Ангельская кровь

      День в Сеуле стоит ясный и тёплый. Солнце яркими бликами отражается в стёклах высоток, воздух свежий, пропитан лёгким июньским теплом. Город живёт своей обычной жизнью – люди торопливо перебирают ногами по улицам, машины тянутся по дорогам, но всё это не так важно. Потому что сейчас, в этот самый момент, в одном из деловых центров столицы, Тэхён поднимается на лифте к себе в кабинет, даже не подозревая, что через несколько секунд его мир снова перевернётся. Элеватор движется плавно, и его отражение чётко прорисовывается в зеркальной стене. У Тэхёна абсолютно спокойное выражение лица, он коротко зевает и старается вообще не думать о том, какими тяжёлыми были для него последние три дня. Начиная с пятницы и заканчивая воскресеньем. Три дня.       Три дня он играл по её правилам, три дня делал вид, что её не существует. Не смотрел, не говорил, не звонил. Эти три дня Пак Юнин была для Ким Тэхёна – пустым местом. Конечно, особенно тяжело ему было в пятницу, когда они так или иначе всё равно пересекались в офисе. На выходных было легче, но всё равно – раньше он в любое время мог ей написать, позвонить, приехать к ней домой. Но в эти три дня он не мог себе позволить даже самую малость. Тэхён сделал всё, как она хотела, как она просила. Будто её нет, будто он её не знает, будто она для него – никто. Но, чёрт, каждая минута этого безмолвного спектакля была для него пыткой.       Вдруг лифт резко останавливается, но не на этаже Тэхёна, а несколькими этажами ранее. Двери плавно разъезжаются в стороны, и прямо напротив… стоит она. Тэхён сглатывает. Не знает, куда деть глаза. Юнин. Что она здесь делает? Она как будто знала, что застанет его прямо в лифте. Стоит уверенно, вот только её взгляд… Она смотрит на него, как пустыня на дождь – зная, что он прольётся, но не здесь. Несколько дней тишины превратили её тоску в тихий бунт нервов. Они стоят вот так, он – в кабине лифта, она – в коридоре, разделённые двумя шагами, и эта дистанция кажется обоим световыми годами. Её взгляд – не просьба, а обвинение, высеченное в базальте: «Ты украл у меня даже право скучать», в каждом движении её зрачков – попытка сорваться, а в каждой дрожи ресниц – ярость от невозможности впиться зубами в его равнодушие. И Тэхён не знает, как должен реагировать. Продолжать делать вид, что её нет?       Или… уже нет смысла?       Но вместо того, чтобы что-то сказать ей, он просто осматривает её. Какая же она красивая. Её густые светло-коричневые волосы мягкими волнами ложатся на плечи, серый пиджак явно превышает реальные параметры её тела, короткая чёрная юбка, заострённые туфли на каблуках – он замечает каждую деталь, но сильнее всего в этот момент его гложет сам факт того, что она здесь. В понедельник. Не вторник, не в пятницу. А сейчас, сегодня. Юнин смотрит на него, и Тэхён уже заранее знает, что произойдёт дальше. И ведь действительно. Через секунду она резко заходит в кабину, делает ещё буквально один шаг вперёд и в следующее же мгновение обвивает его талию руками и обнимает.       Её пальцы впиваются в ткань его белой рубашки с короткими рукавами, что плотно сидит на его фигуре, тревожно сминают складки – не от злости, а от ужаса, что он растворится, если она ослабит хватку. Лоб прижимается к его груди, дыхание – горячо и неровно, будто она бежала через пустыню, чтобы догнать его тень. Её объятие – это падение без парашюта. Локти сжимаются, ладони скользят по позвоночнику, точно пытаясь скрепить его позвонки в единую ось, вокруг которой можно вращаться. Тэхён не двигается. Юнин чувствует, как под её щекой гулко стучит его сердце: крошечная слабость, за которую цепляется, как за спасательный круг. В этом жесте – только обречённость. Её слёзы впитываются в его рубашку, но Юнин всё равно продолжает плакать, надеясь, что Тэхён вот-вот обнимет её в ответ, но Тэхён не делает ничего. Его руки висят вдоль тела, пальцы слегка дёргаются, отключаясь от приказа мозга оттолкнуть её.       — Тэ… я не могу без тебя… просто не могу…       Тэхён не дышит, не двигается. Он проиграл? Или, наоборот, наконец-то выиграл? Юнин здесь. Сама обнимает его, сама говорит, что не может без него. И вот тогда он улыбается. Его руки тут же ложатся на её плечи, ладони начинают нежно гладить её по густым, длинным волосам, а дыхание синхронизируется с её.       — А я без тебя.       Эти слова – истина. Глупая, очевидная, неизбежная. Он так и знал. Знал же, что всё получится. Тэхён буквально на миг закрывает глаза, вдыхая в себя запах девичьих волос. И в этот момент его собственные мысли возвращают его назад. К тому дню, когда он согласился на её игру. Когда он сказал себе: «Если до конца этого дня я смогу заполнить её собой настолько, что после этого она не выдержит и захочет меня даже в эти три дня разлуки… Если я всё сделаю правильно, оставлю в её теле, в её мыслях, в её сердце достаточно себя, чтобы на следующий день ей стало пусто без меня… Если я заставлю её скучать…». Тэхён сжимает пальцы на её плечах сильнее и прижимается щекой к её лбу. Чёрт.       Ему удалось. Он оставил в ней достаточно себя. Настолько, что сегодня она пришла сама. Настолько, что она не выдержала.       И теперь Юнин здесь, обвивает его руками, признаётся в том, что больше не может без него. Но самое важное – он тоже. Тоже не может без неё. Это не сон. Не игра. Не очередной случай, когда она говорит одно, а хочет другого. Она больше не желает бороться. Это не капитуляция – это разоружение. Они стоят в самом центре лифта, как два солдата, бросившие оружие к ногам: стволы дымятся, клинки зазубрены, а раны открыты для инспекции. И Тэхён не прячет дрожи в руках, когда обнимает её. Его ладони скользят по её спине, не ища слабых точек – просто фиксируя факт: «Ты здесь, я здесь, и между нами больше нет расстояния».       Тэхён не отпускает её, не собирается. Юнин тоже не думает отступать. Она всё ещё прижимается к нему, со страхом, отчаянием и ясным осознанием, что она не отпустит его. И тогда, не разрывая объятий, Тэхён тянется одной рукой к панели лифта и нажимает на кнопку. Двери закрываются, изолируя их от всего остального мира. Лифт начинает неспешно подниматься. Юнин молчит. Она не спрашивает, куда они едут. И не потому, что ей всё равно. А потому что она просто доверяет ему в этот момент. Когда кабина доходит до самого верха, раздаётся короткий сигнал, и двери снова раскрываются. Тэхён берёт её за руку и выводит наружу. Перед ними – узкий коридор. Свет мерцает ровно, стены холодные, серые, и они идут дальше вперёд. Останавливаясь у металлической двери и не разжимая их сцепленных рук, Тэхён вводит шестизначный код на панели. Его знает он и ещё буквально несколько старших сотрудников офиса. Миг, и раздаётся тихий щелчок разблокировки. Тэхён открывает дверь и ведёт Юнин дальше. Туда, куда почти никто не имеет доступа. Туда, где их никто не увидит. Туда, где они смогут побыть наедине.       Тэхён идёт впереди, его силуэт чётко вырезан солнцем, падающим под углом, будто луч намеренно освещает его путь. Юнин следует за ним, ступая по нагретому бетону, где трещины заполнены золотом солнечных зайчиков. И в ту же секунду она бросает взгляд в сторону. Сеул раскидывается перед ними, словно гигантский организм. Река Хан извивается, как жидкое серебро, разрезая город на две половинки аорты. Небоскрёбы – кристаллы кварца, выращенные в лаборатории просветлённого Будды: острые, сверкающие, с гранями, отражающими облака. Дальше, у горизонта, горы Намсан, что мягко обнимают мегаполис, и их зелень кажется бархатной дымкой на фоне стальных и стеклянных игл. Юнин медленно вытягивает руку из ладони Тэхёна и подходит к перилам. Она ни разу не была на крыше здания ВСНО. Её глаза расширяются, вбирая в себя масштаб этого города: машины – муравьи с фарами-глазками, пешеходы – пиксели на тротуарной сетке, поезда метро – светящиеся черви, пронизывающие подземные вены. Воздух звенит от высоты, смешиваясь с запахом нагретого асфальта и далёкого цветущего миндаля.         Тэхён подходит к ней, встаёт рядом, и его плечо касается её плеча – точка контакта, через которую передаётся тихая гордость. «Смотри, это наш хаос», – говорит его молчание. Рука скользит по её талии, взгляд направлен туда, где солнце поджигает стеклянные фасады. Оно висит низко, превращая окна в пылающие костры. Тени небоскрёбов ползут по улицам, как фиолетовые реки, а где-то вдали вспыхивает неоновая реклама – первые звёзды искусственного созвездия. Юнин наклоняет голову назад, позволяя волосам развиваться на ветру. Её губы приоткрыты, словно она пытается вкусить красоту горизонта – солёный, сладкий, с привкусом выхлопов и надежды. Ладонь Тэхёна теплеет на её боку и рисует карту на тонкой ткани юбки. Он не смотрит на город – он смотрит на неё. Как её зрачки вбирают огни, как кадык вздрагивает при порыве ветра, как пальцы непроизвольно сжимают перила, словно она боится улететь.       