Ангельская кровь

      Холодный, пробирающий до костей ветер с Восточного моря (предположительно восточное побережье) гонит пену гребней волн к их ногам. Лейтенант Ким и сержант Пак бредут по пустынной полосе песка, тёмного от воды. Каждый шаг в тяжёлых ботинках оставляет глубокий след, тут же размываемый набегающей волной. Воздух насыщен резким запахом йода, рыбы, водорослей и мокрых камней. Тэхён несёт её армейский рюкзак, переброшенный через плечо, как привычный атрибут их прогулок. Ветер треплет его чёрные, чуть длиннее уставных волосы, открывая вид на безупречную линию лба и скул. Рядом шагает она – Юнин. Морской бриз играет с её убранными в короткий хвостик на затылке волосами, а улыбка на лице – привычная и слегка озорная.       — Значит, план неизменен, — громким голосом начинает Юнин, чтобы перекрыть шум ветра. — Как только дембель – ты на моей кухне. Никаких поблажек. Я научу тебя готовить так, что твои эксперименты из сухпайков покажутся детским лепетом, — бросает на Тэхёна быстрый взгляд. Тот ухмыляется – его черты, чёткие даже в свете луны, смягчаются, когда он смотрит на эту девушку.        — Сержант, я же говорил, я мастер маскировки. Мои таланты просто ждут своего часа. И особого повода. — Он подмигивает ей. Юнин же смотрит на линию горизонта, где оранжево-красное небо сливается с серой водой. Пальцы её правой руки сжимаются в лёгкий кулак. Морской бриз треплет короткие пряди у висков, и она машинально убирает их от лица.       — Повод… — тихо произносит Юнин. — Твой повод… он скоро. Через неделю, — делает паузу и глотает комок в горле. — А мой… ещё целый месяц. — Тишина, заполняемая только рёвом ветра и гулом прибоя, повисает между ними. Улыбка Тэхёна гаснет, сменяясь пониманием и мгновенной нежностью. Он замедляет шаг. — Целый месяц тут… без тебя, — добавляет Юнин почти шёпотом, но он слышит. Она пытается улыбнуться, но получается криво. — Вот тебе и повод для грусти. Дембель твой – раньше моего. Грустный повод.       Тэхён останавливается, поворачиваясь к ней полностью. Рюкзак свисает с его плеча. Глаза, обычно полные насмешливого огонька и слепой уверенности во всём, сейчас серьёзные и тёплые.       — Юнин… — начинает он, используя её имя, а не звание, что в служебной обстановке было бы немыслимо. Но здесь, на краю света, это возможно.       — Не смотри так, — машет рукой Юнин, отворачиваясь, чтобы он не видел влаги, навернувшейся на глазах. — Это же всего месяц. Глупости. Просто… ветер солёный, глаза щиплет. — Она шмыгает носом. Тэхён делает шаг ближе. Его рука на мгновение касается её руки.       — Месяц – это ничего, — говорит он. Его голос – якорь в этом шуме. — Ты отсчитаешь его быстрее, чем думаешь. А я… — Тэхён делает паузу, и в его взгляде вспыхивает прежняя искра, — я как раз успею подготовиться к твоим суровым кулинарным испытаниям. Освою пару сложных блюд. Чтобы не позориться перед сержантом.       Юнин фыркает. Смотрит на Тэхёна, и в её глаза сквозь грусть пробивается привычные нежность и доверие.       — Обещаешь не исчезнуть, лейтенант? — поддразнивает мужчину Юнин, пихая его локтем в живот.       — Куда я денусь от своего главного инструктора по гражданской жизни? — отвечает тот, и его улыбка возвращается на лицо. — Жди меня тут… на этом самом берегу. Ровно через месяц. С пустым рюкзаком. Я приду и нагружу его… чем-нибудь вкусным. В знак подготовки.       — Договорились, — кивает Юнин, и наконец настоящая, хоть и печальная, улыбка озаряет её лицо. Они снова начинают идти, плечом к плечу, против восточного ветра. Их следы на песке – рядом, почти сливаясь, кажутся хрупкими перед лицом вечно наступающего моря.        Грусть витает в солёном воздухе, смешиваясь с обещаниями и любовью, крепче любой формы. Гул прибоя и крики чаек заполняют паузу, но не могут заглушить мыслей, крутящихся в голове Юнин. Ветер, казавшийся просто холодным, теперь несёт в себе щемящее чувство приближающегося расставания. Она смотрит на их следы – рядом, но каждый следующий шаг может развести их в разные стороны.       — Целый месяц… — произносит она снова, больше для себя, чем для него. Голос звучит глухо. Юнин наклоняется, подбирает с мокрого песка плоский камешек и швыряет его в набегающую волну. Камень бессильно плюхается в воду и исчезает на дне. — Это же вечность.       — Не вечность, — поправляет её Тэхён. В его голосе тоже слышится напряжение. — Тридцать дней. Мы и не такое переживали на учениях.       — На учениях мы были вместе, — парирует Юнин. Подбирает ещё один камень, швыряя его с большей силой. — А теперь ты будешь… там, — машет рукой куда-то за горизонт, в сторону большого города, гражданской жизни. — Свободный. Светский лев, лейтенант Ким. — Тэхён опять останавливается, поворачивается к ней, загораживая порыв ветра своим телом.        — Юнин… что ты несёшь?       Юнин наконец поднимает на него большие, выразительные глаза. В них – целая буря: грусть, страх, уязвимость и та самая ревность, которую она пыталась подавить в себе все эти месяцы.       — А вдруг? — вырывается у неё. — А вдруг за этот месяц… ты встретишь кого-нибудь? Там, в городе. Яркую, интересную, гражданскую. Которая не пахнет порохом и болотом. Которая не ходит в этой… форме. — Юнин дёргает рукой за рукав своей камуфляжной куртки. — Которой не надо ждать дембеля, чтобы просто… быть рядом.       — Юнин… — Тэхён видит, как она сжимает кулаки, как дрожит её подбородок.       — Ну правда, — продолжает Юнин. Слова льются потоком, подогретые ветром и собственной неуверенностью. — Ты же будешь далеко. Будешь другим. Встретишь новых людей… Красивых. Умных. У которых нет армейского графика и приказов… А я останусь здесь. На этом проклятом ветреном берегу. Одна. Считая дни. И ты… ты можешь просто… забыть.       Тэхён не отвечает сразу. Смотрит на неё – на её вспыхнувшие щёки, на влажные ресницы, на губы, сжатые в тонкую линию, чтобы не заплакать. Видит не сержанта Пак, а Пак Юнин – напуганную, ревнивую, безумно любимую девушку. Его сердце сжимается. Тогда он резко сбрасывает её рюкзак с плеча на песок. Звук глухой. Затем делает два шага, закрывая оставшееся между ними расстояние. Его руки поднимаются и грубо обхватывают её лицо, притягивая то к себе. Ладони тёплые, шершавые от песка и ветра, контрастируют с гладкой кожей её лица.       — Слушай меня, Пак Юнин. —  Тэхён смотрит ей прямо в глаза. — За месяц? За год? За десять лет? Это не имеет значения. Ты слышишь? Никакого значения. — Он делает паузу, и его большие пальцы осторожно стирают предательскую влагу с её щек. Взгляд горит. — Там, в городе, будут тысячи. Миллионы. Но ты… Ты – только одна. Ты – моя буря на этом берегу, мой смех сквозь всё это безумие. Ты – тот самый огонь из сухпайков, который согревал меня на протяжении восемнадцати месяцев. Забыть? Это невозможно. Как и невозможно отменить приказ, который уже отдан сердцем.       Тэхён наклоняется так, чтобы их лбы почти соприкоснулись.       — Я приду за тобой ровно через месяц. На этот берег. И если ты не выйдешь из казармы – я ворвусь туда, как на штурм. Потому что ты – мой дом, Юнин. И никакая гражданская в городе не заменит даже твоей тени на этом песке. Поняла?       Юнин не отвечает. Смотрит на него, широко раскрыв глаза, в которых страх медленно тает, сменяясь потрясением и нахлынувшей волной такой любви, что от неё перехватывает дыхание. Она кивает. Тэхён отпускает её лицо и тут же обнимает – крепко, по-военному, пряча её голову у себя под подбородком, защищая от ветра. Юнин обвивает руками его талию, сжимая в пальцах грубую ткань его формы у него за спиной.       — Глупая, — бормочет Тэхён ей в волосы. — Совсем глупая.       Юнин прижимается к нему, слушая стук его сердца сквозь камуфляж: ровный, сильный, как обещание. Море бьётся о берег, ветер воет, но здесь, в этом объятии на краю света, есть тихий центр вселенной, где месяц – это просто цифры в календаре, а любовь – единственный реальный приказ. Они стоят так долго, пока холодный ветер не заставляет их снова двинуться в путь, но теперь их руки сплетены, а следы на песке – не два отдельных ряда, а одна сплошная линия.       