливое напоминание самому себе. Я не разрушу – я завоюю.       И Юнин позволяет ему делать с собой всё это – как море позволяет урагану срывать с себя пену. Она не сопротивляется, но и не подчиняется. Когда его губы жгут её кожу через полосатую ткань, она чувствует, как в жилах вместо крови беснуются искры: каждая точка соприкосновения – короткое замыкание, от которого сводит челюсти. Её руки неподвижны, но не потому, что скованы или заняты пакетами, – они словно корни, вросшие в камень. «Ломай себя об меня», – шепчет её позвоночник, выгнутый в струну. Затем Тэхён внезапно привстаёт, и его губы снова захватывают её рот. Жёстче, чем прежде. У него встаёт, встаёт колом, и, следовательно, вообще непонятно, где он находит в себе силы прекратить это сумасшествие. Но уже через полминуты он оттягивает нижнюю губу Пак на себя, а после разрывает поцелуй и уходит. Уходит так, будто растворяется в воздухе, в котором остаются только запах его духов и её пота. Юнин раскрывает глаза и видит, что Тэхёна в подъезде уже нет. Остались только она и с десяток пакетов.       Она не окликнула его. Не сделала ни шага вслед. Просто смотрела ему в спину, пока он не исчез в ночи. Грудь сжимает так сильно, что становится трудно дышать. Губы саднят от его поцелуя, а кожа замерзает от пустоты, которая осталась после его ухода. Юнин хочет злиться, но не может. Потому что злиться нужно на него, а вся боль говорит ей, что виновата только она. Она сделала выбор. Она сама попросила его остаться. Но в итоге ничего не сказала, когда он ушёл. Дрожащими пальцами она поправляет съехавшую на плече кофту, потом сжимает пакеты, затем тяжело оседает на корточки, ставя те на пол, который кажется зыбким, и в тот же миг начинает реветь. Она не сдерживает слёзы, не вытирает их. Просто опускает голову, закрывает лицо ладонями и плачет. Горько и отчаянно.       Три дня.       Она хотела три дня без него.       Но теперь…       Теперь ей не нужны эти три дня.       Она и так уже знает.       Знает, что не может без него. Знает, что никакое время, никакое расстояние не изменят того, что она чувствует. Знает, что Тэхён – это её воздух, её зависимость. Знает, что какой бы сложной ни была их история, каким бы болезненным ни был их путь, он – единственный, кого она хочет. Знает, что никто другой не сможет заменить его прикосновений, его голоса, его улыбки, его любви. Знает, что пытаться забыть его – всё равно что пытаться перестать дышать. Знает, что никогда не сможет отпустить его по-настоящему.       Пак Юнин знает, как знает законы физики, которые не обманешь: гравитацию между их взглядами, ускорение пульса при его приближении, необратимость каждой раны, которую они друг другу наносят. Он – её орбита. Даже когда она закрывает глаза, тело помнит ритм его шагов – как комета, которая, оторвавшись от ядра, всё равно тянется обратно в пылающую бездну. Попытки забыть его – это бег по замкнутому кругу: чем быстрее двигаешься, тем сильнее центробежная сила бьёт в виски. Она знает, что их любовь – чёрная дыра. Затягивает свет, время, здравый смысл. Можно кричать о свободе, рвать фотоны на части, но горизонт событий уже определён: всё, что внутри, принадлежит ему. Даже её слёзы – лишь энергия, которую он поглощает и превращает в топливо.       Память о нём живёт в клетках – как генетический код, который нельзя переписать. Его смех – рефрен в ДНК, его прикосновения – митохондрии, дающие энергию для каждого вздоха. Он – её север и юг. Компас сломан, стрелка замкнута на его магнитное поле. Даже если идти в противоположную сторону, ноги сами завернут за угол, где пахнет его одеколоном и его самоуверенностью. Она знает: отпустить – значит перестать быть собой. Она – не жертва, а добровольный пленник. Её цепь – это его имя, сплетённое из вольфрама: невидимое, неразрывное, обжигающее кожу при попытке сорвать.       Поэтому она не борется. Юнин тонет в нём с открытыми глазами, наблюдая, как пузыри её «Нет» всплывают к поверхности, а на дне остаются только истины, твёрдые как алмаз: «Ты – мой хаос и мой порядок». «Ты – уравнение без решения». «Ты – яд, ставший антидотом». И когда он снова придёт, а он придёт – она встретит его не объятиями и не проклятиями. Просто поднимет глаза и позволит зрачкам сказать то, что слова уже давно превратили в прах:       Я всё знаю. И всё равно – ты мой…

* * *

      31 мая. Пятница. Последний день весны. В Сеуле душно, но не жарко. Солнце ещё не успело нагреть землю как следует, и ветер, что проникает в офисные окна на пятнадцатом этаже, несёт в себе влажный, немного сладковатый запах цветущего платана. Всё вокруг будто замерло на границе – между сезоном, между решениями, между «До» и «После». Юнин стоит у окна в своём кабинете BCHO, склонившись над большим глиняным горшком, в котором растёт её бедный, едва живой фикус. Пальцами она придерживает листья, чтобы не залить всё вокруг, и аккуратно льёт воду из пластиковой бутылки, что стояла под столом. Сегодня пятница. А завтра… завтра уже лето. Она вздыхает и на мгновение замирает, наблюдая, как капли медленно впитываются в сухую землю. Новый график начинает действовать с понедельника. Полставки. Только половина времени с ним. Только пол-Юнин рядом с Тэхёном.       Юнин специально выбрала пятницу, чтобы приходить в BCHO – и ещё вторник, для баланса. Остальные дни будет работать на удалёнке, передавать материалы, курировать задачи, встречаться с ним только в случае необходимости. Наверное, так будет лучше. Наверное. Тогда она выпрямляется и бросает беглый взгляд в окно – за ним высотки утопают в утреннем мареве, город просыпается, кипит, но у неё внутри всё наоборот – глухо, как в вакууме. Юнин невольно поправляет рукав своей яркой блузы – белой с красным графичным принтом, с мягкой сборкой на манжетах и широким V-образным вырезом. Блуза заправлена под тёмно-синие джинсовые шорты на резинке, чуть свободные, с тонкими завязками. На ногах – красные босоножки на высоком каблуке: тонкие ремешки тянутся вдоль ступни, как ленты на подарке. Пак Юнин сегодня нарочно оделась вот так – не просто ради красивого внешнего вида, а ради ощущения, что контролирует хоть что-то. Хоть какую-то часть себя. Потому что внутри – сплошной беспорядок. Там всё разбросано. Его голос, его запах, его пальцы на её щеке, его губы на её груди.       Всё это она унесла домой вчера, как багаж. Положила на кровать. Легла рядом. И не уснула. Ни на минуту. Телефон всё ещё молчит. Конечно, молчит. Он обещал. Он выполняет. И почему-то это самое страшное. «Если бы он написал…», – думает она, – «я бы сорвалась. Если бы он пришёл… я бы его впустила». Но он не пишет. Не звонит. Не появляется. Тэхён делает ровно то, что она просила. И это… ужасно. Минута, и Юнин садится обратно в своё кресло и машинально открывает ноутбук. Письма. Планировки. Календарь. Всё как всегда, всё под контролем. Только она – нет. Она вся разваливается изнутри, и никто этого не замечает. Никто и не хочет замечать. Секунда, и в ней снова просыпается то самое чувство. Р-ревность. Не к кому-то конкретному. А к самой идее, что в эти три дня Ким Тэхён может обратиться к кому-то ещё. За помощью. За вниманием. За чем-то, что раньше делала только она.       — Он справится без меня? — снова звучит вопрос в голове, как эхо. — А если ему станет… удобно? Если он решит, что не нуждается во мне? Найдёт кого-то? Замену? Ассистентку?       Слово «ассистентка» щёлкает в голове как пощёчина. Пак злобно прикусывает губу. Нет, она не хочет об этом думать. Но не думать – не получается. Если он наймёт кого-то – значит, не скучает. Если не наймёт – значит, страдает в тишине. Если он позвонит – нарушит обещание. Если не позвонит – сломает ей сердце. Какая же идиотская игра! А если его это освободит? Юнин не может позволить себе такие мысли. Не сейчас. Не тогда, когда ещё два дня впереди. Она сама это выбрала. Сама поставила себе срок. Сама себе бросила вызов. Теперь – игра началась. И выхода нет. Только дожить. До понедельника. Выстоять. Не сорваться первой. Но это ведь только первый день. А она уже едва дышит.       31 мая.       Последний день весны.       А внутри – зима. Та, когда не снег, а мерзкая ледяная вода по щиколотку. Та, в которую ты идёшь по колено, надеясь, что потом отогреешься, а тепла всё нет. Юнин бросает взгляд на свой телефон, лежащий на краю стола. Нет ни одного уведомления. Ни одного нового сообщения от него. Ни «Ты где?», ни «Как спалось?», ни даже проклятого смайлика. И это тоже её выбор. Он не пишет, потому что уважает её границы. Потому что понял её слова всерьёз. Потому что дал ей эти три дня. По-честному. До последней секунды.       — А я? — Юнин продолжает разговаривать сама с собой, проводя ладонью по бедру и ощущая прохладу ткани джинсовых шорт. — Я, чёрт возьми, не выдерживаю и одного…       Никакие пятницы и никакие вторники не спасут, когда ты строила свою неделю вокруг него. Вокруг его голоса, его ухмылок, его стука пальцев по клавиатуре, его привычки читать документы, стоя у окна. Даже если они не говорили – это было рядом. Это было живым. Теперь – нет. Теперь – цифровой режим, «Если что – пиши», вот и всё.       На экране ноутбука открыты таблицы. Формулы, графики, документы. Юнин щёлкает по ячейкам, прокручивает строки, но внимание не держится. Мозг отказывается обрабатывать информацию. Кажется, даже курсор движется ленивее обычного. Всё валится из рук. Сначала она винит себя: не выспалась, перенервничала, соскучилась. Потом – винит кофе. Может, стоило взять не латте, а что-то покрепче. А потом, как это обычно бывает, её подводит самое страшное – память. Всё началось с безобидной строки в таблице: энергоэффективность фасадных систем. А потом… как будто что-то включилось. Диван. Планшет. Его пальцы, скользящие по экрану. Его голос. Их почти поцелуй. В голове будто включается видеозапись. Юнин вспоминает всё – отчётливо, с запахами, с дыханием, с каждым касанием.        …       На дворе – 24 мая. Ровно неделю назад. День перед шоу Wild Wild и клубом NB2.       — Юнин, я хочу, чтобы ты подготовила сравнительный анализ по материалам для облицовки балетного центра. У нас есть несколько подрядчиков, ты найдёшь у меня на почте их предложения. Нужно, чтобы ты сравнила стоимость, сроки поставки и – самое главное – технические характеристики материалов. Сделай акцент на энергоэффективности, долговечности и совместимости с нашей концепцией. Справишься?       — Конечно, господин Чо.       Но как только она вышла из кабинета Минсука и стала просматривать эти предложения, в голове зазвенела тревога. Юнин разбирается в процессах, в документообороте, но глубоко в архитектурных материалах и технических характеристиках… увы. А Минсук дал ей задачу явно не как простой ассистентке, а как человеку, на которого он рассчитывает. И, разглядывая эти таблицы и параметры, Юнин понимает, что ей нужна помощь. Человек, который разбирается в этом до мельчайших деталей. А кто, если не Ким Тэхён?       И вот уже через час после разговора с Минсуком Юнин стоит перед дверью кабинета Тэхёна, в нерешительности сжимая в руках планшет с открытым проектом. Постучать-не постучать? В груди всё ещё отголоском отдаются их последние разговоры, недосказанность и натянутость. Но помощь ей нужна именно от него. Никто в этом здании не разбирается в материалах и технических нюансах лучше него. Выдыхая, она тихо стучит в дверь.       — Войдите.       Тэхён, как обычно, сидит за своим столом, одной рукой пролистывает документы, другой – рассеянно крутит шариковую ручку. Когда Юнин подходит ближе, осторожно стуча каблучками по полу, его взгляд лениво поднимается на неё.       — Помощница Пак? С чем пожаловали?       Юнин быстро опускает глаза, чтобы не выдать смущения. Затем делает шаг вперёд и неуверенно останавливается напротив его стола.       — Мне нужна… консультация. По рабочему вопросу.       — По рабочему? Интересно, — Тэхён, кажется, приятно удивляется. В одно мгновение отбрасывая все свои дела, он поднимается с кресла и обходит свой стол, облокачиваясь о его передний край бёдрами. — Слушаю вас.       — Господин Чо поручил мне подготовить анализ по облицовочным материалам для балетной школы, — глядя в пол, неуверенно лепечет Юнин, спустя секунду находя таки в себе силы поднять на Тэхёна глаза. — Я… посмотрела документы, но не уверена в некоторых характеристиках. Хотела бы уточнить.       — Не уверена? — Тэхён лукаво щурит глаза. — И сразу ко мне? Других специалистов нет?       — Я подумала… — Юнин крепче сжимает планшет, — кто, как не ты, разбирается в этом лучше всех.       Тэхён самодовольно улыбается и складывает руки на груди.       — Значит, решил-таки Минсук нагрузить тебя серьёзным делом… — он качает головой и вдруг отталкивается бёдрами от стола. — Идём. Объяснишь, что к чему.       Мужчина жестом указывает на диван в центре кабинета. Юнин сдержанно кивает и проходит к кожаной софе, присаживается, и, когда Тэхён садится рядом, она аккуратно протягивает ему планшет.       — Здесь все предложения. Я пыталась сама разобраться, но… — она заминается, чувствуя, как странно просить Тэхёна о помощи после всех их разговоров и её массовых истерик. — В некоторых моментах не уверена.       Тэхён берёт планшет и начинает листать слайды, сосредоточенно глядя в экран. Несколько минут он молчит, внимательно изучая таблицы и чертежи. Потом, слегка кивая, начинает говорить спокойно, но чётко:       — Вот этот подрядчик – скорее всего, выбивает цену за счёт сокращённого срока, но смотри: технические показатели ниже, чем у второго. А этот – лукавит. Эти материалы хороши для частных домов, но не выдержат нагрузку высотного комплекса. Плюс, посмотри – энергоэффективность здесь ниже, чем в предложении второго. А здесь, — он проводит пальцем по экрану, — эти материалы хороши, но сложны в монтаже. На вашем типе фасада это приведёт к перерасходу времени и средств, — останавливается и косится на Юнин. — Поняла? — Та молча кивает, а Тэхён продолжает, ещё более вдумчиво комментируя каждую строчку, на ходу предлагая, как можно структурировать сравнительную таблицу, чтобы и Минсук увидел нужный результат, и ей самой было легко и понятно.       — Ещё… ещё вот тут, — Юнин нерешительно забирает у мужчины электронное устройство, открывает другой файл и возвращает планшет обратно Тэхёну в руки. — Мне нужно понять, какие из этих материалов лучше использовать для фасадов танцевальных комплексов. Но… в описаниях столько специфики: коэффициенты теплопроводности, влагоустойчивость, срок эксплуатации… Я не уверена, какие параметры важнее.       Тэхён толкается языком в щёку и щурит глаза. На его лице появляется сосредоточенность – та самая, профессиональная. Юнин сидит рядом, почти вплотную. Она наблюдает, как Тэхён что-то чертит на планшете, как его пальцы уверенно скользят по экрану, как легко он объясняет то, что ей казалось невозможным уложить в голове. Каждое его движение – спокойное, размеренное. Он абсолютен в своей стихии. И в какой-то момент она перестаёт вслушиваться в слова. Внимание переключается. Она скользит взглядом по его идеально очерченному профилю: ровный нос, напряжённая челюсть, слегка прищуренные глаза. Она чувствует, как от него исходит лёгкое тепло. И запах – едва уловимый, но такой знакомый. Сандал, немного мускуса. Юнин неосознанно вдыхает этот аромат глубже: она хочет не вчитываться в цифры на экране, не разбирать схемы. Она хочет наклониться к Тэхёну ближе. Почувствовать его тепло, его уверенность, его запах прямо на своей коже. Хочет потеряться в этой близости, забыть про проекты, правила, паузы. Но вместо этого только сжимает пальцы, заставляя себя снова посмотреть на планшет. Будда, почему он так близко? Почему этот человек так опасно легко заставляет её забывать обо всём?       — Смотри сюда, — в приказном порядке велит девушке Тэхён и разворачивает планшет так, чтобы они оба могли видеть экран. — Вот здесь у тебя указано три варианта. Первое – композитные панели. Да, они дешевле, легко монтируются, но через пять лет цвет начнёт выгорать, а замена обойдётся дорого. Второе – керамогранит. Дороже на старте, но служит десятилетиями. Видишь? — Тэхён терпеливо объясняет ей всё: каждую цифру, каждую характеристику.       — А что насчёт ветровой нагрузки? — решает уточнить у него Юнин, да ещё и с таким видом, словно разбирается во всех сферах строительства. — Я читала, что в проекте уже закладывали определённые расчёты, но… я не понимаю, как они соотносятся с этими данными. — В ответ на её вопрос Тэхён улыбается уголком губ, берёт со столика напротив один из своих черновиков, кладёт тот на колено и чертит что-то ручкой.       — Ветровая нагрузка важна, конечно. Но в вашем случае, учитывая этажность центра и его местоположение, за основу взят стандартный показатель. Вот здесь, — он что-то черкает в блокноте, — важнее учитывать вес материала. Керамогранит тяжелее, поэтому придётся усиливать конструкцию. Но он компенсируется долговечностью, — объясняет ей Тэхён относительно доступным языком, а Юнин, ловя себя на мысли, что совершенно увлеклась, задаёт ему ещё один вопрос:       — А что насчёт шумоизоляции? — она нервно сглатывает. — Для центра города это ведь тоже важно?       — Уже даже думаешь как настоящий проектировщик, — Тэхён улыбается и снова берёт в руки планшет. — Да, это тоже параметр. Металлические панели хуже справляются. Если бы я был на месте Минсука, я бы выбрал вот это, — он тычет пальцем в третий вариант, — экологичный бетон с шумоизоляционными прослойками. — Юнин записывает всё. И только через минуту осознаёт, как близко они с Тэхёном сидят. Как иногда его плечо едва касается её, и как соприкасаются их колени. В какой-то момент она отрывается от экрана и ловит его взгляд. — Всё ясно?       Юнин кивает.       — Да. Спасибо.       — Ну вот, не так уж и страшно просить меня о помощи, верно?       — Верно…       Тэхён в привычной манере облизывает губы и отдаёт Юнин планшет. Когда она забирает своё и нарочно старается больше не смотреть на него, он ухмыляется уголками рта и подаётся ближе.       — Не переживай. Всё это легко освоить. Просто нужно время. В следующий раз – сама всё сделаешь. Хотя, конечно, приятно знать, что я – по-прежнему самый компетентный источник информации для тебя.       Юнин не отвечает. Чувствует бегающие по спине мурашки и… теряется. В кабинете – тишина. Только ровное, размеренное тиканье настенных часов и едва слышное дыхание. Они сидят рядом, слишком близко. Настолько, что Юнин дышит не кислородом, а его парфюмом, который стал для неё приятнее и любимее любых духов, какие только существуют на планете. Настолько, что стоит ей чуть повернуть голову – и между ними не останется и пары сантиметров. Тэхён смотрит прямо на неё. Спокойно, внимательно.       — Юнин, — чуть тише обычного произносит он её имя. Юнин нерешительно поворачивает к нему голову и тут же жалеет об этом. Хочется просто… закрыть глаза и позволить себе сделать глупость. Хотя бы на мгновение. Хотя бы сейчас.       — Тэхён.       Секунда. Другая. Никто не двигается.       — Юнин.       — Тэхён…       Пауза тянется, как натянутая струна. Тэхён медленно подаётся вперёд, и Юнин, будто загипнотизированная, не отводит от его лица глаз. Её пальцы невольно стискивают край планшета. Она ловит его дыхание, улавливает этот знакомый аромат – и что-то внутри неё окончательно ломается. Она прикрывает глаза. Потому что устала бороться. Потому что, чёрт побери, именно здесь, именно так он – её самая сильная слабость. Потому что после всех этих месяцев, пауз, обид и споров она всё равно хочет чувствовать его губы. Потому что с ним и его поцелуями всё равно легче дышится.       Юнин не шевелится. В глазах Тэхёна – вопрос, на который у неё нет ответа. Её сердце бьётся в такт тиканью часов, отсчитывающих последние секунды до падения. Его губы приближаются, и она видит в них всё: обещания, которые он не сдержал, ночи, когда он молчал. Затем Тэхён накрывает её колени правой ладонью, судорожно сглатывает и уже практически целует, однако в последнюю секунду Юнин отворачивается. Его дыхание задевает её щёку – горячее, прерывистое, рука замирает на её бёдрах, обтянутых узкой юбкой, а пальцы сжимаются в кулак, будто ловя невидимую нить, которую она только что нарочно оборвала.       — С тех пор, как ты начала работать с Минсуком… тебя стало мало, Юнин, — нежно шепчет девушке на ухо Тэхён, томно прикрывая веки и позволяя себе в эту самую секунду просто наслаждаться её запахом: шампунь с яблоком и мятой, бальзам для волос с кокосом и миндалем, крем для рук с ароматом персика, гигиеническая помада со вкусом клубники, одежда после свежей стирки, а ещё её кожа, что благодаря всем этим средствам сама по себе пахнет чем-то чистым и сладким. — Ты практически не появляешься в офисе, а даже когда появляешься, сразу же убегаешь, и мне это не нравится.       — Но… ты же сам не был против того, чтобы я работала с ним, — взволнованно напоминает Юнин. — Более того, если помню, даже одобрил, — сглатывает напряжённым горлом, и тогда Тэхён накрывает её левую щёку ладонью, проводя подушечкой большого пальца под её левым глазом.       — Я не был против, потому что знаю, что Минсук – надёжный человек. Но я не готов делить тебя с ним. Ни с ним, ни с другими. Ни в рабочих вопросах, ни в каких-либо ещё, — опускает правую ладонь по женской шее ниже и останавливает ту на её декольте, на котором красуется кулончик в виде золотого ангелочка. — Меня это раздражает, Пак Юнин. Раздражает, что тебе хватает времени на всех, кроме меня. Ты можешь работать с кем угодно и где угодно. Но я привык, что когда мне нужно – ты всегда рядом.       Юнин опускает голову. Мысленно выстраивая барьеры и убирая от своей груди мужскую руку. Потому что если она сейчас даст слабину – снова прогнётся.       — Наверное, пора отвыкать, — спокойно говорит она и всего на миг позволяет их с Тэхёном глазам пересечься. Где-то в глубине разума шальная мысль цепляется за привычное: «Будда, будь милостив. Не дай мне снова привыкнуть к тому, от чего потом будет больно». Аккуратно забирая планшет, Юнин не дожидается, что Тэхён скажет ей в ответ, а просто встаёт с дивана. — Спасибо за помощь, господин Ким, — спокойно кланяется ему и уходит, оставляя за собой тишину и запах своего персикового крема для рук, которым Тэхён дышит ещё долго после того, как дверь закрывается с другой стороны.       …       Когда воспоминание заканчивается, Юнин всё ещё сидит за своим столом. Лицо горячее, пальцы дрожат. Она будто снова ощущает все эти запахи. Персик, сандал и остаток сдержанной злости. И это ведь было всего неделю назад. Неделю. А кажется – другой жизнью. Тогда она ещё не решила взять три дня. Тогда она всё ещё позволяла себе сидеть с ним рядом. Тогда он всё ещё прикасался к ней, говорил шёпотом. А теперь… Теперь между ними стена. Невидимая. Хрупкая. Но смертельно настоящая. Юнин медленно выдыхает и вновь смотрит на экран ноутбука. Прокручивает вниз. Возвращается к документам. Старается сосредоточиться. Но воспоминание уже поселилось внутри неё. Тлеет, как уголёк, от которого всё внутри ноет. Ей же казалось, что будет легче. Что если отойти на шаг – станет яснее. Что если взять паузу – эмоции утихнут. Но они не утихают. Они просто… затаились. Чтобы взорваться месяцем, а, может, и годом позже.       Курсор на экране мигает монотонно, раздражающе. Юнин трёт висок. Всё – хватит. Работа не идёт. Ни мысли, ни пальцы, ни внимание. А главное – кофе кончился. Тогда она берёт кружку – белую, с еле заметным сколом у края, ту самую, из которой всегда пьёт в BCHO. Поднимается. Каблуки тонко и чётко отстукивают ритм по мраморному полу. Щёлк-щёлк-щёлк. Каблуки всегда придают уверенности. Она поднимается на несколько этажей выше, туда, где комната отдыха поуютнее и кофемашина помощнее. На автомате пересчитывает ступени, прижимает кружку к груди. И думает. О нём, конечно. Три дня без Ким Тэхёна. Первый из них она уже тихо прокляла. А впереди ещё два. И каждый будет хуже предыдущего, если он продолжит делать вид, будто её не существует. Но ведь именно этого она и хотела, верно? Именно этого требовала. Хочу стать для тебя пустым местом. Будто меня не существует. Ну вот. Сбылось.       Юнин сворачивает в коридор, чашка в руке холодная, шаг уверенный, взгляд рассеянный – и вдруг замедляется. Сердце спотыкается где-то на втором ударе. Потому что вот он. Идёт ей навстречу. Не один. С кем-то – мужчина, судя по бейджу, инженер или проектный аналитик. Тэхён что-то говорит ему, его пальцы жестикулируют – те самые, что трогали её ещё вчера. Юнин замирает на миг, останавливается. Они идут чуть сбоку. Не прямо на неё, а по диагонали. Но достаточно близко. Юнин уже собирается улыбнуться. Уже хочет поднять глаза, может быть, кивнуть. Может, даже тихо сказать «Здравствуйте». Просто чтобы напомнить о себе. Просто потому что скучает. Но Тэхён не смотрит. Совсем. Не ведёт ни бровью. Ни одним движением не показывает, что видит её. Будто проходит мимо прозрачной стены. Будто она – не человек. Будто её нет.       Он разговаривает, чуть улыбается в ответ своему собеседнику. Уходит. Даже не оглядывается. Юнин останавливается. Делает вид, что смотрит на табличку рядом с дверью, будто ищет нужный кабинет. Но в висках гудит. А внутри что-то мягко трескается. Он делает всё правильно. Ровно то, что она просила. Не подходить. Не говорить. Не видеть. Три дня. Только теперь, когда Тэхён действительно её не видит, ей становится ужасно, до скрежета зубов обидно. Словно кто-то с силой захлопнул дверь перед её носом. Словно её существование оказалось настолько неважным, что его можно выключить – в один клик. И тогда Юнин продолжает идти. Кофемашина уже рядом. Чашка дрожит. Внутри будто ком: глухой, душный, как от слёз, которые не собираются выходить наружу. Только давят изнутри. Она наливает кофе. Медленно. Механически. Вдыхает аромат кофейных зёрен. Не чувствует вкуса. И думает: «А если бы он всё-таки посмотрел?»… Но он не посмотрел. И это, чёрт побери, самое худшее из всего возможного.