В этом мгновении он – не боец, не соперник. Он – проводник, показывающий ей, что даже в их войне есть место такому вот миру: огромному, бездонному, где их раны кажутся песчинками в пустыне.         Тогда Тэхён поворачивается, берёт её за плечи и отводит чуть назад, заслоняя собой часть горизонта. Его тень накрывает Юнин, но вместо тьмы она чувствует тепло – как если бы луна внезапно стала излучать его. Тэхён не целует её. Просто кладёт руку ей на грудь, над сердцем, и оставляет её там, пока город под ними продолжает гудеть, дышать, жить. Их тишина – не отсутствие слов, а новый язык. Где лучи солнца – глаголы, рокот машин – прилагательные, а биение сердец – пунктуация, расставляющая всё по своим местам.       — Ты можешь сказать мне всё, что хочешь, — произносит Тэхён.       Юнин мгновение колеблется, просто смотря ему в глаза, а после не выдерживает на себе его взгляда, поворачивается к нему спиной, сжимает руки в кулаки и отходит от него на четыре шага вперёд. Тэхён же с места не сдвигается, только наблюдает. Видит, как в Юнин идёт борьба, как она хочет сказать ему что-то важное, но боится. Потому что высказать ему в лицо всё, что копилось в ней неделями, месяцами, годами, – значит разорвать плоть на груди и раздробить рёбра, чтобы он увидел, как бьётся её сердце в огне. Это – добровольный шторм, где каждая правда станет молнией, прожигающей мосты. Каждое слово – не исцеление, а скальпель, разрезающий шрамы, чтобы старые раны закровоточили снова. Она боится не его реакции, а того, что после этого тишина станет единственным свидетелем их конца. Тэхён же в это время просто стоит с помещёнными в карманы брюк руками, взирает на девичью спину и вдыхает в себя запах её непроизнесённого апокалипсиса: иногда тишина бьёт громче грома.       — Я знаю, тебе есть что сказать, — добавляет Тэхён одними губами. Секунда, и Юнин снова разворачивается к нему лицом и сверкает глазами ярче, чем городские огни за его спиной.       — Ты хоть понимаешь, что весь мой мир трещит по швам из-за тебя?! — как ненормальная кричит Юнин. Её пальцы сжаты в кулаки, ногти рисуют кровавые полумесяцы на ладонях, и эта боль становится её единственным переводчиком между мыслями и речью. — Как, скажи мне, как можно жить спокойно, когда есть ты?! Ты… ты даже представить себе не можешь, что со мной творится из-за тебя! — За долю секунды Юнин снова возвращается к Тэхёну и хватается ладонями за его голову, начиная трясти ту, будто находясь в предсмертном ознобе. — Меня бесит твоя красота, — потому что она не даёт мне покоя, заставляет смотреть, заставляет думать о тебе, даже когда я не хочу. Внезапно она дёргает руки Тэхёна на себя, поворачивает их ладонями вверх и проводит по ним большими пальцами. — Меня бесят твои руки, — потому что они слишком тёплые, слишком уверенные, слишком сильные. — Меня бесит твой высокий рост, — потому что рядом с тобой я всегда чувствую себя маленькой, хрупкой, и это злит меня, потому что я не хочу быть слабой. — Меня бесит твой низкий голос, — потому что его тембр слишком глубоко проникает в меня, заставляя чувствовать то, что я не хочу чувствовать.       А Тэхён просто слушает. Ему нечего сказать сейчас. Он не моргает, не отворачивается. Его глаза сужаются, словно пытаясь сфокусироваться на той боли, что Пак Юнин испытывает по его вине. Я вытащил твои кости на свет. Теперь живи с тем, что я соберу их иначе.       — …бесит твой запах, — потому что он остаётся на мне, даже когда тебя нет рядом. Потому что, стоит мне его услышать, как я тут же вспоминаю всё то, что хотела забыть. — Твои чёртовы глаза, — потому что они всегда видят больше, чем я хочу показать. Потому что в них слишком много тебя и слишком много меня. — Меня бесят твои губы, — потому что они знают, как в мгновение ока свести меня с ума. Потому что каждый раз, когда ты целуешь меня, я забываю, почему мы не можем быть вместе. — Твоя манера одеваться, — потому что даже если бы ты был одет в самую обычную одежду, я бы всё равно смотрела только на тебя. — Меня бесит твоя самоуверенность, — потому что ты всегда знаешь, чего хочешь, и никогда не сомневаешься. — Меня бесит то, как ты смотришь на меня, — потому что в твоих глазах всегда слишком много тепла, слишком много понимания, даже тогда, когда я не хочу, чтобы меня понимали. — Меня бесит твоя настойчивость, — потому что ты никогда не отступаешь, даже когда я прошу тебя уйти. Потому что в глубине души я не хочу, чтобы ты уходил. — Меня бесит, что ты знаешь меня лучше, чем я сама, — потому что иногда ты читаешь меня с одного взгляда, а я не могу прочитать тебя вовсе. — Меня бесит даже твоё молчание, — потому что даже когда ты ничего не говоришь, я всё равно слышу тебя.       Тэхён по-прежнему молчит. Только смотрит на Юнин сверху вниз и внимает её слезам. Когда она начала плакать?       — Меня бесит твоя терпеливость, — потому что даже когда ты давишь на меня, я всё равно хочу к тебе вернуться. — Меня бесит, как ты смеёшься, — потому что я ненавижу, что мне нравится твой смех, даже если ты смеёшься надо мной. — Меня бесит, что ты всегда знаешь, что сказать, — потому что я теряюсь, злюсь, путаюсь в словах, а ты стоишь передо мной и говоришь так, будто всё просто. — Меня бесит, что ты не боишься показывать, как сильно любишь меня, — потому что я всю жизнь боялась любить так, как любишь ты.  — Меня бесит, что ты никогда не прячешь своих чувств, — потому что я не могу так. Я всегда прячусь, всегда отступаю. — Меня бесит, что ты заставляешь меня чувствовать, — потому что без тебя я была спокойной. Юнин вдруг останавливается, захватывая ртом недостающий воздух, отпускает руки Тэхёна, жмурится и истошно прикрывает лицо ладонями.       Она чувствует, как буря внутри наконец-то утихает, оставляя после себя опустошённость. Она выдохнула всё, что копилось в ней слишком долго. Всё, что давило, мучило и жгло. Всё. Я сказала ему всё. Больше нечего. Но, несмотря на это, облегчение не приходит. Потому что Тэхён всё ещё здесь. И его спокойный, внимательный взгляд говорит ей, что он понял гораздо больше, чем она пыталась сказать ему.       — И всё равно тебе нужен только я.       Его слова висят в воздухе, как обнажённые провода под напряжением. Не вопрос, не просьба – приговор, выгравированный на стенах её души. Юнин снова сжимает руки в кулаки. Её полушаг вперёд – не движение, а взрыв, в прах стирающий всякую дистанцию. Она встаёт на носочки, вытягивает вверх шею, задирает подбородок, и в тот же миг их дыхания, горячие и близкие, смешиваются – два циклона, сливающихся в один. Её губы с силой врезаются в губы Тэхёна, пальцы левой руки впиваются в его крепкое плечо, а пальцы правой ложатся на изгиб его шеи под ухом. Тэхён не отвечает сразу, просто прикрывает глаза, позволяя ей жечь, рвать и метить. Потом он меняет положение головы, захватывает её губы под другим углом, а ладонями обхватывает её талию, поднимая Юнин выше, чтобы сравнять высоту их тел. Их зубы стучат, губы двигаются в унисон, словно танец на лезвии кинжала, где каждый жест балансирует между болью и спасением.       Ветер с реки Хан врывается на крышу, подхватывает девичьи волосы – белые, почти золотые пряди мелькают, как крылья охристого колибри, загораживая вид на небоскрёбы. Сеул внизу – море огней, где каждое окно мерцает, подмигивая их безумию. Воздух пахнет озоном и далёким дождём, но они не замечают – их мир сузился до точек соприкосновения: губы, пальцы, грудь к груди, сердце к сердцу. Их тени на бетоне крыши – спутанные, гигантские – повторяют танец, который они не станцуют никогда. Где-то внизу гудят машины, звучит сирена скорой, но здесь, на высоте, есть только стук сердец и хриплое дыхание. Когда же они наконец разрывают поцелуй, их губы остаются полуоткрытыми и влажными от общей боли. Тэхён прижимается лбом ко лбу Юнин. Сеул вокруг них не замер – он пульсирует, дышит, живёт, но сейчас он просто декорация, фон для их личной сверхновой. И где-то между небом и землёй, в пространстве, где смешались их вздохи, рождается тихий закон: «Мы – катастрофа. Мы – сама гравитация. Мы – вечное падение».       — Тэхён-а… — Юнин обводит пальцами правой руки его крепкую руку, подносит ту к своим губам, целует костяшки его пальцев, затем смотрит ему в глаза и, не разрывая зрительного контакта, опускает его руку вниз, заводит за свою спину и наощупь размещает его пальцы на своей правой ягодице. Затем берёт его правую руку и кладёт его широкую ладонь на одно из своих грудных полушарий. Чтобы он почувствовал, что она делает это не для соблазна, а для того чтобы показать ему, как выглядит её капитуляция. — Пожалуйста, Тэ… — приподнимается на носках и мягко кусает губами мочку его правого уха. — Возьми меня…        Видишь? Ты можешь сломать меня, но я сама выбираю быть сломленной.       