Море. Ветер. Его руки на её щеках, тепло его дыхания, смешанное с солёным холодом. Слова о вечности и возвращении, врезавшиеся в душу глубже, чем шум прибоя. Их объятие на краю света, где любовь кажется единственной реальностью… и вдруг всё щёлкает. Не звук, а ощущение. Как будто огромная, невидимая шестерёнка в мозгу прокрутилась на один зуб, со скрежетом смещая реальность. Свет не гаснет, он выворачивается – резкий, золотой, горячий, вместо серой дымки и влажного холода. Шум волн не затихает, а рассыпается на сотни других звуков: далёкие, чёткие выкрики, металлический лязг, приглушённые шаги по бетону. Запах йода и водорослей испаряется тоже, сменяясь пылью, нагретым железом и сладковатым душком полевой кухни где-то внизу.       Юнин сидит на грубом, нагретом за день бетоне парапета крыши казармы. Ноги в стандартных армейских ботинках безвольно свисают в пустоту, над серым плацем. Закат – не мягкий, как на море, а яростный, багрово-золотой – заливает всё вокруг, бросая длинные, искажённые тени от антенн и вентиляционных труб. Воздух дрожит от накопленной за день жары. Внизу, словно из другого измерения, доносятся отголоски вечерней поверки. Голоса сержантов, отрывистые, как выстрелы: «Взвод! Смирно!». Тупое эхо: «Ра-а-вняйсь!». Счёт, перекличка – фамилии, выкрикиваемые строем, и короткие, как щелчки, ответы: «Я!». «Я!». «Я!». Это ритуал, знакомый до боли, фон её армейских будней. Но сегодня он звучит… чужим. Отстранённым.       В её ушах – старые, проводные наушники. Белый шнур теряется в складках камуфляжной куртки, засунутой за пояс. В ушах бьётся музыка – далёкая от этой крыши, этой пыли, этой переклички меланхолии. Она глотает звуки поверки, превращая их в далёкий, невнятный гул. Музыка – её щит, её кокон. Юнин смотрит не на плац, а куда-то за периметр части, где сливаются багряные поля и темнеющий лес. В руках она бессознательно мнёт листок бумаги – письмо? Записку? В глазах – пустота, натянутая поверх глубокой усталости и той самой грусти, что прорвалась на берегу. Неделя. Целых семь дней с того дня на море.       Суета дня схлынула, оставив после себя пыльную, нагретую тишину. В её ушах, отгородив от мира, по проводам наушников льётся песня. Сквозь неё – голос, глубокий и полный тоски, поёт прямо в душу. Если уйду, под одиноким лунным светом… Отблеск меня вдруг возникнет… Смогу ли я произнести то, что таит моё сердце?.. Музыка бьёт её щитом и зеркалом одновременно. Как закат, растаявший в простор… Пусть боль стирается в серый вечер… И сердце моё улыбнётся от ностальгии по былому… Сегодня утром. Суматоха. Гул моторов у въездной зоны. Грубые рукопожатия, последние шутки, торопливые: «Счастливо!». Юнин мельком видела его в толке дембелей – уже не в форме, а в гражданском, простом и чужом.       Лейтенант Ким Тэхён. Её Тэхён.        Их взгляды встретились на мгновение – слишком короткое, слишком шумное, слишком ненастоящее. Ни слова, ни прикосновения. Только кивок, быстрая тень улыбки, потерянная в толпе. И вот он – уехал. Свободный. В город. Туда, где жизнь без расписаний, без казарм, без неё. На месяц. Навсегда? Рана, открытая на том берегу, загноилась сегодня. Юнин была уверена: это конец. Так бывает. Армейские романы… Они редко переживают дембель. «А вдруг в городе… кого-нибудь…» – эхом отзывается в памяти, но теперь это звучит не как вопрос, а как приговор.       