* * *

      Апартаменты Юнджи – как страницы из журнала Architectural Digest, только с душой. Высокие потолки, панорамные окна с видом на половину Сеула, натуральный камень, мраморные поверхности, благородные текстуры и мягкий свет, льющийся из дизайнерских светильников. Здесь нет ни одного случайного предмета – всё либо винтаж, либо ручная работа, либо настолько дорогой функционализм, что даже стул кричит: «Эта женщина знает, чего хочет». Гостиная – просторная, с ковром от CC-Tapis, диваном от Minotti, стойкой с винилом, на которой сейчас неспешно играет James Blake. Юнджи сидит прямо на ковре, облокотившись на диван локтем, с планшетом в руках и стопкой распечатанных лукбуков рядом. На ней белая шёлковая рубашка и пижамные брюки в приглушённую полоску, волосы собраны в небрежный пучок. Без макияжа, без поз – просто дома, и всё равно выглядит, как икона эстетики «бизнес и балет».       На экране планшета – будущие поступления в её шоу-рум – The Maison Cabinet. Магазин, о котором говорят шёпотом все модные редакторы и digital-стилисты Сеула. The Maison Cabinet – не про лейблы. Это не Gucci, не Balenciaga. Это Ka-Hee Archive, Mossi Studio, Peter Do, Amomento, Commission, Lemaire, Hyein Seo, а рядом – с десяток малых брендов, которые существуют всего по 3–5 экземпляров на линейку. Некоторые вещи она заказывает из Японии, некоторые – из Копенгагена или Тбилиси. Всё – нишевое, независимое, уникальное. Клиентки – актрисы, музыканты, инфлюенсеры и обеспеченные жёны, которым хочется иначе.       Юнджи делает заметки – что оставить, что отсеять, какой лот нужно срочно заменить, пока не поздно. Она сосредоточена, но взгляд всё чаще цепляется не за одежду, а за лица моделей. Усталость от красивых вещей нарастает, как лёгкий зуд. Иногда ей хочется чего-то… более живого. В этот момент в гостиную врывается Сонкён – её подруга. Та самая, которую невозможно не заметить: распущенные волосы, оверсайз-толстовка с принтом кота-астронавта, в руках – две кружки с кофе и тарелка с крошками от чего-то явно вкусного.       — Я поклялась себе больше не лезть в твой шоколадный кекс… — говорит она, усаживаясь рядом на пол, — …и вот опять. Прости. Ты либо перестанешь его покупать, либо смиришься с моим желудком как с частью своей судьбы.       Юнджи поднимает на неё взгляд и криво усмехается:       — Ты не желудок, ты преступление с ложкой.       — И всё же ты меня любишь, — усмехается Сонкён, протягивая Джи одну из кружек.       — Иногда. Когда ты не доедаешь мои десерты. Или хотя бы оставляешь записку, что доела.       — Могу оставить: «Спасибо, было вкусно. Жди повторения».       Они обе смеются. Юнджи делает глоток кофе, откидывается на локоть и устало выдыхает.       — Посмотри, — она переворачивает планшет к Сонкён. — Hekate Atelier из Парижа предложили новый капсульник. Я в раздумьях. Это красиво, но… продаётся только в упаковке из двадцати комплектов, а мне нужно максимум шесть. Остальное будет лежать.       — Ну, если всё будет лежать, — Сонкён делает вид, что вникает, потом театрально морщит лоб: — ты всегда можешь устроить показ с одним зрителем. Например, мной. Я готова жертвовать собой ради моды. Хотя бы раз в неделю.       — Когда ты рядом, моя жизнь – это постоянный концептуальный перформанс, — Юнджи закатывает глаза, но всё равно улыбается.       — Зато не скучно.       Джи кивает в ответ. Действительно – не скучно. Сонкён – её глоток воздуха. Без фильтров, без оглядок, без деловых переписок. С ней можно смеяться, залипать на мемы, устраивать спонтанные дегустации мартини и выть под лирику Хёрин, лёжа на ковре в трениках.       Сонкён делает ещё один глоток кофе, листает лукбук на планшете и вдруг лениво спрашивает:       — Ну и что у тебя было вчера? Опять селебы в шоу-руме?       Юнджи кидает на неё взгляд, в котором читается: «Ты щас упадёшь», и совершенно невозмутимо отвечает:       — Ко мне вчера заходила жена президента.       — В каком смысле жена президента? — Сонкён зависает с кружкой у рта. — Президента чего?       — Южной Кореи, — хмыкает Юнджи. — Ким Чжонсук. Вся в белом. С охраной. С советницей. Без предупреждения. Как будто просто решила: «Сегодня хочу что-нибудь независимое и очень стильное». — Сонкён уставляется на неё с искренним ужасом:       — Подожди. Подожди. Подожди. Ты хочешь сказать, что первая леди в реальной жизни ногами зашла в твой шоурум? — округляет глаза она.       — Ну… — Юнджи стеснительно улыбается, — технически, она не зашла, а вошла, как будто у неё appointment в небесной канцелярии. Осмотрелась. И знаешь, что выбрала?       — Пожалуйста, не говори ханбок из латекса.       — Почти, — улыбается Юнджи. — Она купила пальто от Mossi Studio и клатч из переработанной кожи от Vuelta. Сказала, что поддержка малых брендов – это часть её миссии. А ещё – что ей нравится, что у нас, как она выразилась, «нет брендинга ради брендинга».       — О, Будда, — Сонкён с шумом опускает кружку. — Ты теперь должна повесить табличку: «Тут одевается жена Муна». Или сделать футболки. Или вообще переименовать шоу-рум в The Presidential Cabinet.       — Ага, конечно, — Юнджи иронично смотрит в потолок. — А потом нас закроют за несанкционированное использование высоких лиц.       — В любом случае… ты на шаг ближе к мировому господству. У тебя уже есть модная полиция, теперь есть и политическая поддержка.       Юнджи устало улыбается. Но где-то глубоко внутри ей приятно. Не от статуса гостьи, а от того, что её дело – правда что-то значит. Не просто наряды. Не просто вещи. А голос в модной тишине. Она вздыхает, протягивает руку к столу за блокнотом, как вдруг вспоминает:       — А, Сони… можешь, пожалуйста, принести мне коробку из шкафа в коридоре? Та, что с тканевыми сэмплами. Я хотела посмотреть подборки для осенней линейки. Она сверху должна стоять, под белым пледом.       — Легко, босс, — отдаёт честь Сонкён, поднимаясь и натягивая шлёпанцы. — Надеюсь, она не весит как твой моральный багаж.       — Она легче. Но не обещаю, что менее депрессивная.       Сонкён скрывается за дверью и копается в коридорном шкафу. Через минуту возвращается с коробкой в руках – картонная, квадратная, размером двадцать на двадцать.       — Вот, нашла. Та, что сверху, была закрыта пледом. Ты говорила – сверху.       — Спасибо, — кивает Юнджи, подтягивая коробку к себе. Приоткрывает крышку… И замирает. Внутри – не тканевые сэмплы. Внутри – жизнь, которую она так упорно вычёркивала из себя весь последний месяц. Сотни фотографий. Рассыпанные, наполовину запутанные в тонкой ленте, местами уже потёртые по углам. На всех – они. Она и Тэхён. На пляже. В отеле в Париже. На даче его семьи. В машине. В кабинете. В аэропорту. Смешные селфи в ванной. Чужие кадры с фотовечеринок. Размытые, случайные, без фильтров. Влюблённые. По-настоящему. До предела.        Сонкён, видя выражение лица Юнджи, отходит на шаг. Последняя медленно достаёт верхнюю фотографию. Там Тэхён в старом, сером, оверсайз свитере, с чашкой кофе в руках, с поджатыми коленями, смеётся, уткнувшись в её плечо. Она точно помнит этот день. И точно знает, что не готова его вспоминать.       — Будда… — шепчет она, — я же просила себя выкинуть всё это…       — Я думала, ты просто хотела спрятать, — осторожно говорит Сонкён, сглатывая. — Я же тогда помогала тебе. Ты сказала: «Спрячь подальше, чтобы не видеть». Я думала, что ты…       — …что я справлюсь, да? — горько усмехается Юнджи, не отрывая взгляда от фотографий. Сонкён опускается рядом, тихо, почти на цыпочках.       — Джи… ты же сама его отпустила. Ты не была счастлива. Ты сказала, что так будет лучше.       — Я и правда так думала, — Юнджи обнимает колени и упирается в них лбом. — Я думала, что смогу продолжать строить карьеру, заняться шоу-румом, наконец-то начну жить своей жизнью. Без постоянного ожидания, без чужих теней, без компромиссов. Но я не знала, что… даже когда он уходит, то всё равно остаётся внутри. Каждый раз, когда я закрываю глаза – я слышу его смех. Даже когда я выбираю одежду для новой линейки – я ловлю себя на мыслях: «А понравилось бы ему это пальто?…».       — Может, это нормально? — Сонкён утешающе гладит её по спине. — Мы же все – из прошлого. Оно ведь не выключается по кнопке.       — Я просто… даже если мы больше не вместе. Даже если у него уже другая. Я не хочу сидеть среди этих чёртовых фото и ждать, когда пройдёт… — Юнджи хватает горсть снимков, прижимает их к груди и жмурит глаза: — А оно не проходит, Сонкён, не проходит…       Фотографии рассыпаны по ковру, как выброшенные карты Таро: все говорят об одном и том же. О нём. Сонкён не мешает. Она просто рядом. Понимает, что сейчас Юнджи нужна пауза, чтобы прожить это снова. Очередной виток. Очередной внутренний надлом.       — Знаешь, — Джи говорит хрипло, словно слова выдираются из груди, — когда он ушёл… он не просто ушёл. Он сказал, что никогда меня не любил. Что любил только одну – её. Эту… эту девочку, которую я терпеть не могу. Потому что когда он был со мной, она по-прежнему была в его голове. И я… — она всхлипывает, сжимает ладонями виски, — я поклялась себе, что забуду его. Что я выжгу это из себя до последней молекулы.       Сонкён смотрит на подругу с тревогой, но молчит.       — Но он же потом позвонил, — Юнджи переходит почти на шёпот. — Сказал: «Нам нужно поговорить». Я согласилась. Потому что дура. Потому что всё ещё люблю. Я сидела напротив него. Слушала. И всё. Мне хватило одной минуты, чтобы понять, что я не готова его отпустить. Я бы, чёрт возьми, снова согласилась быть на втором плане, лишь бы он остался. — Она закрывает глаза. Губы дрожат. — После того дня, когда он меня бросил, я сделала единственное, что могла: попросила отца продать кому-нибудь свою долю акций в холдинге Тэхёна. Кому плевать на будущее его компании. Кто сделает ему больно. Очень больно. Я хотела его стереть. В порошок. Хотела, чтобы он почувствовал хоть часть той боли, что оставил мне. Потому что я не просто осталась одна. Я осталась ни с чем. Даже без уважения к себе.       Юнджи всхлипывает. Пальцы трясутся. Фото в руках дрожат.       — И знаешь, что самое отвратительное? Я до сих пор надеюсь, что он вернётся. Что однажды позвонит и скажет: «Я ошибался». Что поймёт, как я его любила. Как всегда старалась быть для него идеальной. Как затыкала свою ревность. Как смирялась с его молчанием. С его холодом. С этой вечно присутствующей в его жизни тенью по имени Пак Юнин…       Сонкён осторожно тянется к ней, чтобы обнять, но Юнджи вдруг кладёт фотографии обратно в коробку. Ровно. Аккуратно. Как будто сдержанность – её единственное оружие.       — Но сегодня… — она сглатывает напряжённым горлом и берёт в руки телефон. — Сегодня, видимо, я всё-таки снова начинаю сходить с ума.       — Джи… что ты делаешь? — пугается Сонкён.       — Звоню отцу, — спокойно, почти ледяным тоном отвечает Юнджи, заходя в раздел с контактами и попутно вытирая слёзы. — Пусть не продаёт акции. Не сейчас. Я передумала.       — Почему? — всё ещё не понимает Сонкён. Юнджи молчит, медлит всего секунду, прежде чем нажимает на «Вызов» и подносит сотовый к уху. Сердце колотится так, будто она не звонит родному человеку, а делает шаг в пропасть.       — Потому что я не знаю, что больнее: уничтожить его… или всё ещё хотеть его назад.       Гудок. Гудок. Щелчок соединения.       — Папочка… — голос дрожит. Слишком дрожит. Юнджи тут же ещё сильнее прижимает телефон к щеке. — Папочка… алло?       — Доченька? — голос Гюнгсуна мгновенно становится встревоженным. — Что случилось? Ты в порядке? Ты здорова? Где ты?       — Я дома, всё хорошо… просто… — Джи делает резкий вдох, прикусывает губу, чтобы не зареветь прямо в трубку. — Я хотела спросить. По поводу акций. Тех, что в ВСНО. Ты… ты уже продал их?       Секунда тишины.       — Почти, — отзывается мужчина. — Я как раз на связи с Хан Джинхёком. Отличный вариант. Он давно положил глаз на BCHO. Мы выставили наши условия – он согласен. Сделка будет закрыта до конца следующей недели.       — А он… он же из SunWorld Capital, да? — Юнджи стирает слезу тыльной стороной ладони, глядя на фотографию, где Тэхён спит, уткнувшись лбом в её плечо.       — Да. Именно, — подтверждает господин Мин. — У них агрессивная модель управления. Они влезают, душат старую команду, ставят своих людей, перекраивают структуру, размывают ценности. Прекрасно. Для нас – выгодно. Для Тэхёна – катастрофа. Я же знаю, как ты страдала, и…       — Папа, — перебивает отца Юнджи. — Не делай этого. Не продавай…       На той стороне снова повисает гробовая тишина.       — Что?       — Пожалуйста. Просто… не продавай им. Ни сейчас. Ни потом. Я передумала, — лепечет Джи.       — Подожди. Ты что, опять… Он тебе позвонил? Что он тебе наговорил? Юнджи, этот человек…       — Он ничего мне не говорил. И не позвонит. Всё уже… давно. Просто… я не хочу, чтобы ты этим занимался. Эта сделка… это не то, чего я хочу.       — Но, Джи… — Гюнгсун явно растерян. — Я думал, ты хочешь… восстановить справедливость. Я делаю это ради тебя. Ты сама меня просила. Я не понимаю… что изменилось?       — Я тоже не понимаю, пап, — Юнджи жмурит глаза, судорожно облизывает губы и тяжело выдыхает. — Просто… я увидела его лицо. И своё. На одной из фотографий. И поняла, что… ненавидеть его – это тоже невыносимо. Это всё ещё слишком… живо. Во мне. Я не знаю, как объяснить. Просто, пожалуйста. Не превращай это в войну. Не для меня.       — Джи… Ты уверена?       — Нет, — честно отвечает отцу Юнджи, бросая взгляд в окно. — Но я не хочу, чтобы в один прекрасный день он узнал, что я всё это время только и делала, что гадила ему. Исподтишка, да и не только… Это не про прощение. Это про то, чтобы не быть… такой мстительной.       — Хорошо, — спустя несколько секунд соглашается Гюнгсун. — Я отменю сделку. Пока. Ради тебя. — На той стороне вновь воцаряется тишина. — Знаешь, Джи… если честно, мне эти акции и даром не сдались, — наконец признаётся он. — Это был исключительно… жест ради тебя. Честно говоря, я бы с радостью от них избавился. Это не мой бизнес. Я вообще в эту архитектуру – как в ядерную физику.       Юнджи усмехается сквозь слёзы. Голос отца, этот его ворчливо-добродушный тон, всегда способен её немного собрать и рассмешить.       — Тогда… продай их обратно Тэхёну.       — Кому? — чуть приподнимает голос мужчина. — Тэхёну?       — Да. Ему. Пусть сам распоряжается. Эти акции должны быть у него. Не у какого-то чужака, не у агрессивного инвестора… — Юнджи проводит рукой по лицу, словно стирая остатки истерики. — Скажи ему, что это… что это… я убедила тебя. Что я попросила не сливать эти акции кому попало. А точнее – вернуть их ему. Он должен знать это.       На другом конце линии снова повисает пауза. А потом – изнурённый вздох, почти с улыбкой.       — Вот ведь… — господин Мин иронично фыркает. — Ну ладно, дочка. Убедила. Я выйду с ним на связь, как только смогу. Скажу, что инициатива – твоя. Надеюсь, он оценит.       — Спасибо, папочка, — Джи благодарно улыбается.       — Твоя жизнь – твой выбор, Юнджи. Но если он когда-нибудь снова сделает тебе больно – знай, я продам эти акции самому дьяволу. И сделаю это с удовольствием. Поняла меня?       — Поняла, — облегчённо выдыхает Юнджи, глядя на фото, где Тэхён целует её в висок. — Именно поэтому ты у меня самый лучший.       