Тэхён не сжимает пальцами ни её ягодицу, ни её грудь, он только впитывает в себя форму её смелости. Её тело под его ладонями – не плоть, а манифест. Моя уязвимость – твоя крепость. Разрушь или защити. Девичья грудь поднимается в такт её же дыхания, а под кожей пульсирует страх и ликование – близнецы, рождённые от её решения. Юнин говорит ему: «Я твоя». Её мурашки, её прерывистые вздохи, когда его большой палец случайно задевает её сосок через ткань бюстгальтера и белой обтягивающей майки, – это и есть текст. Теперь Тэхён точно знает, что с её стороны – это не подарок, а испытание.       — Я возьму тебя, — почти шёпотом произносит Тэхён, после чего резко срывает с девичьих плеч серый пиджак, бросает его на горячий бетон, а после до больного обхватывает руки Юнин пальцами. — Но возьму так, что ты больше никогда не посмеешь усомниться в том, кому принадлежишь. — Юнин отрицательно машет головой, говоря ему, я больше никогда не усомнюсь в том, чья я, а Тэхён в ответ на её действия только наклоняется к её левому уху, параллельно опуская ладони по её бёдрам к краю её юбки. — Я сделаю тебе больно, Юнин. Ты будешь кричать, будешь просить меня остановиться, но я не остановлюсь. Потому что ты должна почувствовать… — трётся носом о её ухо и приподнимает её юбку выше. — Должна почувствовать, как больно всё это время было мне…       Юнин не подаёт виду, но отчасти это предупреждение пугает её. Но она не отступит. Она хочет Тэхёна, и ей плевать, каким он с ней будет: грубым или нежным. Пускай просто нагнёт её и трахнет. Потому что дальше терпеть просто невозможно. Они должны это сделать, иначе оба окончательно сойдут с ума. И она ничего не отвечает ему, а лишь обвивает его шею руками и ласково целует в щёку. Тэхён тотчас подхватывает Юнин под попку и несёт её тушку куда-то вперёд, подальше от края здания. Юнин продолжает тереться о его голову левой щекой, пока Тэхён не опускает её обратно на землю и не разворачивает к себе спиной рядом с каким-то каменным выступом, напоминающим край клумбы, в которой растут высокие растения. Сглатывая, Юнин слышит, как Тэхён начинает расстёгивать свои брюки, шаркая молнией, а после тянет её тело на себя, левой рукой обхватывая её подбородок и поворачивая тот к себе, а правой проникает ей под майку, забирается под лифчик и начинает сладко мять её правую грудь.       — Я не хочу делить тебя с этим чёртовым миром… Без тебя… без тебя я псих, Пак Юнин, — шепчет на девичье ухо Тэхён и в ту же секунду захватывает её губы своими, вынуждая Юнин ещё сильнее запрокинуть голову на его плечо.       Затем он оставляет её бюст в покое и той же ладонью скользит по её животу вниз, пробираясь сквозь тонкие трусики к её лобку. Юнин жалобно стонет, когда его длинные пальцы начинают гладить её там. Она тянется обеими руками к мужской голове и уже хочет повернуться к Тэхёну лицом, как вдруг ощущает упирающийся ей в поясницу член. Кажется, будто она никогда не привыкнет к его естественной реакции на её близость – Тэхён возбуждён, и Юнин до сих пор не понимает до конца, как у мужчин это работает. Она читала об этом, и читала не один раз, и в целом читала только для того, чтобы понять, почему конкретно Тэхён так возбуждается на неё, даже когда между не происходит ничего интимного.       С точки зрения обычного мужского инстинкта, Тэхён возбуждается на неё всегда и автоматически, потому что уж такова физическая реакция на близость женщины. Мужской организм естественным образом реагирует на прикосновения, особенно если они исходят от женщины, которая нравится, которую любишь. Ещё – запах и феромоны. Женское тело выделяет феромоны, и если мужчина привязан к женщине, он бессознательно улавливает их и возбуждается. Запах её кожи, волос, даже её духов связан в его мозгу с возбуждением и желанием. Также – привычка тела. Ким Тэхён уже ассоциирует Пак Юнин с сексуальным влечением. Его организм привык реагировать на неё, потому что его мозг и тело помнят, как сильно он её хочет. Кроме того, это нормальная и естественная мужская реакция на ласку. Если женщина касается мужчины, обнимает его, целует, прижимается к нему – это всегда сигнал к возбуждению. Особенно если это происходит неожиданно, или она делает это сама. А ещё – визуальный фактор. Мужчины возбуждаются от визуального восприятия. Ну и самое главное – Тэхён возбуждается на Юнин так быстро не потому, что он не умеет себя контролировать, а потому что его тело уже давно запрограммировано хотеть только её.        Проходит минута. Тэхён на секунду отрывается от неё, чтобы вдохнуть, как утопающий глоток воздуха, и Юнин ловит его взгляд. В его глазах – не триумф, а голод – дикий и неутолимый. Её ответ – протяжный стон, заглушённый его ртом, который снова находит её, когда его длинные пальцы скользят по её лобку ниже и задевают половые губки. Теперь язык Тэхёна – не захватчик, а исследователь: проходится по женскому нёбу, выискивая слабые места, и Юнин встречает его язык своим, проводя кончиком по переднему ряду его зубов. Затем Тэхён резко отстраняется, нагибает Юнин к каменному выступу, задирает её юбку, срывает с её задницы белые трусики и уже хочет войти, как вдруг чрез зелень высоких растений они одновременно замечают появившихся на крыше двух сотрудников офиса с сигаретами в руках. Тэхён, всё также прижимаясь грудью к спине Юнин и замирая с обнажённым пахом прямо возле её ягодиц, резко прикрывает её рот пальцами, призывая её не издавать ни звука, дабы она ненароком не выдала их местоположение.       Откуда у них доступ? Из какого они отдела? Похожи на членов группы ИТ. Тэхён молча, без лишних движений, натягивает на бёдра приспущенные транки. Он продолжает сжимать плечи Юнин со спины, и они, замершие в такой позе, где она упирается локтями в бетонную стенку клумбы, а он практически лежит на её спине, оба остаются в тени, спрятанные за зеленью растений, и просто наблюдают. Двое мужчин вальяжно выходят на крышу, даже не подозревая, кто прячется за кустами неподалёку. Один из них выуживает из пачки сигарету, а другой чиркает зажигалкой, прикуривая свою. Табачный дым тяжело стелется по воздуху, смешиваясь с порывами тёплого ветра.       — Чёрт, ты видел эту новенькую из финансового? — протягивает один, выпуская дым через приоткрытые губы. Юнин слышит это и тут же напрягается. Лишь бы эти двое не имели в виду Джиу.       — Чёрт возьми, да, — усмехается второй, вытряхивая пепел в ближайшую урну. — Как же она хороша…       — Мне нравится, как она ходит. Такая вся деловая, но я уверен, что в постели она совсем другая.       — Думаешь, стоит попробовать?       — Ха, да она сама скоро даст повод. Видел, как она смотрела на Чанхёна? Весь день вокруг него вьётся. Бьюсь об заклад, неделя – и он её трахнет.       Тэхён тихо выдыхает и сжимает губы в тонкую линию, внимательно вслушиваясь в разговор. Ему и забавно, и в какой-то мере даже любопытно, потому что подобные разговоры никогда не ведутся в его присутствии. Все знают, что он босс, и ведут себя соответствующе. Но сейчас… Сейчас он просто один из тех, кто подслушивает. И это, чёрт возьми, его даже веселит. Он чувствует, как Юнин напрягается. Она тоже слышит этот разговор. И от этого, почему-то, ему становится ещё жарче.       — Чанхён, говоришь? — усмехается один из мужчин, глубоко затягиваясь сигаретой. — Не знаю, она вроде не из тех, кто сразу ложится под кого попало.       — Хах, да что ты? — фыркает второй. — Все ломаются, пока не найдётся тот, кто возьмёт их как надо.       Тэхён чувствует, как Юнин под ним напрягается ещё сильнее. Её пальцы тревожно хватаются за его пальцы, спина становится твёрже. Он не видит её лица, но знает, что оно сейчас напряжено, брови сведены, губы поджаты. И это ещё больше веселит его. Юнин, конечно, терпеть не может подобные разговоры. Тэхён даже мог бы мысленно представить её возмущённый взгляд и то, как она взмахнула бы рукой, если б не пряталась сейчас вместе с ним за этими кустами. Но на самом деле ему даже интересно, сколько ещё они смогут слушать этих двоих, прежде чем Юнин взорвётся и выскочит из их укрытия с обличительной речью.       Когда разговор двух сотрудников наконец стихает, Тэхён и Юнин слышат, как гасится зажигалка и как падают на асфальт последние пепельные крошки.       — Ладно, пошли. А то ещё кто-нибудь сюда нагрянет.       — Да уж, и так задержались.       Мужчины гулко топают по крыше, и вскоре их силуэты исчезают в проёме двери, а ещё через несколько секунд раздаётся щелчок замка – они ушли. Тэхён облегчённо выдыхает, прикрывая глаза, и только тогда разжимает пальцы, отпуская Юнин. Её губы освобождаются от его ладони, а тело больше не прижато к его телу. Но вот только… Желание тоже ушло. Пропало, растворилось, испарилось. Ещё восемь минут назад нижняя часть тела Тэхёна горела от нетерпения, но теперь даже этого не осталось. Он без слов отстраняется, тянется к своим брюкам и принимается по новой застёгивать их на бёдрах, пока Юнин с недоумением смотрит на него через плечо, по-прежнему стоя, нагнувшись к бетону и демонстрируя ему свою голую задницу. Она молчит, но потом, не выдерживая, почти растерянно спрашивает:       — Мы… не будем продолжать?       Тэхён коротко фыркает, застёгивая ремень.       — А смысл? — изнурённо вздыхает он, бросая на неё рассерженный взгляд. — Каждый раз, когда я хочу тебя взять, нам обязательно кто-то или что-то мешает. Я задолбался уже, если честно.       — Может, ещё просто не время?.. — осторожно предполагает Юнин, дабы Тэхён не стал злиться ещё сильнее. Она выпрямляет спину и начинает натягивать на себя трусы, что болтаются у неё на ногах чуть ниже колен. Тэхён смотрит на неё, а потом только насмешливо ухмыляется, проводя пятернёй по растрёпанным волосам.       — Бред.       Юнин закрепляет резинку трусиков на своей талии, опускает вниз юбку, распрямляет ткань и начинает аккуратно заправлять край белой майки под юбку. Тэхён поворачивается к ней спиной и семенит туда, где бросил её пиджак. Юнин следует за ним, на ходу продолжая поправлять свою одежду.       — Тогда почему, по-твоему, у нас постоянно не получается? — спрашивает она Тэхёна. Тот, поднимая с бетона её пиджак, протягивает его перед собой и коротко смеётся.       — Ой, ну, даже не знаю. Может, это судьба так издевается? А, может, просто каждый раз, когда я хочу тебя трахнуть, Луна находится в ретроградном Меркурии? Или, возможно, это всё влияние грёбаного Юпитера, потому что он – то ещё дерьмо. Хотя нет, скорее, Сатурн опять вмешался.       Юнин надевает свой пиджак и виновато улыбается. Затем поворачивается к Тэхёну и видит, как он злится. Хорошо, что на этот раз не она приложила руку к тому, что им снова не удалось переспать. Подходя к нему чуть ближе, она принимается изучать его недовольное лицо вблизи и складывает руки в замке за своей спиной.       — Вот что смотрю на тебя сейчас, что слушала тех двоих тогда, – и в очередной раз убеждаюсь в том, что мужикам нужно только одно.        — А ты хочешь, чтобы нам что было нужно? — парирует Тэхён и недовольно складывает руки на груди. — Гороскопы, совмещения стихий? Может, обсудим, как влияет квадратура Марса на наше будущее? Или лучше подождём, пока Венера не подмигнёт нам и не скажет: «Вперёд, теперь можно»?       — Просто объясни мне… — с искренним желанием разобраться в непонятном ей феномене начинает Юнин, а Тэхён только подозрительно искривляет выражение лица. — Почему ваша физиология такая… примитивная? Почему у вас всё так просто? Один взгляд, одно прикосновение – и всё, уже готов?       Тэхён прыскает в кулак.       — Для мужчины секс – это больше, чем просто физиология, Юнин. В первую очередь, это потребность. Так же, как ты хочешь есть, пить, дышать – так же и мужчина хочет женщину. Это биология, инстинкт, который не выключается никогда, — щёлкает перед её носом пальцами, и та тут же вздрагивает. — Во-вторых, это способ выражения чувств. Ты думаешь, мужчины не умеют любить? Просто у нас это иначе. Мы не всегда говорим о чувствах, но когда мы хотим женщину, особенно одну и ту же женщину снова и снова, это значит, что она для нас – особенная. Но главное – когда мужчина действительно хочет женщину, он не просто хочет секса. Он хочет её. Хочет её запаха, её голоса, её прикосновений. Её всю, без остатка. И тогда это перестаёт быть просто инстинктом. Это становится зависимостью. — Тэхён наклоняется ниже, смотрит Юнин точно в глаза и хлопает её обеими ладонями по плечам. — Вот почему я хочу тебя, Пак Юнин. Не потому что я мужчина. А потому что ты – одна из моих ключевых жизненных потребностей.       Юнин смешливо улыбается, не зная, как реагировать.       — Прикольненько, — только и говорит она, пожимая плечами. Тэхён вопросительно дёргает левой бровью.       — Прикольненько?       — Прикольненько, — повторяет Юнин, а затем разворачивается на каблуках и вприпрыжку идёт к той двери, через которую они зашли на крышу.       Тэхён смотрит ей вслед и через секунду начинает идти туда же. Прикольненько. Она сказала это так, будто между ними только что не сорвалась очередная попытка, будто он снова не остался со жгучим внутри желанием, которое так и не нашло выхода. Тэхён резко выдыхает, проводя рукой по затылку и чувствуя, как злость и раздражение перемешиваются в его груди с чем-то ещё. Хорошо. Пусть сегодня – не время. Нет, конечно, всему виной звёзды. Планеты. Космическая несправедливость. Наверное, Сатурн опять не в духе, а Венера решила, что Тэхёну стоит помучиться ещё немного. Интересно, если бы он спросил у неё разрешения заняться с Юнин сексом в любой другой день, она бы тоже сказала, что ещё не время? Тэхён уже просто ждёт-не дождётся, когда Юнин начнёт выбирать дату их свадьбы по лунному календарю.

* * *

      Лифт гудит еле слышно, как будто не хочет мешать тишине между ними. Юнин стоит справа от Тэхёна, не касаясь его рукой, но чувствует его ладонь совсем рядом. Чуть поверни запястье – и прикоснётся. Чуть приблизься – и всё начнётся заново. Они стоят плечом к плечу, оба молча смотрят на цифры над дверью элеватора, словно от того, как скоро загорится нужный этаж, зависит исход предстоящего разговора.        На дворе третье июня. Официально Юнин больше не обязана приходить в BCHO каждый день. Полставки, минимум задач, почти никаких пересечений с генеральным директором. И всё же она здесь. С ним. Тэхён идёт немного впереди, с привычной, вальяжной уверенностью, как будто знает, куда они направляются, и что будет дальше, после произошедшего на крыше. А Юнин… Юнин словно заново учится дышать. Вот её шаги – осторожные, неслышные. Вот кабинет, вот дверь, которая ещё вчера была запретной территорией. И вот Тэхён – поворачивается к ней, надавливает на ручку и впускает её внутрь – впервые за долгое время не как подчинённую, а как ту, которая всё-таки вернулась.       В кабинете тихо. Кондиционер шумит где-то у окна. Тэхён проходит к чёрному кожаному дивану, кидает взгляд в сторону компьютера, но не идёт к нему. Просто садится, разминая шею, и смотрит на неё. Юнин медленно проходит вперёд, будто проверяя, на месте ли всё: софы, стол, тот самый аромат его парфюма в воздухе. Всё как и было ещё неделю назад. И опускается рядом. В эту самую секунду всё внутри неё дрожит от того, насколько близко они снова оказались. Только теперь – уже без притворства. Без рамок, сроков, условий. Она сама пришла.       — Ты всё ещё думаешь, что не должна сюда приходить? — наконец говорит Тэхён, бросая взгляд в её сторону. Юнин слабо усмехается, облокачиваясь на спинку дивана.       — Ну… Формально я теперь не обязана, — пожимает плечами Юнин. — Полставки. Полномочий никаких. Даже кофе тебе не наливаю.       — Ужас, — приторно цокает языком Тэхён. — Как ты вообще решилась переступить порог?       — Не знаю, — честно отвечает Юнин. — Просто пришла.       Некоторое время они молчат. В воздухе повисает знакомое напряжение. Тэхён наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени.       — Значит… пришла. Сказать что-то ещё? Кроме того, что уже сказала?       Юнин слегка кивает, но не смотрит на него. Снова взгляд в сторону. На окно. На книги на полке.       — Я подумала… что, наверное, тебе пора кое-что узнать, — начинает она, и тогда Тэхён напрягается всем телом. Потому что он уже слышал этот тон. Сотни раз. Тон, с которого никогда не начинается ничего хорошего.       — Юнин, — вздыхает он. — Не начинай.       — Что?       — Вот это. Полунамёки. Подводки. Разговоры о важном с трагическим лицом. — Тэхён поворачивает голову вправо. Юнин судорожно прочищает горло. — Мы уже третий месяц ходим по кругу. Ты то исчезаешь, то возвращаешься. То говоришь, что тебе нужно подумать. Потом устраиваешь три дня, где мы даже не можем друг друга по имени называть. Потом говоришь, что хочешь быть со мной. Потом снова – нет. Я просто… я не знаю, чего от тебя ждать.       Юнин сжимает губы. Она не злится. Просто не знает, как начать.       — Я пришла не ссориться.       — Отлично. Тогда скажи мне прямо: мы теперь вместе или нет?       Юнин опускает глаза.       — Я хочу быть с тобой.       Тэхён не двигается.       — Это «да»?       — Это… почти да, — говорит Юнин, и сама едва не закатывает глаза от собственного ответа.       — Будда, да что же это такое… — Тэхён откидывается на спинку дивана, кладёт голову на подголовник и изнурённо выдыхает в пустоту. — Почти да. Почти нет. Почти поцеловала, почти осталась, почти сбежала. Почти сказала правду. Юнин, ну сколько можно, а?       — Я знаю, — быстро говорит Юнин. — Я знаю, Тэ. Но… не всё так просто.       — Тогда скажи, что мешает? Что ещё ты мне не сказала? — Тэхён снова наклоняется к ней. И вот тут-то Юнин цепенеет. Потому что вот сейчас – тот самый момент. Можно просто сказать. Просто признаться. Трое суток она думала об этом, взвешивала. И всё равно – теперь, когда Тэхён рядом, когда он смотрит так, словно готов услышать всё – ей не хватает сил. Чтобы просто произнести четыре слова: «У тебя есть сын».       — Я хочу быть с тобой, правда. — Юнин опускает ресницы. — Но есть кое-что… чего ты не знаешь. И я слишком долго молчала. Так долго, что теперь… я не уверена, сможешь ли ты это вообще принять.       — Измена? Смена религии? Ты тайно вышла замуж за Ыну? — подозрительно щурит глаза Тэхён.       — Нет, — горько усмехается Юнин и тоже упирается локтями в колени, наклоняясь вперёд. — Просто… Ты никогда не задумывался, почему я так долго не возвращалась в Сеул? Почему я держала дистанцию? Почему не подпускала тебя ближе, даже когда ты уже был рядом?       — Задумывался, — сдержанно отвечает Тэхён. Его пальцы медленно двигают серебряные кольца – туда-сюда, то вверх по фаланге, то обратно, словно каждое движение глушит внутри нерастраченное раздражение. — У меня была целая коллекция теорий. От «она боится снова полюбить» до «её похитили эмоциональные рептилоиды».       — А вот представь… если причина была не во мне. Ну… не совсем, — продолжает Юнин, уже и сама не понимая, в какую сторону клонит. — Иногда я думаю, что всё могло быть иначе, если бы я тогда осталась. Если бы мы не развелись. Если бы я нашла способ объяснить, что со мной происходит. Но я не нашла. Тогда я ощущала, что всё рушится, и что если я не выберусь из этого сама, никто не поможет.       — Ну так ты и выбралась. — Тэхён снова откидывается на спинку дивана, глядя на её полупрофиль, и забрасывает ногу на ногу. — Уехала, исчезла, построила новую жизнь. Только вот я всё это время был там, где ты меня оставила.       Юнин кивает.       — Да… но моя новая жизнь не была началом. Она была… скорее отсрочкой. Как будто я заморозила себя. Притворялась, что могу дышать без тебя. Притворялась, что мне ничего не нужно. Что я могу сама. А на деле – просто боялась вернуться. Потому что знала: если вернусь, уже не смогу уйти снова, — на одном дыхании проговаривает Юнин, волной отбрасывая длинные пряди у лица назад, к затылку. — Просто… ты ведь знаешь, что я не самая смелая в таких вещах. Ну, в тех, которые касаются чувств.       Тэхён иронично выгибает бровь.       — Это тонко замаскированный отказ быть со мной?       — Нет! — тут же спохватывается Юнин. — Нет. Я как раз наоборот. Я… я поняла, что хочу быть с тобой. Эти три дня, они… они были ужасными. Без тебя. Я проверила, как будет. И знаешь, как? Как будто всё вокруг есть, но оно не моё. Всё – чужое. Даже утро. Даже кофе. Будто я в жизни, но не в своей. Проживаю чью-то, но не свою.       Тэхён немного смягчается в лице, не спеша поддаваться.       — Тогда я спрашиваю ещё раз: мы теперь вместе?       Юнин открывает рот… и не отвечает. Не «да», не «нет». Просто продолжает сидеть, как будто не услышала. Потом вдруг делает вид, что поправляет юбку.       — Я просто думаю, как сильно всё изменилось с тех пор, как мы снова встретились. Тогда, помнишь, здесь же, в твоём кабинете? Когда ты смотрел на меня так, будто впервые видишь? Я тогда даже не знала, как с тобой заговорить. А теперь сижу на твоём диване и… рассуждаю о собственной жизни. Это даже немного абсурдно.       — Юнин. Я тебя люблю, но мне правда нужно знать: ты отвечаешь на мой вопрос или подводишь к монологу о фэншуй в офисе?       — Подожди, — мягко просит его Юнин. — Просто… дай мне чуть-чуть подышать этой атмосферой. Привыкнуть. Мне ведь долгое время казалось, что всё между нами – временное. Всё как будто под вопросом. Я все эти месяцы жила на взводе. Не знала, когда всё рухнет и рухнет ли вообще, — говорит она. — Когда… когда всё только начиналось… я была совсем другой. Я тогда ничего не понимала. Ни в жизни, ни в любви. И в тебе я тоже ничего не понимала.       — Начинается. — Тэхён сжимает переносицу пальцами.       — Ты тогда был… другим. Не тем, кем стал сейчас. И я была испуганной, непонятно зачем выданной за тебя девочкой. Я помню, как смотрела на тебя за тем первым ужином. — Она усмехается краешком губ. — Ты сказал что-то вроде: «всё под контролем», и я поверила. Потому что ты выглядел как человек, у которого действительно всё под контролем. А у меня не было под контролем вообще ничего.       — Юнин, ты мне читаешь выпускной монолог или что? — вздыхает Тэхён, невольно возвращаясь мыслями в тот день, когда они познакомились.       — Подожди. Я просто… Я хочу, чтобы ты понял, почему я молчала, — машет руками Юнин. — Тогда, после развода… я уехала в Пусан. Ты знаешь. Но ты не знаешь, что я переживала. И как…       — Я догадывался, — сухо вставляет Тэхён. — Каждый раз, когда смотрел на пустую сторону кровати. Каждый раз, когда находил что-то твоё – заколку, резинку. Каждый раз, когда слышал твой запах на своей одежде. Ты уехала, Юнин. И молчала. И даже сейчас ты говоришь обо всём, кроме сути.       — Мне было страшно, — говорит Юнин. — Страшно, что если я вернусь, если скажу тебе, как всё было… ты меня возненавидишь. Что тебе будет больно. Что я всё разрушу. Ты не представляешь, сколько раз я хотела рассказать, но…       — Расскажи сейчас, — спокойно произносит Тэхён. — Сейчас. Не через пять минут. Не после ещё трёх слоёв эмоционального подтекста. Просто скажи.       — Это не то, что можно сказать прямо, — нервно сглатывает Юнин. — Это… не цифра, не дата. Это… часть моей жизни. Часть, о которой ты не знал. И которая не исчезла. Она всё это время была со мной. Каждый день.       — Я не прошу рассказывать мне анатомию своей боли, — монотонно произносит Тэхён, подвигаясь к Юнин и кладя ладонь на её бёдра. — Я прошу – скажи мне суть.       — Когда… когда всё случилось, я не пошла к тебе. Я побежала от тебя. Туда, где казалось безопасней, — начинает говорить Юнин спустя минуту. — Хотя безопасней там, конечно, не было. Просто я… я хотела, чтобы хоть кто-то посмотрел на меня не как на чужую. Хоть один раз. Хоть кто-то. Я понимаю, что ты тогда поступил правильно. Ты настоял на разводе. И ты был прав. Потому что я… Я сделала такую глупость, Тэхён. Такую глупость. — Она прикрывает лицо руками. — А потом я уехала. Я просто исчезла. И всё это время… всё это время я жила с этим. С мыслью, что однажды ты узнаешь.       — Узнáю что? — повышает голос Тэхён.       — Всё, что случилось тогда, — судорожно выдыхает Юнин. — Всё, что я скрыла от тебя. Всё, что связано с тем временем, когда мы уже почти не говорили. Когда я… была не с тобой.       — Я знаю, с кем ты была, Юнин, — спокойно, без эмоций говорит Тэхён. — И это не то, что мне хочется вспоминать. Но я это переварил. Это было. Это прошло. Ты не обязана возвращаться в одну и ту же точку снова и снова.       — Но дело не только в том, с кем я была, — отвечает Юнин, и её взгляд скользит по полу. — Дело в том, что я тогда позволяла себе жить, как будто тебя вообще нет. Как будто у меня нет настоящего. Я построила свою маленькую вселенную, неосознанно вырезав из неё тебя. А потом… потом оказалось, что ты из неё никуда не делся.       Тэхён молчит, начиная терять терпение.       — Ты же понимаешь, что ходишь по кругу? Уже пятый раз начинаешь с «тогда всё было не так», и я правда… я не понимаю, к чему ты клонишь.       — А если бы… — Юнин смотрит на него. — Если б в той вселенной, куда я убежала, было бы что-то… или кто-то… кого нельзя вот так просто забыть?       — Ты о нём? — вскидывает брови Тэхён, сразу вспоминая о Чонгуке. — Серьёзно?       — Нет. Не о нём.       — Тогда о чём? — Тэхён сжимает пальцами кожу на её бедре, и Юнин непроизвольно ёжится. — Юнин, чёрт побери, я сойду с ума, если ты ещё раз уведёшь разговор в сторону. Что. Ты. Хочешь. Сказать?       — Я просто… — Юнин сглатывает. — Я думаю, что тогда, в Пусане, я многое осознала. Что всё, что случилось – это была не месть тебе, не попытка сбежать, а просто… слабость. Трусость. Я не справилась с собой. С нами. С тем, как ты смотрел на меня. Как верил. Я ведь даже не была готова быть женой. Не понимала, что это значит. А потом, когда мы развелись… я… Я очень многое потеряла. И приобрела кое-что, что… никогда не думала, что буду хранить в секрете.       — Что ты имеешь в виду? — щурится Тэхён. Юнин резко поднимает глаза и встревоженно машет руками.       — Нет-нет. Ничего такого. Я просто… я не о чём-то конкретном. Я о себе. О том, какой стала.       — Так. — Тэхён садится прямее. — Стоп. Сейчас ты точно на что-то намекаешь.       — Да я просто…       — Юнин. Серьёзно?       Юнин открывает рот, чтобы что-то сказать, но выходит только:       — Я правда хотела рассказать. Уже давно.       — Тогда расскажи. Как есть, — тяжело вздыхает Тэхён. — Я не боюсь услышать то, что ты скрываешь. Но я начинаю уставать от того, что мы никак не можем перейти к сути. Ты можешь просто сказать?       — Ты просто… если я скажу, ты можешь… уже не захотеть быть со мной. Вот и всё.       Юнин смотрит на его руку. На его пальцы, такие тёплые и спокойные. И всё ещё не решается.       — Я уже с тобой. Я здесь. И не знаю, как ещё тебе это доказать, — напрягает желваки под кожей лица и выдыхает через нос Тэхён. — Хочешь – повторю. Хочешь – станцую. Хочешь – пообещаю, что никуда не денусь. Но, пожалуйста, перестань меня проверять. Просто будь со мной. Без страхов.       Юнин снова опускает глаза. Она почти готова. Почти. Но именно это «почти» мешает. Глаза бегают – то на его ладонь, то на лицо, то в сторону.       — А скажи… что бы ты мне никогда не простил?       — Что? — поднимает брови Тэхён.       — Ну, вот если честно. Не из серии «если бы я убила человека» или «улетела на Марс». А по-настоящему. Вот… из реального. Что бы ты не смог простить?       Тэхён дёргает подбородком, опуская взгляд.       — Враньё. Сознательное. Когда человек знает, что правда нужна – и всё равно врёт. Не по глупости. А потому что считает, что другой не заслуживает знать.       Юнин слабо кивает.       — То есть… если кто-то боится тебе что-то рассказать, потому что не знает, как ты отреагируешь?..       — Это другое, — перебивает Тэхён. — Страх я понимаю. Могу понять. И сам его знаю. А вот когда ты годами живёшь с кем-то и скрываешь правду, потому что удобно… или потому что думаешь, что это твоя личная игра… Нет. Это не про отношения. Это про одиночество рядом с другим человеком. — Юнин сглатывает. Снова уходит глазами куда-то вбок. Тэхён обводит её фигуру хмурым взглядом. — Почему ты спрашиваешь?       — Просто… — пожимает плечами Юнин. — Просто хочу знать, где твои границы. Что для тебя – точка невозврата.       — Ты к ней подходишь? — спокойно спрашивает Тэхён. Юнин не отвечает. Только кривит губы. Медленно выдыхает, словно всё, что она хочет сказать – застряло где-то между лёгкими и горлом.       — Не знаю… — наконец говорит она. — Может быть.       — Если ты действительно подходишь к этой точке – лучше скажи. Чем дольше ты тянешь, тем больнее мне будет, — говорит Тэхён. Юнин улыбается. Грустно, словно уже знает: да, она рядом с этой чертой. Но всё равно не решается шагнуть.       — Я боюсь, что если скажу… это и будет та самая точка. После которой ты не захочешь меня знать.       Тэхён не двигается, не моргает.       — Тогда не тяни, Юнин. Не решай за меня. Или ты считаешь, что я настолько слаб?       — Нет, — почти сразу отвечает Юнин. — Я не считаю тебя слабым. Я считаю тебя человеком. А у людей есть пределы. Даже у тебя. — Она говорит это честно. Без игры. Без флирта. Без попытки ускользнуть. Тэхён опускает взгляд на её пальцы, крепко сцепленные на коленях.       — Если ты думаешь, что это уничтожит всё между нами, ответь себе на один простой вопрос: а было ли между нами что-то настоящее, если его можно снести одним предложением?       Юнин качает головой.       — У нас… всё настоящее, Тэ. Именно поэтому я и боюсь. Я слишком долго молчала. Слишком долго жила с этим одна. Я не знала, как… когда… зачем. Не знала, как ты отреагируешь, и теперь… Теперь боюсь, что момент уже ушёл. Что теперь сказать, значит, всё испортить.       — Но ты всё равно хочешь сказать?       Юнин едва заметно кивает.       — Ну так скажи, — твёрдо произносит Тэхён. — Сейчас.       Юнин открывает рот. Потом закрывает. Пауза. Она примеряется к словам, ищет, за что ухватиться.       — Я… — начинает она и тут же делает глубокий вдох. — Я много раз думала, как тебе сказать. В письме, в разговоре. Иногда даже… думала, что, может, стоит просто… привезти тебя куда-то. Показать. Так, чтобы ты сам всё понял. — Тэхён смотрит с замиранием. Юнин сглатывает. — Тэхён, шесть лет назад… когда ты настоял на разводе, когда я ушла… я была не одна. Я не просто ушла, я была… — она не успевает. Слово «беременна» почти срывается с губ, как вдруг…        ГРОМКИЙ СТУК.        Дверь кабинета распахивается, и внутрь заходят сразу двое – Виен и Ыну. Юнин вздрагивает, подаётся вперёд, как будто пытается закрыть собой нечто невидимое. Тэхён тут же оборачивается на звук.       — Простите, что без предупреждения, — первым говорит Виен. — У нас, кажется, проблема. Срочно нужно, чтобы ты открыл корпоративную почту. Прямо сейчас, — и смотрит на Тэхёна. Что-то действительно пошло не по плану. Тэхён выпрямляется и сурово выдыхает.       — Ты мог бы подождать десять минут? Я занят.       — Если бы это могло подождать, я бы не пришёл, — отвечает Виен. — Там письмо от регуляторов, только что пришло. Оно касается партнёрского тендера. Нужно срочно просмотреть вложения.       В этот момент Ыну замечает Юнин и нервно сглатывает. Она сидит рядом с Тэхёном на диване, немного склонив голову, губы плотно сжаты. Выражение лица такое, словно она только что стояла на краю чего-то важного и её вдруг резко дёрнули назад. Он даже не сразу понимает, что она действительно здесь. В нём сразу всплывает всё: их занятия на фортепиано, её голос в трубке, те моменты, когда он хотел сказать больше, но так и не решился. Она здесь. И он не знает, почему его это так тревожит.       — Всё в порядке. — Юнин первой нарушает паузу. — Тогда я пойду. Договорим позже.       Она встаёт, гладит ладонью подол юбки и быстро направляется к двери, словно рада сбежать. Её шаги торопливы – она не хочет оглядываться, не хочет видеть выражение лица Тэхёна, не хочет снова вязнуть в разговоре, к которому так и не подошла.       — Юнин, подожди, — говорит Тэхён. Та останавливается лишь на секунду, поворачивает голову через плечо и мягко улыбается.       — Всё нормально. Правда, — и уходит. Ыну сразу же делает шаг за ней и тоже выходит за дверь. Тэхён встаёт и остаётся стоять посреди кабинета. Его руки всё ещё перебирают кольца на пальцах.       Ладно, ничего. Они ещё поговорят. Обязательно поговорят. Обязательно устроят романтический ужин, вспомнят самые приятные моменты их некогда совместной жизни, будут долго гулять по тенистым аллеям парка, рассматривать городские пейзажи ночного Сеула и проведут вместе ещё немало бессонных ночей, отдаваясь друг другу как в последний раз. Потому что по-другому и быть не может. Ибо Тэхён не отступит. Ни на шаг. И не отпустит. Больше никогда.       Потому что без неё его жизненный сценарий недействителен. Без неё он чувствует себя заблудившимся младенцем, без неё он чахнет, медленно сходит с ума и неизбежно погибает. Все другие цели и стремления его жизни должны быть подчинены одной простой истине, вот только без Пак Юнин все они лишены даже мельчайшего смысла.       — Не в то время, не в том месте, — бормочет он, а потом резко поворачивается к Виену и идёт к рабочему столу. — Показывай, что там.       Юнин выходит из кабинета быстрым шагом. На каблуках ей сложно ускориться, но она старается – лишь бы не остановиться, не обернуться, не сорваться. Она уже почти доходит до лифта, когда слышит позади шаги. Оборачивается – Ыну. Тот подходит к ней, чуть запыхавшийся.       — Ты как всегда внезапно, — с усмешкой говорит он. — Я думал, ты теперь здесь будешь редко появляться. Разве ты не перешла на полставки?       — Да, всё так. — Юнин делает лёгкое движение плечами, стирая с них лишнее внимание. — Просто… пришла по делу. Нужно было поговорить с Тэхёном. Несколько рабочих моментов, ничего интересного.       — Рабочих? Даже в понедельник утром? — хмурится Ыну.       — У меня понедельники теперь особенные, — с усталой улыбкой отвечает Юнин. — Я теперь, считай, свободный агент.       — Понял, — кивает Ыну. — А сейчас ты куда?       — В пансионат, — отвечает Юнин. — К маме. Надо навестить её. Утром позвонили – сказали, что ей снились сны, где она потерялась и не могла меня найти. Лучше поехать.       — Это… тяжело, наверное?       Юнин отворачивается, чтобы не отвечать сразу. Мама. Альцгеймер. Пропадающая память, размытые образы прошлого. Женщина, которую Юнин и так-то не до конца понимала в юности, а теперь – и подавно. Всё, что между ними было, теперь осталось в ней одной. Гымиль может не вспомнить её лица, но Юнин всё помнит.       И это самое болезненное.       — Бывает. Но сегодня нормально. Я просто отвезу ей несколько книг. Может, почитаем немного.       — А потом?       — Потом совещание в офисе у Минсука. Где-то в час. Надо быть на месте.       — Ты прям везде успеваешь, — с мягким удивлением говорит Ыну.       — Приходится, — пожимает плечами Юнин. — В мире взрослых делается вид, что ты не устаёшь.       И вот Ыну смотрит на неё, и внутри всё снова переворачивается. Он знает, что Юнин – не та, к кому просто подходишь и говоришь: «Я влюблён в тебя». С ней так не сработает. Не потому что она холодная – наоборот. В ней столько жизни, что слова тут ничего не решают. Особенно когда эта жизнь всё ещё тянется нитями к другому. Он знает о Тэхёне, об их прошлом. И всё равно каждый раз, когда видит Юнин, ловит себя на мысли: «А вдруг?». Но каждый раз – не сегодня. Сегодня он снова опоздал на нужную секунду.       — Слушай, — говорит он, когда Юнин уже собирается уйти. — Я могу тебя подбросить, если хочешь.       Та удивлённо поднимает брови, но не отказывается.       — Было бы здорово. Только мне сначала домой заскочить надо. За книгами.       — Без проблем. Поехали.       И они вместе идут к лифту. Ыну идёт рядом, чуть ближе, чем просто знакомый. Чуть дальше, чем хотелось бы. В голове одна и та же фраза крутится уже неделю: скажи ей. Но он не говорит. Потому что знает, как Юнин смотрит на Тэхёна. А ещё потому что очень не хочет, чтобы она с жалостью смотрела на него.