После моего ухода – пусть помнят обо мне… Пусть в воспоминаниях живёт… Даже моя печаль… Юнин закрывает глаза, подставляя лицо под последние лучи солнца. Грусть – тяжёлая и окончательная. Скорее всего, она больше его не увидит. Месяц – вечность. Гражданская жизнь затянет. Забудет. Так лучше думать. Гораздо менее больно, чем надеяться. И вдруг – щелчок. Но не в мозгу. Громкий, металлический, совсем рядом. Юнин вздрагивает, резко открывая глаза. Крышка люка, ведущего из здания на крышу, которую она считала запертой, со скрежетом приподнимается. Сердце бешено колотится от неожиданности и инстинктивного страха – кто? Дежурный? Нарушитель? Из тёмного квадратного люка показывается знакомая фигура. Камуфляжные брюки, светло-зелёная футболка, жёлтые армейские сапоги. В руках – две картонные чашки с парком. Он ловко вылезает наружу, опускает крышку и выпрямляется, щурясь от яркого закатного света. Ким Тэхён. Юнин замирает. Это… невозможно. Галлюцинация? Сон во сне? Он же… он уехал.       Тэхён видит её, сидящую на краю. Его лицо – то самое, с безупречными скулами и тёплыми глазами, которые сейчас смотрят на неё с лёгкой ухмылкой и… облегчением? – озаряется. Он не спеша подходит, его шаги почти бесшумны на бетоне. Пыль висит в лучах солнца вокруг него, как золотая дымка. Останавливается рядом, опускается на корточки, а потом так же, как и Юнин, усаживается на край крыши, свешивая ноги. Близко. Очень близко. Без слов он осторожно вытаскивает один наушник из её правого уха. Шнурок повисает между ними. В освободившемся ухе теперь громче звучат голоса снизу, шум далёкой техники. Но из наушника, который Тэхён держит в пальцах, всё ещё доносится песня, теперь общая. Я буду жить, даже если тоскую… Я живу из-за этой грусти… По-настоящему пойму лишь тогда, когда жизнь свою окончу… Тишина повисает между ними, наполненная музыкой, закатом и немым вопросом в её широко раскрытых глазах. Тэхён протягивает ей одну из чашек. От неё пахнет… чаем. Дешёвым, пакетированным, армейским.       — Думала, я укатил в закат? — наконец спрашивает он. В его глазах читается понимание. Полное понимание того, что творится у Юнин на душе. — Что меня там уже… ждут?       Юнин не может говорить. Она лишь кивает, сжимая тёплую чашку в руках и боясь, что если пошевелится, видение рассыплется. Тэхён коротко усмехается.        — Автобус с дембелями ушёл. А я… вернулся. — Он делает глоток из своей чашки, смотря не на Юнин, а на угасающий горизонт. — Нашёл начальника склада, уговорил выдать мне два пакетика чая напоследок. Долго искал, где ты. — Тэхён поворачивает голову к ней. — Разве мог я уехать… не попрощавшись, сержант Пак?       Музыка в единственном наушнике смолкает, песня заканчивается. Но в тишине, нависшей над крышей, залитой последним алым светом, только что прозвучало что-то важнее любых слов. Тэхён здесь. Он не уехал. Не сбежал в новую жизнь. Он принёс чай и сел рядом на краю крыши, чтобы сказать то, что не успел сказать утром, в суматохе. Чтобы стереть приговор, который Юнин уже вынесла их будущему. Чтобы дать ей самую хрупкую и самую прочную вещь на свете – надежду. Месяц уже не кажется вечностью. Он кажется отсчётом до новой встречи.       Секунда, и Юнин берёт предложенную чашку. Дешёвый чай с лимоном – знакомый, почти родной аромат армейских вечеров. Делает маленький глоток. Горячая влага разливается по горлу, возвращая ощущение реальности.       — Что… что будешь делать? — спрашивает она, глядя на дымящуюся чашку. — Пока… пока я тут. — «Пока ты свободен», – добавляет про себя. Тэхён откидывается назад, опираясь на ладони.       — Отец, — говорит Тэхён. — Он ждёт. Его корпорация. Финансы, инвестиции, скучные бумаги с утра до ночи. — В его голосе нет энтузиазма, только спокойное принятие неизбежного. — Буду вкалывать. Учиться заново быть… цивильным. Надеюсь, там есть нормальный кофе. Этот чай… — он ворочает носом, — …я, кажется, уже навеки пропах его запахом.       Юнин смотрит на его левый профиль, освещённый закатом, на то, как он постоянно, по привычке, облизывает свои идеально вылепленные губы: верхняя – изящная дуга, как нарисованная тонкой кистью, нижняя – чуть припухшая, вызывающе мягкая. У самой кромки, справа внизу, темнеет крошечная родинка, будто случайно поставленная точка в конце слишком чувственного предложения. Смотрит на этого человека, который только что вышел из люка, как призрак её надежд. Сын влиятельных людей, наследник девелоперской империи. И тот самый мужчина, о чьих дослужебных подвигах ходили легенды ещё в учебке.       — Будешь вкалывать… — повторяет Юнин, играя с краем чашки. Она пытается вложить в голос лёгкость, шутку, но получается только колкое: — А между скучными бумагами… невесту себе присмотришь? Какую-нибудь блестящую дочку партнёра папочки? Чтоб не терять время зря, пока твой сержант тут песок жуёт? — Юнин отводит взгляд, краснея от собственной дерзости и страха, что Тэхён рассердится.       — Юнин, — произносит её имя Тэхён. — Прошлое… оно было. И да, я не святой. Не ангел. — Он отпивает чай, смотрит на плац, где уже никого нет. — Армия… она меня не поменяла волшебной палочкой. Она… очистила, — находит девичью руку, лежащую на бетоне между ними, и накрывает своей. — Показала, что на самом деле имеет вес. А что – просто пыль. Шум.       Тэхён сжимает её пальцы.       — Все эти… блестящие дочки. — Он произносит слова с лёгким презрением. — Они – часть того шума. Часть пыли, что я оставил там, за воротами этой части. Вместе с глупостями двадцатипятилетнего мальчишки. — Тэхён поворачивается к Юнин полностью, заставляя встретить его взгляд. — Ты думаешь, восемнадцать месяцев в этой реальности, — кивает головой в сторону казарм и плаца, — заставят меня променять это? — Его взгляд скользит по её лицу, по форме, по чашке дешёвого чая в её руке. — Променять того, кто был рядом в грязи, в холоде, в этом безумии? Кто смеялся сквозь всё это?       Он наклоняется ближе. Его дыхание смешивается с запахом чая.       — Моя привычная жизнь там, в городе… она умерла в тот день, когда я надел эту форму. И родилась новая. Здесь. И ты – её центр. — Тэхён отпускает девичью руку. — Так что не ищи мне невест, сержант Пак. Моя единственная буря на этом берегу – это ты. И я буду ждать. Работать, скучать, пить кофе и считать дни. А потом… — он замолкает, улыбается той самой обезоруживающей улыбкой, — …потом ты дембелем, и я запру тебя на своей кухне. Помнишь? Уроки. Без поблажек, — поднимает свою чашку в подобии тоста. — А пока… договариваемся? Тридцать дней. Ни шагу в сторону от тоски по тебе.       Юнин смотрит на него. На этого нового-старого Тэхёна. На его уверенность, пробивающую её сомнения. Тогда она берёт свою чашку и стучит картонным краем о его.       — Договариваемся, лейтенант, — говорит она. — Только… если уж совсем невмоготу будет там, в ваших скучных бумагах… можешь начать учиться готовить. Чтобы потом меня не позорить на моих же уроках.       Тэхён смеётся в ответ. Его смех разносится по пустой крыше, смешиваясь с последними лучами солнца и звоном чашек. Месяц – это просто срок. А то, что между ними с Юнин – это уже навсегда. Как запах дешёвого чая и шум прибоя в памяти.       Они допивают чай, последние капли тепла на дне картонных стаканчиков. Закат почти погас, оставив небо в сиреневых и пепельных тонах. Над плацем уже зажжены первые тусклые фонари. Юнин сжимает пустой стаканчик, глядя в темнеющую даль, и грустно вздыхает.       — Выживать тут… — начинает она. — Буду как всегда. С высоко поднятой головой и армейским уставом на языке. Если кто-то из новеньких лейтенантиков или заскучавших старшин вздумает подумать, что я доступна… я напомню им про статью о неуставных взаимоотношениях. Громко. Очень громко. А если не поймут – отправлю бегать по плацу с полной выкладкой. У меня ещё месяц сержантских погон, я ими воспользуюсь по полной. — Юнин даже слегка щёлкает каблуком ботинка по бетону, демонстрируя свою решимость. Тэхён слушает, и его губы растягиваются в гордой улыбке.        — Вот так-то лучше, — кивает он. — Моя боевая сержант. — Он ставит свою чашку на бетон, встаёт, отряхивая камуфляжные брюки от пыли. Затем протягивает ей руку. — Вставай. Пора.       Юнин кладёт свою пустую чашку рядом с его и берёт его руку. Тэхён помогает ей подняться. Они стоят лицом к лицу на краю крыши. Тёплый ветерок треплет её короткие волосы, пока его тёмные пряди ниспадают ему на загорелый лоб.       — Юнин, — начинает Тэхён. Он не отпускает её руки. Его глаза, такие знакомые и вдруг невероятно серьёзные, приковывают её взгляд. — Я уезжал сегодня утром не просто так, — делает паузу, словно набирая воздух для самого важного прыжка. — Я уезжал, чтобы вернуться. С этим.       И вот он опускает свободную руку вниз, в карман брюк. Затем вытягивает её обратно, держа что-то в ладони. Маленькая кожаная коробочка, тёмно-красная, с логотипом ювелирного дома Cartier. Сердце Юнин замирает. Весь мир вдруг сужается до этой коробочки, до его лица, до его рук, всё ещё держащих её. Тэхён медленно, не отрывая от неё глаз, опускается на одно колено. Бетон крыши холодный под его брюками, но он этого не замечает. Просто открывает коробочку. Внутри, на тёмном бархате, лежит кольцо. Не огромный бриллиант, вызывающий кричащую роскошь, а изящное, тонкой работы платиновое кольцо. На нём – один камень. Чистый, холодный, переливающийся последним светом дня. Он похож на каплю росы или на далекую звезду.       — Пак Юнин, — его голос звучит громко и чётко в наступившей тишине. — Восемнадцать месяцев в этой грязи, холоде, дисциплине и абсурде… они показали мне одну непреложную истину. Ты – не часть этого ада. Ты – мой свет в нём. Мой смех сквозь усталость. Мой дом, где бы мы ни были. — Он поднимает кольцо повыше. Камень ловит луч фонаря и вспыхивает. — Я не прошу тебя сейчас. Я не требую ответа. Я прошу… права ждать. Не месяц. А всю жизнь. Права строить тот самый дом, о котором мы говорили на берегу. Дом, где будет кухня для твоих уроков, смех без приказов и тишина без тревоги. Я прошу тебя… позволить мне быть твоим мужем. Когда ты будешь готова. Когда закончится этот последний месяц.       Тэхён замолкает. Тишина на крыше становится оглушительной. Шум ветра, гул города где-то вдали – всё смешалось в белый шум. Юнин смотрит на кольцо. На его руку, крепко держащую её. На его лицо, замершее в ожидании.       — Тэхён… — Она не может отвести взгляда от кольца, от этого маленького, холодного солнца в бархатной ночи. Слёзы – горячие, неконтролируемые – подступают к глазам, но это не слёзы грусти. Это… потрясение. Ошеломление. И что-то огромное, тёплое, разрывающее грудь изнутри. — Ты… ты серьёзно? После всего? После моих глупых сомнений… после?..       — После всего, — твёрдо подтверждает Тэхён, не вставая с колена. — Именно после всего, Юнин. Именно из-за всего. Ты – мой выбор. Не прошлое. Не будущее. Ты. Сейчас. Всегда. — Он ждёт, не торопит. Просто стоит на колене перед ней на крыше казармы, под тусклыми фонарями, с кольцом в руке и целой вселенной обещаний в глазах. — Пак Юнин. Ты будешь моей женой?       Словно лёд, сковавший горло, тает под этим взглядом, под этим вопросом. Слёзы, наконец, прорываются, катятся по щекам, горячие и солёные.       — Да, — выдыхает Юнин, и это одно слово звенит громче любого оркестра. — Да, Тэхён. Тысячу раз да!       Тэхён вскакивает с колена. Кожаная коробочка исчезает в кармане. В его пальцах теперь только кольцо – маленькое, холодное солнце. Он берёт её правую руку. Руку сержанта – сильную, с коротко остриженными ногтями без следа лака, с лёгкими царапинами и шершавыми участками от оружия и работы. Такой знакомой, такой родной. Кольцо легко скользит по её пальцу. Платина холодна на коже, камень сверкает, отражая последний багрянец заката и первый серебристый свет звёзд.       Юнин смотрит на кольцо, потом на него. И тогда происходит то, что не было спланировано. Чистая, дикая радость вырывается наружу. С криком, который звучит как смех и плач одновременно, Юнин делает шаг и запрыгивает на Тэхёна. Руки обвивают его шею, ноги, как лианы, цепляются за талию. Она повисает на нём всем весом, пряча мокрое от слёз лицо в изгибе его шеи и запахе его тела. Тэхён охает от неожиданности, но его руки инстинктивно ловят её, крепко обхватывают под бёдра, удерживая с лёгкостью, наработанной годами армейских нагрузок. Он смеётся – глухим, счастливым смехом, от которого вибрирует его грудь, прижатая к ней.       