Они ещё пару секунд молчат, будто не хотят вешать трубку. Но в конце концов Юнджи отключается, кладёт телефон на ковёр и берёт в руки первую попавшуюся фотографию. Смотрит. И всё, что чувствует, – это щемящая, острая, почти физическая тоска. Она отпустила его, позволила ему уйти тогда не потому, что разлюбила. А потому что, наверное, любит слишком сильно. И слишком по-настоящему, чтобы мстить.       — Ну вот, — лениво говорит Сонкён, делая глоток кофе. — Хотела стереть мужика с лица корпоративной земли… а теперь отдаёшь ему обратно контрольный пакет. Прям бизнес-роман века. Назову его «Акции любви».       — Очень смешно, — Юнджи косо смотрит на подругу из-под сведённых к переносице бровей.       — Я стараюсь. Ну а что? Всё равно же хочешь его, — констатирует Сонкён. — Хочешь же?       Юнджи опускает взгляд в пол, сжимает в руках фотографию, прочищает горло, как компромат на саму себя, и тихо, честно, почти с болью:       — Конечно хочу.       — Так верни. В чём проблема? — Сонкён присаживается на пуфик, поджимая ноги.       — В том, что он влюблён в эту… в эту… Юнин… Будда, даже её имя какое-то… провинциальное. Ю-Нин. Пф-ф. Звучит как средство от простуды. «Юнин-Форте. Облегчает симптомы слабости, зависимости и неуверенности», — усмехается Юнджи и всплескивает руками. — Он по ней с ума сходит, Сони. Она морщит лоб – он в обмороке. Она вздыхает – он заказывает ей билеты в Париж. У неё паника – он, небось, лезет с благовониями и чаками. А я? — Джи запихивает фотографии обратно в коробку, словно пряча улики своей слабости. Сонкён пожимает плечами. — Ну и что мне делать? Как мне его вернуть? Я же не могу заставить его полюбить меня. Но, может, я могу… ну, воздействовать на него как-то? Психологически. Или шантажом. Или… ну, ты понимаешь. У меня ведь должны быть рычаги. Он же не святой.       Сонкён улыбается так, как улыбаются только те, у кого в голове родилось три идеи и ещё две на подлёте.       — Во-первых, давай не будем ворошить кладбище, если ты не уверена, что готова к зомби-апокалипсису. Во-вторых – конечно, у тебя есть рычаги.       — Какие? — с надеждой спрашивает Юнджи.       — Ты – бывшая. Это уже половина власти. У тебя есть фотки. Воспоминания. Эмоциональная привязка. Он тебя знает. Ты не ноунейм из бухгалтерии. Он помнит твоё тело, голос, вкус твоего варенья из роз – ну, ты поняла. Просто нужно напомнить ему, кто ты. Кто вы. Сделать так, чтобы он начал сомневаться. А сомнение – враг любви, — разъясняет Сонкён.       — Ты хочешь, чтобы я влезла в их отношения?       — Я хочу, чтобы ты перестала быть просто красивым эпизодом и снова стала частью его жизни, — передёргивает плечами Сонкён. — Начни с нейтрального контакта. Позвони. Пригласи на кофе. Притворись, что хочешь мирно закрыть страницу. Он придёт. Он всегда приходит, когда кто-то просит поговорить. А дальше – ты знаешь, как играть.       Юнджи молчит, взгляд опущен. Потом вдруг тихо улыбается. Не уверенно, но с явным подтекстом.       — Значит, просто… напомнить, кто я?       — Сделай так, чтобы он вспомнил, как сильно скучал по тебе, когда ещё не знал, что скучает.       — Это неплохая идея, — произносит Юнджи спустя минуту, всё ещё глядя в пол. — Может, я и правда так сделаю. Позвоню. Напомню ему, какая я. Хотя бы попытаюсь. — Она вздыхает. Тяжело. С каким-то заранее заложенным в сердце разочарованием. — Но если он пошлёт? Или скажет своё фирменное: «У меня очень много дел»? А у него ведь всегда много дел. Особенно когда надо сбежать от чего-то неудобного. Или кого-то. Я же знаю, Сони, если перед ним встанет выбор: я или эта… он даже не подумает. Просто пойдёт к ней, потому что она у него вызывает какие-то… сопли. Рефлексы. Я не знаю. — Юнджи откидывается назад и смотрит в потолок. — Ну и что тогда? Какие есть варианты, если мы убираем условно мирные методы?       — Ты уверена, что хочешь это обсуждать?       — Я не уверена ни в чём, — устало говорит Юнджи. — Кроме одного. Я его хочу. А она – заноза, которой не должно быть с ним рядом.        — Хорошо, — отвечает Сонкён. — Давай вспомним, что ты уже пробовала. Расскажи для протокола.       — Слухи, — вздыхает Юнджи. — Я плела мелкую сеточку: о её прошлом, об их отношениях с Тэхёном, когда она была несовершеннолетней. Что она себя слишком вольготно ведёт, лезет в проекты, хотя некомпетентна. В первое время сотрудники шептались, но быстро перегорели. Некоторые даже начали её защищать, как бедную девочку, которую все травят. Противный эффект, скажем так, — Джи вяло дёргает плечом. — А Тэхёну, разумеется, было абсолютно пофиг. Он, похоже, вообще считает, что эта сопля – его маленький герой. Что бы она ни сделала – всегда найдёт ей оправдание.       — Дальше.       — Дальше я пыталась выйти на Чон Чонгука. Ну, того, из-за кого они с Тэхёном разошлись. Подумала, если найду его – может, он поможет. Или хотя бы сольёт какие-нибудь пикантные подробности. Но этого парня просто нет. Я проверила всё – базы, адреса, соцсети, даже знакомых журналистов подключила. Его нет ни в Сеуле, ни вообще в Корее. Уехал. Пропал. Исчез, как миленький.       — Значит, не вариант, — Сонкён качает головой. — А что насчёт… ну… карты с ребёнком?       — Ты думаешь, я не думала? — Юнджи дёргается, как от пощёчины. — Конечно думала. Сначала даже хотела рассказать. Мол, сделаю доброе дело, открою ему глаза. Он оторвётся от этой приторной святоши и поймёт, что она из себя представляет. Но… после того разговора в ресторане я поняла: что бы она ни сделала, он всё равно будет с ней. Он сам сказал это, почти дословно. Что нет такого поступка, после которого он от неё уйдёт.       Пауза. Тишина.       — Так что нет, я не собираюсь открывать её секрет. Это не сработает. Тэхён, наоборот, будет её ещё сильнее защищать. Типа: «Моя бедная девочка скрывала это, потому что боялась».       — Ладно, — кивает Сонкён. — Значит, слухи, бывший и ребёнок – исключаем. Тогда остаются: публичный скандал, компромат, или… деликатная атака на эмоциональную почву.       — Прекрасный выбор: как сломать мужчину тремя действиями, — Юнджи устало ухмыляется. Сонкён снова пожимает плечами.       — А ты как хотела? Война, так война.       — Я просто не понимаю, почему она. Что в ней такого? Она же… самая обычная. Ни тебе внешности, ни характера, ни харизмы. Слишком мягкотелая, слишком ведомая. Я рядом с ним была всегда достойным партнёром. А она – вечная ученица, жертва. Почему она, а? Я не понимаю!       Сонкён садится рядом и обнимает Джи за плечи.       — Потому что иногда мужчины хотят не ту, кто им подходит. А ту, кто смотрит на них, как на чудо. Ты была ему ровней. А она – его кумир.       — А я найду способ стать его чудом, — Джи сатирически усмехается и переводит взгляд на фотографии в картонной коробке. — Даже если для этого сначала придётся стать его кошмаром.

* * *

      Вечер ложится на город мягкой дымкой. За окнами мерцают огни, подсвечивая стёкла, словно кто-то разбрызгал золото по стёклам. Часы показывают 21:04. В квартире – тишина. Юнин сидит на кровати, закинув ноги на покрывало и облокотившись на мягкие подушки. На ней уютный розовый свитер и длинная, чуть мятая от сидения, такая же розовая юбка. Волосы распущены, а на губах – едва заметный блеск, который остался с утра. В руке – телефон, и на экране диалог в мессенджере с её мастером по ногтям. Я: Хеюю. Завтра есть место? Мне бы и ручки, и ножки, если можно. Педикюр тоже хочу! Лето началось – пора быть девушкой, а не енотом

Сообщение прочитано

MiаStyleNails печатает…

MiaStyleNails: Юнин, конечно есть. На 11:30 устроит? Свободно окно как раз на три часа. Сделаем красоту🌸

Я: Да! Спасибо. Спасательница ты моя💗 Уже думаю, какой цвет! Может, розовый неон?

MiaStyleNails: Неон будет огонь. У тебя пальчики красивые – любой цвет сядет шикарно

Я: Тогда неон – на руки, френч – на ноги, завтра в 11:30

MiaStyleNails: Классика всегда в моде. Записала!