* * *

      Машина катится неспешно по утренним улицам, сворачивая в сторону аллей, где раскинут пансионат. Роллс-Ройс Ыну едет почти бесшумно, как будто понимает, что разговор между двумя пассажирами не стоит прерывать звуком мотора. Юнин сидит на переднем сиденье. У неё на коленях аккуратно уложены книги – те, что она выбрала дома: пара старых сборников стихов, одна детская энциклопедия и альбом с иллюстрациями. Ремень безопасности мягко перехватывает её грудь. И вот машина подъезжает к пансионату – светлому зданию с ухоженным садом и невысокими воротами. Ыну плавно паркуется у обочины, не заезжая на территорию. Ставит авто на ручник и кидает короткий взгляд на Юнин.       Та уже отстёгивает ремень и тянется к ручке двери.       — Подожди, — останавливает её Ыну, хватаясь правой рукой за подлокотник. Юнин замирает.       — Что?       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — негромко говорит Ыну. Пальцы левой руки лежат на руле, но не двигаются. Глаза смотрят вперёд.       — О чём? — Юнин чувствует: сейчас что-то будет. И заранее не знает – хочется ей этого или нет.       — Я просто хотел сказать … — Ыну делает вдох. — Что… мне с тобой хорошо. Очень. Я не про работу. Ну то есть и про работу тоже, но не только. Когда ты рядом – всё как будто легче становится. И дышать, и думать. Даже просто сидеть молча. — Юнин смотрит на него сбоку. В её глазах ни удивления, ни тревоги – только внимание. Ожидание. — Иногда, — продолжает Ыну, — я думаю, что хотел бы… проводить с тобой больше времени. Больше поводов звонить тебе, видеть тебя, просто слышать, как ты смеёшься.       Он наконец поворачивается к Юнин.       — Не знаю, как сказать это нормально. Я не хочу тебя пугать. И я не жду, что ты сразу что-то решишь. Просто… я давно хотел тебе признаться…       Юнин отвечает не сразу. Несколько секунд просто смотрит на него. Потом нервно сглатывает, поджимает губы и начинает чаще дышать.       — Ыну… — Она произносит его имя тихо, ласково. И улыбается, опуская и голову, и ресницы. — Ты хороший. Правда. И я ценю, что ты рядом. Но если ты продолжишь говорить – я не смогу ответить. Не так, как ты, возможно, хочешь.       — Я не скажу. Пока, — кивает Ыну. Юнин кладёт ладонь на книги, проводит по ним и тихо говорит:       — Мне нужно идти, — но прежде чем открыть дверь, Юнин наклоняется к нему и легко, по-дружески целует Ыну в щёку. — Спасибо, что подвёз, — и только потом выходит из машины.       Ыну смотрит, как она уходит к воротам пансионата, сутулясь под грузом не книг, а чего-то другого. Глубже. И тяжелей. И зло ударяет рукой по рулю. Тем временем Юнин входит в пансионат, едва за ней захлопываются тяжёлые стеклянные двери. Воздух внутри прохладный, с запахом лекарств и хлорки. Она идёт к стойке администрации, прижимая к себе стопку книг.       — Добрый день. Я – Пак Юнин. Пришла навестить свою маму, — говорит она администраторше, кивком обозначая знакомый обеим маршрут.       — Добрый. Да, конечно. Пожалуйста, проходите. Она только что вернулась с прогулки. — Женщина за стойкой говорит почти автоматически, делая пометку в журнале посещений. Юнин кивает и уже разворачивается в сторону крыла, где находится палата, когда из-за поворота появляется Мари. Белый халат, волосы собраны, на лице лёгкая усталость – судя по всему, она только что вышла от одного из пациентов. Их взгляды встречаются, и Юнин останавливается.       — Привет, — первой говорит Мари, приближаясь. — К маме?       — Ну да, — кивает Юнин. — Ты как? Сложная смена?       — Да, но привычно. Сегодня все как сговорились – у троих давление, один снова решил, что он на рыбалке, — усмехается Мари. — А ты?       — Всё нормально. Привезла маме кое-что почитать, — Юнин приподнимает книги на руках. — Чимин, кстати, сказал… что вы вместе.       — Сказал, да? — смущённо улыбается Мари. — Ну… теперь ты обо мне знаешь чуть больше, чем просто лечащий врач твоей мамы.       — Чуть-чуть. — Юнин тоже улыбается. — Пока лично не пообщались, всё казалось немного странным. Как будто два параллельных мира.       — А теперь пересеклись, — говорит Мари, вздыхая. — Всё бывает в первый раз.       Они стоят в центре коридора, и в этот момент атмосфера между ними становится чуть теплее. Никаких неловкостей. Просто два человека, знающих о существовании друг друга и наконец взглянувших друг другу в глаза.       — Мама же в своей палате? — зачем-то уточняет Юнин.       — Да. Я как раз недавно заходила. Она сегодня в хорошем настроении. Узнала меня с первой попытки, — говорит Мари, с той самой горькой теплотой, которую обычно умеют носить только врачи.       — Это уже победа, — вздыхает Юнин. — Я поднимусь к ней. Спасибо, что… ну, вообще. За всё.       — Не за что. Ты мне не чужая, — отвечает Мари. — Если что-то нужно – ты знаешь, где меня найти.       Юнин кивает и поворачивается, направляясь к маминой палате, с чуть большей уверенностью в каждом новом шаге.       Она идёт по знакомому коридору, стараясь не смотреть по сторонам. Свет здесь всегда слишком яркий, полы вылизаны до блеска, а стены всё такие же – молочно-бежевые, как и в день, когда она впервые пришла сюда. В груди давит что-то вязкое. Каждый шаг к палате 203 даётся тяжелее предыдущего. И не от усталости – от страха. Страха перед тем, кого она может увидеть за дверью. Не в прямом смысле – Юнин знает, как выглядит её мама. Но страшно видеть, как эта женщина – та, что когда-то держала её на руках, щёлкала языком от недовольства, выкладывала правила как кирпичи – теперь превращается в чужую. Страшно видеть, как её разум тускнеет, как исчезает личность, пусть даже и та, с которой они всю жизнь не могли найти общий язык.       Они с Гымиль никогда не были близки. Ни слёзных разговоров, ни ночных признаний на кухне, ни поддержки в трудные моменты. Скорее – требования, молчание, долг. Гымиль всегда была женщиной с позицией: дочь должна быть такой-то, делать то-то. А Юнин… всегда была не той. Но всё равно – это же мама. Как бы там ни было. И каждый раз, подходя к её палате, Юнин чувствует: она заново вступает в ту самую реку, где вода стала ледяной, а течение уносит всё дальше то, что когда-то было настоящим.

* * *

      Палата тихая. Воздух пахнет кремом для рук и слабым лекарственным шлейфом. Гымиль сидит в кресле у кровати, завёрнутая в мягкий плед. Волосы аккуратно собраны, но уже не так тщательно, как раньше. Юнин ловит себя на мысли, что в детстве боялась этих волос – строгих, уложенных, как у телеведущих из новостей. Сейчас же она гладит их ладонью. Нежно, будто это не женщина, перед которой она всегда сжималась в комок, а кто-то совсем другой. Хрупкая, уязвимая. На коленях – большая книга. Энциклопедия. Иллюстрированная. Они читают вместе, как будто Юнин опять десять лет.       — Вот это, — тихо произносит Юнин, водя пальцем по цветным страницам, — называется карликовая пальма. Видишь? Похожи на веера. Когда я была маленькой, я мечтала такую вырастить. В комнате. — Гымиль кивает, не сразу, с запозданием, словно постепенно подгружается к реальности.       — В комнате… красиво, — еле слышно произносит она. Юнин улыбается. Переворачивает страницу. Там – раскидистые деревья. Она зачитывает подпись, поправляет плед на коленях матери, сдувает прядку с её морщинистого лба.       — А это фикус. У тебя раньше на кухне такой стоял. Помнишь? Он вечно сбрасывал листья, и ты злилась. — Гымиль молчит. Смотрит в книгу, но взгляд её уплывает. Юнин поднимает глаза. Жмурится. Потом снова гладит мать по волосам. — Всё хорошо. Я с тобой. Ты можешь не вспоминать. Я всё помню за нас двоих.       Они сидят рядом, плечом к плечу. Книга уже раскрыта на другой странице – там птицы. Яркие, с длинными хвостами. Юнин водит пальцем по контурному рисунку.       — Радужный лорикет. Австралия… — она косится на мать, — питается нектаром, пыльцой, фруктами. — Та смотрит в книгу. Кажется, внимательно. Юнин не сразу решается, но потом, будто между делом, как бы невзначай, спрашивает: — А ты… ты меня помнишь?       Она не смотрит матери в лицо. Просто продолжает листать страницы, чтобы не показать, как напряглась. А потом всё-таки поднимает глаза.       Гымиль долго молчит. Смотрит то на буквы, то на её руки. Лоб сдвигается.       — Ю… — шепчет женщина. — Юна?       Юнин почти не дышит.       — Почти, мама. Юнин. Я – Юнин.       Гымиль моргает. И вдруг – кивок.       — Юнин… да.       И Юнин прикусывает губу, чтобы не разрыдаться прямо тут. В этом тусклом свете, с книжкой на коленях, с теплом, которое всё равно уходит сквозь пальцы. Тогда она накрывает дрожащую руку матери своей, не убирая ладони с книги.       — А ты помнишь… почему вы с папой назвали меня Юнин? — спрашивает последняя. Гымиль смотрит вперёд, не сразу реагируя. Глаза её затуманены, и Юнин уже хочет отвести взгляд, пожалеть, что спросила, как вдруг…       — Потому что… потому что это было… красиво.       — Красиво? — переспрашивает Юнин, чтобы хоть как-то удержать этот момент. Гымиль улыбается.       — Имя… для девочки, которая будет… как свет.       Юнин не может больше ничего сказать. Только сжимает пальцы на её ладони, впервые за долгое время не чувствуя холода. И пока она продолжает перелистывать страницы энциклопедии, где всё кажется проще, чем в жизни: картинки животных, подписи к растениям, понятные схемы, – мысли уносят её куда-то совсем не в ботанику. В прошлое, в детство. В то самое время, когда она ещё верила, что всё в их семье – нормально. Что так, как у них, и должно быть. Минволь всегда был сдержан, но доброжелателен. Чимин – маленьким упрямцем, за которым она таскалась по пятам. А мать… Мать тогда ещё не болела. Гымиль была сильной, красивой, статной женщиной. Слишком одержимой тем, чтобы у её семьи всё было как надо.       