Юнин прижимается к нему сильнее, чувствуя биение его сердца сквозь тонкую ткань футболки, тепло его тела, крепкость его рук. Он держит её. Не отпускает. Как и обещал. В какой-то момент Тэхён поворачивается, неся её на себе. Его спина к люку, лицо – к огромному, угасающему горизонту. Последняя полоса заката – алая, как клятва, догорает на западе. Над ними загораются первые, робкие звёзды. Внизу, в казарменном мире, горят жёлтые квадраты окон, слышны смутные голоса, гул генератора – привычная армейская проза. Но здесь, на крыше, они стоят в своём собственном космосе.       Тэхён крепко держит её, смотрит на закат, вбирая в себя этот миг: тяжесть её доверия на своих руках, холодок кольца на её пальце у своей шеи, солёный след её слез на своей коже, и это невероятное чувство. Он держит не просто девушку, а всё своё будущее. Яркое, трудное, долгожданное. Закат гаснет. На смену багрянцу приходят глубокие синие сумерки. Но в его руках горит её тепло, а на её пальце – пойманная звезда, обещание утра, которое они встретят уже по-другому. Разлука на месяц? Теперь это не бездна, а мост. И он будет ждать на том берегу, зная, что она идёт к нему – с его именем в сердце и его кольцом на руке. Солдатом, который стал невестой под армейскими звёздами.       …       Юнин открывает глаза. На губах всё ещё дрожит улыбка. Та самая: широкая, беззаботная, счастливая улыбка, с которой она засыпала, унося в сон ощущение его рук, его смеха. Несколько минут она лежит, не шевелясь, позволяя остаткам сна: тёплому песку под ботинками, солёному ветру, звону чашек и, главное, твёрдости его объятий – медленно рассеяться в прохладном утре. Но улыбка не гаснет. Она сияет изнутри, освещая её лицо и делая глаза ярче. Это не было просто сновидение. Это было воспоминание, ожившее с невероятной силой.       Юнин мягко приподнимается на локте. Солнечный луч золотит пылинки в воздухе. Комната тихая, обыденная. А внутри неё – буря тихого, абсолютного счастья. Тогда она сбрасывает с себя одеяло. Босиком пересекает комнату прямиком к туалетному столику. Сердце беспокойно бьётся, но не от тревоги. Юнин открывает небольшую, скромную шкатулку из тёмного дерева. Внутри, на бархате, лежит оно. То самое кольцо. Тот самый изящный платиновый ободок, та самая «пойманная звезда». Кольцо, которое Тэхён вручил ей тогда, на площадке. А потом вернул снова. Со словами, выжженными в её памяти: «Отдашь мне его ещё хоть раз, и я тебя предупреждаю, Пак Юнин, – я приду к тебе домой, уложу в чемодан всё, что посчитаю нужным, и силой поволоку тебя в ЗАГС».       И она не отдала. Даже не попыталась снова отдать. Все эти недели кольцо лежало в шкатулке, как спящее семя чуда. Иногда Юнин открывала шкатулку, смотрела на него, трогала холодный камень – и сомнения, как тени, шевелились в душе. Его мир. Её мир. Их прошлое. Их сложное настоящее. Неужели возможно?       Сегодня утром все сомнения меркнут. Улыбка не сходит с её губ. Юнин берёт кольцо. Оно такое же прохладное, каким было в его руке на крыше во сне. Смотрит на свою руку. Ухоженную: длинные ногти со свеженьким маникюром, мягкая кожа, пахнущая персиком. Он выбрал её. Не куклу из глянцевого журнала. Её. Сержанта Пак Юнин – во сне, и помощницу Пак Юнин – в реальности. Тогда Юнин непешно, почти торжественно, надевает кольцо на безымянный палец правой руки. Камень ловит утренний луч и вспыхивает ослепительным, радостным светом. Она смотрит на свою руку. На кольцо. Чувство, нахлынувшее на неё, огромно и несомненно. Не надежда. Не мечта. Уверенность. Ясная, как утреннее солнце.       Пак Юнин принимает решение. Окончательное. Бесповоротное. Не головой, а всем сердцем, каждой клеточкой, наполненной светом от только что пережитого сна и сиянием кольца на её пальце. Она хочет быть с ним. Больше всего на свете. Сильнее страха перед его миром. Сильнее призраков своего прошлого. Сильнее всех: «А вдруг» и «но». Она верит. В него. В себя. В их любовь, закалённую несуществующей казармой, проверенную временем и запечатленную в этом кольце, как в ключе к их общему будущему. Тогда Юнин подносит руку к губам и целует холодный камень. Улыбка превращается в сияющий, безудержный восторг.       — Пришло время, лейтенант Ким, — шепчет она пустой комнате. — Твой сержант готова. Больше не буду хранить. Больше не буду бегать. Буду носить. И ждать тебя… уже у своего берега.