      Юнин довольно улыбается. Скользит взглядом по экрану. А потом смотрит на свои пальчики. Шевелит ими и задумчиво хмурит лоб.       — Лето же, — бормочет она себе под нос. — Надо соответствовать. Не могу же ходить как студент первого курса… с облезшей эмалью.       Запись подтверждена, и телефон откладывается на прикроватную тумбу. Вместо него – в руки попадает тоненькая тетрадь и учебник. «Essential Grammar in Use». Красный словарик. Старенький, с пометками карандашом.       — Present Perfect… — хмурится Юнин. — Have/has + третья форма глагола… А почему не просто «прошедшее»? Почему обязательно have seen, а не просто saw?… — Она дёргает край одеяла и бурчит. — Будда, спаси, это какой-то английский с подковыркой. Уж корейский-то попроще будет. Хотя бы с глаголами… — вздыхает. Листает дальше. Читает примеры. Пытается запомнить, как правильно задать вопрос в Past Continuous. Упрямо записывает себе в блокнот:       «What were you doing when I called?». «I was watching TV».       — Ну конечно… а я бы ответила: «I was crying because I don’t understand your grammar»… — Но Юнин не сдаётся. Потому что хочет быть достойной. Хочет хоть как-то тянуться к Тэхёну – к его лёгкости, знанию языков, умению вести переговоры, быть на «ты» с иностранными клиентами. — Я хотя бы буду знать, где ставить артикль… — с вызовом говорит в пустоту комнаты, а потом, немного мягче, добавляет: — И смогу хоть что-то понять, когда он будет злиться по-английски…       Пальцы сжимаются на карандаше. Глаза бегают по строчкам. Юнин – в розовом, с английским учебником в руках и неискоренимым желанием становиться лучше. Она уже не просто читает правила – она их грызёт, будто те лично обидели её. Листает учебник, швыряет подушку, снова хватает карандаш. В комнате тихо, только часы в стороне тикают с упрямым ритмом. Щёлкает страницами, ставит себе галочки, пишет «зубрить» везде, где не понимает, и чуть не швыряет карандаш в стену, когда не может вспомнить третью форму глагола to write.       — Ну, напиши ты сам, write-wrote… — она зависает, — …writed? Нет. Написался, блин. — Юнин продолжает борьбу с грамматикой, будто в битве на выживание. — Articles again? A university… но an hour?! Да почему вы такие… не как люди?! — бормочет она, тыкая карандашом в страницу. — Was и were… кто вообще всё это придумал? — С каждой новой темой настроение всё кислее. Слова путаются, формы скачут, как попрыгунчики. Юнин хватает ластик, стирает написанное, снова пишет, потом снова стирает. — Будда, ну как вообще можно влюбиться в язык, в котором read и read пишутся одинаково, но читаются по-разному?! — она вскидывает руки и швыряет карандаш на тетрадь. — Я сдаюсь. Я – поражена. Разгромлена. Ментально уничтожена.       В этот момент дверь комнаты чуть приоткрывается. Сначала медленно, будто кто-то проверяет, не разозлилась ли мама на весь мир. Щёлкает ручка двери, и в комнату тихонько заглядывает Тэквон. Голова прячется за косяком, глаза большие, круглые.       — Мам… — тянет мальчик, — ты не против, если я… ну… просто с тобой побуду?       Юнин тут же бросает учебник в сторону подушки и счастливо улыбается. Вся злость на английский мгновенно испаряется, и она тянет руки к ребёнку.       — Конечно, маленький. Иди ко мне. Хочешь полежать рядом?       — Угу, — Тэквон кивает и, не теряя ни секунды, идёт по ковру босыми ножками в сторону Пак. В руках у него его любимый пледик с лисичками. Он быстро взбирается на кровать, плюхается рядом с Юнин, прижимается к её правому боку и кладёт голову ей на плечо. Потом зарывается носом в её кофту и бормочет: — Ты пахнешь кремом с персиком. И ванильками. Мне с этим легче засыпать.       Юнин усмехается и гладит его по голове. Тэквон замечает блокнот и учебник, перегибается, подбирает карандаш и щурит глаза.       — А что ты тут учишь? — интересуется он, с любопытством заглядывая в тетрадь. — Это же английский?       — Да, — вздыхает Юнин. — Я стараюсь. Но это просто кошмар какой-то. Я не понимаю, когда нужно was, когда were, и почему вообще нельзя говорить просто «было».       — I was, you were, he was, they were, — на автомате произносит мальчик. — Я так говорил с учительницей в Пусане. У нас были карточки и песенка.       — То есть ты хочешь сказать… ты всё это знаешь? — Юнин распахивает глаза. Тэквон важно кивает и хихикает, бадаясь ей в плечо.       — Ну… чуть-чуть. У нас была игра: если правильно скажешь глагол, можно съесть мармеладку. Я выигрывал почти всегда! — гордо заявляет ребёнок.       — Ну всё, — Юнин театрально падает на подушки. — Мой собственный сын знает английский лучше меня. Будда, забери у меня учебник и отдай мармеладки. — Тэквон хохочет, обнимает её покрепче и говорит, как взрослый:       — Не волнуйся, мам. Я тебе помогу.       После этого он ещё долго лежит и молчит, но в какой-то момент начинает ёрзать. Двигает ногами, поправляет пледик. Молчит. Потом аккуратно поворачивает голову к Юнин и с самым мирным, невинным голосом:       — Мам… а ты помнишь, как я говорил про ту машинку, которая прыгает и ездит по стенам?       — Помню, — Юнин прикрывает глаза.       — Она ещё светится. И там двери открываются сами! — Тэквон всё больше оживляется. — Её в рекламе показывали! Она может даже по потолку ехать. Ну почти. Если сильно постараться.       — Тэквон, — Юнин подозрительно поворачивает к сыну голову. — Мы с тобой уже покупали тебе в этом месяце… давай вспомним. Динозавра. Лего. Потом ту игру с картами и котом-детективом. И ещё мяч, потому что старый ты случайно запустил в собаку соседа.       — Ну… да… — вытягивает губы мальчик. — Но это совсем другое. Эта машинка… она же волшебная.       Юнин качает головой и, не вставая, тянется к своей сумке, лежащей на полу сбоку. Открывает кошелёк, заглядывает внутрь и замирает. Бумажек немного. Монет – ещё меньше. Она быстро прикидывает: продукты домой, обеды на неделю, проезд и, может быть, один латте. Машинку она может купить. Но тогда, скорее всего, будет жить на хлеб и йогурт. Грустный такой рацион – без игрушек, но и без ужина. Тогда она вздыхает, закрывает бумажник и убирает его обратно.       — Зайчик, давай сделаем так, — целует сына в макушку. — Мамочка получит зарплату на следующей неделе – и сразу тебе её купит. Хорошо?       — А что такое зарплата? — мальчик хмурит лоб. Юнин замирает на секунду, а потом улыбается.       — Это когда твоя мама так хорошо работает, что ей за это присылают деньги. Ну, как будто ей говорят «Спасибо» – только вместо «Спасибо» дают деньги, чтобы можно было всё покупать: еду, одежду, игрушки… и ту машинку, которая ездит по потолку.       Тэквон задумывается:       — А если ты работаешь особенно хорошо, тебе дают две машинки?       — Если я начну работать особенно хорошо, мне дадут отпуск, — Юнин добродушно смеётся и чмокает сына в лоб. — А его я точно потрачу на тебя. Только без потолков, ладно?       — Ладно. Подожду, — Тэквон кивает и снова прижимается к ней. — Но только потому, что ты – самая красивая мама в мире.       Они снова замолкают. Минута, другая, и Тэквон поднимает на Пак заговорщицкие глаза.       — А я когда вырасту… — он дотрагивается до пальца ноги и сосредоточенно смотрит на Юнин, — я тоже буду получать зарплату?       — Конечно, — Пак улыбается. Протягивает к нему руку, немного почёсывает за ухом, обнимает за плечи и качает головой. — Только для этого надо сначала работать. Очень старательно, даже если иногда лень.       — А как это? — хмурится мальчик. — Ну… вот прям как?       — Ну смотри, — Юнин усаживается поудобнее и берёт его ладошку в свою. — Я прихожу в офис. Делаю там важные вещи: заполняю документы, проверяю таблицы, общаюсь с другими взрослыми, решаю задачи… И если я всё это делаю хорошо, начальник говорит: «Молодец, Юнин!», и в конце месяца мне на карточку приходит денежка. Это и есть зарплата.       Тэквон снова задумывается. Потом выдыхает и говорит почти шёпотом:       — Я тоже хочу карточку…       — Получишь, когда вырастешь. Но сначала надо определиться, кем ты хочешь быть. Чтобы понимать, за какую работу тебе будут платить.       — Я хочу… — Тэквон делает драматичную паузу, — управлять людьми!       — Ого. Звучит серьёзно, — Юнин вскидывает брови. — А ты уверен? Это же… ну, не игрушки. Очень сложно. Только в мультиках и в кино всё выглядит так, будто дяди в костюмах сидят и просто командуют. А на деле они принимают кучу решений, несут ответственность и почти не отдыхают. Да и «управлять людьми» – это широкое понятие. Это может быть директор фирмы, учитель в классе, даже тренер по футболу, понимаешь?       — Я не боюсь, — Тэквон не отступает. — В садике, когда мы строим дома из кубиков или играем в роботов, я всегда командую. Меня слушаются. Ну… почти всегда. И почти все.       — Да? Маленький босс? — Пак сдерживает смех.       — Ага! Только не взрослый. Я пока тренируюсь на детях.       — Ну тогда ты точно на верном пути, — Юнин целует сына в макушку и прижимает его к себе. — Но если захочешь быть кем-то другим – тоже будет круто. Главное, чтобы тебе нравилось.       Тэквон, удовлетворённый, кивает и, по-хозяйски устраиваясь под её плечом, произносит:       — А маме тоже зарплату платят? За то, что она самая лучшая?       — Нет, за это платит только сердце. И знаешь, оно переплачивает каждый день, — Юнин томно вздыхает и смотрит в сторону. Спустя минуту Тэквон снова дёргает её за рукав.       — Мам… а почему, ну… одни люди получают больше денег, а другие – меньше?  — спрашивает мальчик. Юнин опускает взгляд, поглаживая пальцем тонкую ткань своей юбки. Вопрос звучит просто – почти по-детски. Но ответ… Чёрт, как на него ответить?       — Ну… — она тянет время, подбирая слова, — бывает, что один человек работает тяжело, но получает не так много, а другой вроде и не делает чего-то руками, но зарабатывает больше. Это… зависит не только от труда, зайчик. Иногда – от того, насколько важное дело человек делает. Или от того, какую ответственность несёт. Или от того, какое у него образование. Или от того… чёрт… — Пак снова сбивается, но продолжает, — от того, насколько умно он построил свою работу.       Тэквон молчит. А Юнин, сама того не желая, по новой тонет в мыслях. Ким Тэхён. Он же не таскает ящики. Не сидит сутками в Excel, как она. Не стоит у станка, не водит автобус. Он просто… вечно на телефоне. Ведёт встречи. Иногда, да, рисует что-то, проектирует, но большую часть времени он говорит. Объясняет. Слушает. Строит из слов, решений, планов. И при этом – зарабатывает, по её ощущениям, в тысячи раз больше. Может, в десятки тысяч. Юнин даже не знает точную сумму. И не хочет. Ей страшно представить. Потому что тогда придётся сравнивать. А сравнивать себя с Ким Тэхёном – это как сравнивать карандаш с автозаводом. «За что ты получаешь столько денег, Тэхён?…», – думает Юнин. – «И почему я никогда не смогу даже приблизиться к твоему уровню?…». Момент, и она трясёт головой, возвращая внимание к сыну.       — В общем, так бывает, Тэквончик. Мир немного несправедлив. Но если человек делает свою работу с душой – он всё равно молодец. Даже если получает за неё немного денег.       — Ну… — Тэквон фыркакт, — тогда я хочу быть тем, кто получает много. Но всё равно молодцом.       — Справедливо. Главное – не забывай быть хорошим человеком. Даже когда станешь супербогатым и будешь управлять миром.       — Я не весь мир… — сонно бурчит Тэквон. — Только Сеул. Может, ещё Пусан. Ну и мама.       — Мамой управлять не получится, малыш, — улыбается Юнин. — Мамой можно только восхищаться.       Тэквон широко зевает, не прикрывая рот ладошкой – так, как делают только дети, не заботящиеся ни о приличиях, ни о внешнем виде. Он поудобнее устраивается на постели, тянется к подушке и, прижимаясь к маме, шепчет:       — Мамочка… А можно я сегодня с тобой посплю?       — Конечно, утёнок, — отвечает ему Юнин с улыбкой, уже поправляя подушки и аккуратно приподнимая одеяло. Постельное бельё – мягкое, синий горошек на белом фоне. Её любимое: уютное, домашнее, почти детское. Идеально для таких вот вечеров, когда в комнате пахнет ванильным лосьоном, ночником и теплом маленького тела рядом. Она укладывает Тэквона на бок, нежно проводит пальцами по его волосам, заправляет выбившиеся пряди за его ушко. Тот щурится, устраивается поудобнее. Потом вдруг открывает глаза:       — А расскажи сказку. Только новую. Не про трёх свинок.       Юнин улыбается, задумывается. Сколько она уже рассказала ему сказок? Десятки. Про волков, принцев, драконов и даже про космических единорогов. Но сейчас – хочется другой сказки. Настоящей. Точнее… почти.       — Давным-давно… — Пак кладёт ладонь на щеку мальчика, чувствуя тепло его кожи, — в одной далёкой-далёкой стране жила-была принцесса. Не такая, которая носила корону и сидела на троне, а самая обычная. Её семья была в беде, и у них почти не осталось ничего. Ни замка, ни карет, ни платьев с драгоценностями. А ещё у этой принцессы был старший брат, которого она очень-очень любила. Звали его… ну, допустим, Джиминчик.       Тэквон слабо хихикает, уже с закрытыми глазами.       — И вот однажды король одной большой страны прислал к ней своего сына – молодого, красивого, очень умного, но очень грустного принца. Он был не как в сказках – не прыгал с лошадей и не пел под балконами. Он молчаливый был. Сильный. И одинокий. У него было всё – золото, замки, слуги, но он был несчастлив. Потому что однажды… потерял веру в любовь, — рассказывает Юнин.       — Как папа? — лепечет Тэквон, не открывая глаз.       — Почти. Только он тогда ещё не знал, папа он или не папа.       — А что было дальше? — шепчет мальчик, зевая.       — А дальше принц предложил этой принцессе сделку. Он сказал: «Давай притворимся, что мы женаты. Это поможет твоей семье. А ты… ты просто будь рядом». И принцесса согласилась. Они притворялись, ходили за ручку, обнимались, делали вид, что любят друг друга. Но чем дольше они притворялись, тем сложнее было остановиться. Потому что однажды… всё стало настоящим.       — И он её полюбил?       Юнин кивает, гладя ребёнка по макушке.       — Полюбил так сильно, что больше не мог без неё жить. Даже если снаружи он этого не показывал. Даже если он делал ошибки. Он всё равно любил. Потому что настоящая любовь не умирает. Даже если ты сам в неё не веришь.       Тэквон дышит уже ровнее. Щёчка горячая под её ладонью. Он не успевает задать ещё один вопрос – сон начинает постепенно забирать его, словно мягкая, тёплая тучка. Юнин остаётся лежать рядом, тихо, не двигаясь. Смотрит на сына – своего маленького принца. На ребёнка, рождённого не из притворства, а из самого настоящего чувства. На самое лучшее, что у неё когда-либо было.       — Мам… — шепчет Тэквон почти неслышно, — а принцесса тоже его полюбила?       Юнин на мгновение застывает. Потом сглатывает и отвечает, наклоняясь к мальчику ближе.       — Очень. Сильнее, чем думала, что возможно. Им было хорошо вместе. Они смеялись, смотрели фильмы, гуляли по ночам, пили кофе из одной кружки. Принц стал её домом. А она – его.       — И они жили долго и счастливо?       Юнин слабо усмехается, качает головой:       — Почти. Но однажды принцесса начала делать глупости. Не специально, нет… Просто… она тогда была ещё юной. Глупой. Испуганной. Думала, что принц когда-нибудь проснётся и поймёт – она не из его мира. И в этой своей глупости… она сделала то, чего делать было нельзя. Она… разбила ему сердце.       — И он узнал? — голос Тэквона уже совсем тонкий, как ниточка.       — Узнал, — горько, почти со слезами, шепчет Юнин. — И ушёл. Оставил её. И тогда принцесса очень сильно обиделась. Не на него – на себя. Но и на него тоже. Потому что надеялась, что он поймёт. Что простит. Но он не простил.       — А потом? — Тэквон не открывает глаз, но слушает, затаив дыхание.       — Потом она уехала далеко-далеко. Родила от него маленького принца. И думала, что забудет его. Но не забыла. Потому что когда любовь настоящая – она не уходит. Просто прячется. Иногда – на долгие-долгие годы, — Пак делает глубокий вдох. — И вот… спустя много лет они снова встретились. И принцесса вдруг поняла: тогда она обиделась зря. Она ведь всегда знала, что виновата. Просто не могла признаться себе. А потом – сумела. Только вот вопрос остался: могут ли они снова быть вместе? После всего? Когда между ними – прошлое, недосказанности… и один большой секрет.       — Конечно, могут, — говорит Тэквон. Глаза сонные, ресницы длинные, голос упрямый: — Если любят – значит будут. Даже если трудно.       Юнин на секунду прикрывает глаза. Чувствует, как щемит в груди.       — Это очень по-взрослому, любимый.       — Я же будущий начальник, — с усмешкой бормочет ребёнок. — Мне надо уметь разбираться в сложном.        Юнин смеётся тихо, сквозь слёзы. Проводит тыльной сторой ладони по щеке и целует сына в лоб.       — Тогда давай договоримся. Как только сказка дойдёт до конца – я обязательно тебе расскажу, чем всё закончилось.       — А пока? — детский шёпот почти сливается с тишиной.       — Пока… просто спи. Маленький принц должен набираться сил. У него впереди большая жизнь. И очень много любви, — Юнин чуть опускается, прижимаясь губами к горячей щеке Тэквона. — Спи, мой сладкий, — шепчет она, — пусть тебе приснится что-то очень-очень хорошее. Может быть… замок из мороженого или сад из маршмеллоу. Или… ты и я, и наш волшебный балкон, с которого видно весь мир.       Она улыбается, прижимает сына ближе, поглаживает его по спинке через тонкую ткань пижамки. Тэквон уже почти не шевелится. Только дышит ровно, глубоко, как умеют только дети – будто доверяют сну больше, чем самой жизни. За окном темно. Не просто вечер, а тот настоящий, глухой вечер, в котором окна других домов сияют жёлтым, как далёкие костры. Машины на улице редеют. А Юнин лежит на спине, глядя в потолок. Молчит. Первый день – почти закончился. Первый из трёх. Она мысленно отмечает это, будто вычёркивает строку в невидимом списке: «31 мая. День 1. Без него». Завтра – выходной. Послезавтра – тоже. Значит, два дня подряд она не увидит его. Не услышит его голоса, не поймает его взгляда. Не будет этих мучительно сладких моментов, когда он случайно касается её руки. Не будет ни слов, ни тишины между ними, от которой по коже бегут мурашки. И это… спокойно.       Тишина. Внутри – ровное дыхание. Сердце не скачет, не вырывается наружу. Ни боли, ни тревоги, ни вопроса «Уйти или остаться?». Просто – тишина. Ей ужасно спокойно без него. И это пугает. Потому что, как бы ей ни было комфортно – это не то, чего Юнин хочет. Это не её. Она не про спокойствие. Не про ровную дорогу и серый фон. С Тэхёном всё всегда ярче. Больнее, сильнее, глубже. Он делает её мир больше. С ним всё вспыхивает – и внутри, и снаружи. Мгновение, и Юнин медленно поворачивает голову к Тэквону, гладя его по волосам.       — Спокойствие – это здорово, малыш, — шепчет она ему и как бы самой себе. — Но я… не про спокойствие. Я про огонь, — и этот огонь носит имя Ким Тэхён.