Им часто приходилось бывать на ужинах. Не пафосных балах, как у семьи Тэхёна, нет. Но всё равно – званые вечера, крупные рестораторы, люди из бизнеса, политики. Юнин с детства знала, как сидеть, как есть, как улыбаться, когда лучше промолчать. Ей было четырнадцать, когда она впервые поняла, что её мать не просто гордится ею, а целенаправленно продаёт: «Вот, посмотрите, это моя дочь. Уже в десятке лучших в классе. Танцует. Хочет изучать право и архитектуру. Ну правда же, невероятно воспитанная?» – говорила Гымиль. Поначалу это было просто неловко. Но чем старше становилась Юнин, тем яснее становилась стратегия матери. К шестнадцати она не могла выдерживать даже часа таких мероприятий без внутреннего сжатия. И в один из вечеров не выдержала совсем.       Воспоминание всплывает остро, с запахом духов, гулом зала и прохладой роскошного туалета, куда Юнин буквально втащила Гымиль, сжав её запястье и возмущённо топнув каблуком по мраморному полу.       — Мама, что ты творишь? Опять пытаешься продать меня? Это очень подло, ма-ама! — почти кричит Юнин, пытаясь достучаться до никогда не слушающей её матери.       — Перестань, — парирует Гымиль и тянется левой рукой к дочери, дабы погладить ту по голове. — Я просто пытаюсь устроить…       — Ма-ам, не надо ничего устраивать. — Юнин презрительно отбрасывает от себя женскую руку. — Это унизительно… — добавляет она, а потом продолжает: — Зачем ты это делаешь? Чтобы что?       — Чтобы устроить твою жизнь, — без каких-либо оговорок объясняет дочери свои действия Гымиль. Юнин жмурит глаза, готовая взорваться сама и взорвать всё вокруг.       — Мама, пожа-алуйста!       — Ты ещё слишком молода, чтобы понять, как устроен этот мир, — говорит Гымиль и переводит многозначительный взгляд на дочь. Юнин только вымученно вздыхает и опускает голову. — Ты такая красивая девочка, — вдруг произносит женщина, гладя дочь по волосам. Та снова отбрасывает от себя её руку. — Всё, что я делаю, я делаю ради твоего будущего. Тебе нужно правильное окружение. — Смотрит на Юнин, пока та молча стоит, слушает и мужественно сдерживает слёзы. — Эти люди очень влиятельны. Они могут открыть тебе все двери. А ты всё время жалуешься. Ты ведь понимаешь, что сама по себе в этом мире ничего не добьёшься?       Юнин тогда не выдержала. Молча дослушала, расплакалась и со слезами на глазах вышла из туалета. Слов не было. Только ком в горле и ощущение, что тебя только что завернули в красивую упаковку и поставили на витрину. И вот сейчас она сидит рядом с той самой женщиной. Уже не такой. Словно всё, что тогда было в ней стальным и цепким, растворилось в потере памяти. Но боль от тех ужинов, от тех разговоров – осталась. Не ушла никуда. Только научилась молчать. Эти воспоминания накрывают Юнин не одним эпизодом, а целым пластом – как волна, что откатывается, открывая оголённый берег, покрытый осколками. Ужины. Эти чёртовы ужины, которых за всю её жизнь было столько, что теперь они смешиваются в один бесконечный вечер: зал с белыми скатертями, фарфоровая посуда с гербами, официанты в перчатках и десятки взрослых с бокалами в руках и масками на лицах.       Гымиль блистала на таких приёмах. Она оживала. Расправляла плечи, становилась громче, изящнее, как будто снова становилась той, кем хотела быть всю жизнь – не просто женой уважаемого мужчины, а женщиной, имеющей вес. И в те вечера её дети становились частью экспозиции.       — Это мой сын, Чимин. Очень одарённый. Уже увлекается технологиями, мы подумываем отправить его учиться за границу. А это наша дочь, Юнин. Танцует, отлично учится. Ей всего четырнадцать, а уже…       И дальше – каждый раз одно и то же. Целый перечень достижений, реальные и надуманные. Будто биография для аукциона. Будто Пак Юнин – инвестиция, которую нужно вовремя продать. Особенно с пятнадцати лет Гымиль словно перестала видеть в ней ребёнка. Только проект. Потенциальную жену потенциально богатого мужчины. Некоторые из мужчин, с которыми Юнин сталкивалась на этих ужинах, были ровесниками её отца. Кому-то было за сорок, кому-то за пятьдесят. Один, она помнит, даже ей подмигнул, и Гымиль это видела. И ничего не сказала. Только на следующий день тонко подметила, что он «весьма обеспечен и недавно развёлся».       Сам Минволь не участвовал в этих «стратегиях». Он не вмешивался, но и не защищал. В лучшем случае отмалчивался, в худшем – уходил в тень и позволял жене устраивать всё по её сценарию. Они с матерью всегда больше любили Чимина – или, по крайней мере, Юнин так казалось. Чимину позволяли больше, с него меньше спрашивали. Он мог быть упрямым, мог не появляться на приёмах вовсе. А вот Юнин всегда должна была быть рядом. Гымиль следила за её осанкой, платьем, речью. Могла в середине ужина наклониться и прошептать сквозь улыбку:       — Сядь ровно, Юнин. У тебя слишком уставший вид. Ты должна выглядеть заинтересованной.       Она поправляла дочери волосы, могла принудительно наложить на её юное личико три слоя штукатурки, если Юнин сопротивлялась. И всякий раз, когда её представляли очередному «интересному знакомому», она чувствовала, как сжимается всё внутри. Потому что понимала: её оценивают. Смотрят не как на девочку, а как на актив. Иногда Юнин не выдерживала. Могла резко ответить или уйти. И в такие дни дома её ждал ледяной приём: мать не разговаривала, отец уходил в кабинет, и даже Чимин говорил ей, мол, могла бы и потерпеть. С каждым ужином Юнин всё яснее понимала, что мать никогда не видела в ней самостоятельную личность. Только инструмент. Шанс. Карту. Способ закрепиться или улучшить своё положение. И чем взрослее Юнин становилась, тем острее ощущалась эта трещина. Гымиль любила её – по-своему, наверняка, да. Но эта любовь была условной, расчётливой. А теперь – вот она, та же женщина, то же лицо, сидит в инвалидном кресле и листает энциклопедию, не помня, кем была. Не помня, кого пыталась продать. Не помня, кого, возможно, ранила навсегда.       Может, в каком-то извращённом смысле это всё и объясняет. Почему Юнин полюбила мужчину старше неё на восемь лет? Почему именно Тэхёна – взрослого, рационального, уравновешенного? Того, кто умеет молчать, когда она срывается. Кого не пугают её истерики, кто не уходит в ответную агрессию, не хлопает дверью. Кто смотрит на неё, даже когда она на грани, – и просто держит, словно говорит: ничего, я подожду, пока ты соберёшься. Её ровесник давно бы послал. Назвал бы сумасшедшей, тяжёлой, токсичной. И ушёл бы к той, у кого нет тайн и тараканов на каждом шагу. Но Тэхён… он не уходит. Он выдерживает. Впитывает. Как будто чувствует, что в ней заложен хаос не просто так – что он выращен, а не выбран. И может быть, Юнин всегда тянулась к нему потому, что в детстве не чувствовала, что её кто-то принимает всерьёз – не как проект, не как вложение, не как дочку «для фасада», а как человека. Сильного, противного, сломанного, упрямого – но своего. Со всеми несовершенствами.       Детство научило её быть удобной. А потом – протестовать. А потом – скрываться. И всё вместе это сделало её слишком сложной для многих. Но не для него. Наверное, именно поэтому, когда всё рушится, Юнин думает о нём. И всё ещё боится потерять. Возможно, она и полюбила его за то, что он не пытается её менять. Тэхён никогда не говорил ей: «Будь проще, перестань так остро реагировать, ты слишком эмоциональна». Он принимает её такой, какая она есть – даже когда она сама не знает, кем является. Даже когда она отдаляется, убегает, кусается. Он не пытается навязать ей рамки, не лепит образ «удобной женщины». Он просто стоит рядом. Иногда – тихо, иногда – сдержанно, иногда – болезненно откровенно. Но всегда рядом. С ним она может быть неидеальной. Может молчать. Может орать. Беситься. Может исчезать. И каждый раз он либо ждёт, либо идёт за ней.       И дело не в том, что Ким Тэхён – святой. Он тоже злится. Тоже ошибается. Но даже в самых худших проявлениях Пак Юнин он видит её суть. Видит ту самую девочку, которую с детства выставляли на показ, как на витрине: «Посмотрите, какая красивая, умная, перспективная». А внутри этой витрины годами росла ненависть ко всему миру: никто не спрашивал, чего хочет сама Юнин. Никто не интересовался, страшно ли ей. А Тэхён видел. Всегда. Он чувствует её не по словам, а по дыханию. Да, они были странной парой, в своё время. Слишком разными, с разным прошлым, разным ритмом. Но между ними была не только страсть, не только влечение. Была связующая нить – невидимая, прочная. Он был её землёй: устойчивым, логичным, крепким. А она – его ветром: ранимая, переменчивая, настоящая.       Когда Юнин думает о нём сейчас, в этой палате, где рядом сидит её мать, память которой с каждым днём стирает её лицо, Юнин впервые понимает: Тэхён не просто принял её. Он полюбил ту её, которую даже она сама не могла до конца принять. В этом, пожалуй, и есть её главная ошибка – она всегда пыталась измерить свои чувства линейкой, выстроить рядом с Тэхёном какую-то версию себя, «приемлемую», «правильную», «контролируемую». Всё то, что, как ей казалось, он должен видеть. Или что хотел бы видеть. Хотя он видел гораздо больше. Юнин не лгала, когда говорила ему, что рядом с ним не может быть собой. Просто… тогда она не понимала, что именно имеет в виду. В её голове «быть собой» – это расслабиться, быть весёлой, лёгкой, свободной. Но с Тэхёном она другая – напряжённая, тревожная, вспыльчивая, сложная. Сама не своя. Так она думала. Но в этом и кроется ирония – ведь именно в этих реакциях, страхах, стыде и срывах она и была самой собой.       — Рядом с тобой я всё время думаю. Думаю, как сказать. Что не сказать. Как не задеть. Как не быть странной. Как не потерять себя, — говорила она ему. А на деле хотела сказать: — Я не могу поверить, что ты любишь меня даже такой.       Всё детство Юнин верила в то, что любовь нужно заслужить. Быть тихой, быть удобной, быть подходящей. А если не подходящей, то хотя бы красивой. Образцовой. Выгодной. Но Тэхён никогда не ставил условий. И это пугает больше, чем ультиматумы. Возможно, Юнин боится не того, что не может быть собой рядом с ним, а того, что может. Боится, что он увидит её полностью – со всеми сломами, шрамами, с болью, с обидами, с комплексом второсортности, заложенным в неё с детства, и скажет: нет, всё-таки ты слишком… Но он не сказал. Он остался. Он всегда видел её настоящую. Он любит её такой. А она… она всё это время уже была собой рядом с ним. Даже если думала иначе.