* * *

      Солнце уже клонится к горизонту, оставляя на асфальте вытянутые тени от тополей вдоль забора, выстроенного по периметру садика. В воздухе пахнет пылью, жареным сладким тестом и июньским днём – таким, когда хочется гулять подольше и не думать о часах. Мари идёт рядом с Чимином, сдерживая улыбку и держа того под локоть. Чимин держит в другой руке небольшой пакет с яблочными снэками и мини-морковками – всё это для Тэквона. Мари ловит себя на мысли, что волнуется почти как перед собеседованием.       — Ну что, ты точно уверен? — спрашивает она Чимина, щуря от солнца глаза.       — Уверен как никогда, — отвечает ей Чимин и смотрит на ворота впереди. — Он тебя обожать будет. О-бо-жать.        Внутри Мари всё немного сжимается – от того, что она уже почти чувствует, как маленькая ручка вцепится в её пальцы, и тонюсенький голосок спросит: «А ты подруга дяди Чимина?». Чимин говорил ей, что обязательно познакомит её со своими близкими. А Тэквон – это, по сути, сердце всей их семейной конструкции. Поэтому Мари сегодня – не просто девушка Чимина, а почти потенциальная… ну, невестка, что ли.       — Заберём его и пойдём в кафе за углом. Там мороженое в виде машинок, — говорит Чимин, и с этими словами у него даже лицо смягчается.       — Серьёзно? — фыркает Мари. — Уверена, ты ради этого сам туда хочешь.       — Ну… может быть, — ухмыляется Чимин. — Но вообще-то ты не представляешь, как у него глаза загораются, когда он видит это мороженое. — И вот они останавливаются у ворот детского сада. Где-то внутри слышен детский смех, топот, кто-то зовёт: «Сонсэнним!». Чимин протягивает руку к ручке от ворот. — Готова? — спрашивает он с тем самым прищуром, в котором всегда читается капля подначки и море участия.       Мари кивает.       — Только если он меня испугается, я притворюсь клоуном и убегу.       — Он в тебя влюбится, — говорит Чимин. — Вот увидишь.       Они заходят на территорию садика, а затем входят в здание. Поднимаются по лестнице на два этажа выше. Дверь в группу отворяется с лёгким скрипом, и Чимин первым заходит внутрь. Воздух здесь пахнет фруктовыми соками, клеем и чем-то неуловимо детским. В углу дети лепят что-то из пластилина, кто-то собирает башню из деревянных блоков, а воспитательница что-то говорит мальчику с растрёпанной причёской и шоколадом на подбородке. Тэквон сидит у окна, колдует над своим картонным «вездеходом», обклеенным фольгой и наклейками. Замечая Чимина, он тут же вскакивает:       — Чими-иин! Ты пришёл! А я как раз доделал дверь, смотри, она открывается!       Ребёнок подбегает к Чимину, держа в руках коробку с приклеенной крышкой, и с гордостью демонстрирует механизм из палочки и скрепки.       — Это что, вездеход? — улыбается Чимин, наклоняясь. — Прям как у космонавтов?       — Ух ты, да! Мы сегодня с Хегё и Бёном были на Марсе. Только без песка. Но Бёнхон сказал, что у него дома есть банка с песком, он завтра принесёт, и мы снова полетим! — тараторит Тэквон, хватая Чимина за руку. В этот же момент он замечает Мари. Его глаза расширяются, а голос слегка сбивается с высоты волнения на тонкий, изучающий: — А это кто?.. — тянет он, оглядывая девушку с головы до ног. Мари, слегка теряясь, улыбается и машет ему.       — Привет. Я Мари.       — Мари… — задумчиво повторяет Тэквон. — Тётя Мари?       — Ну… — Чимин опускается рядом на корточки и приобнимает Тэквона за плечи. — Можно сказать, что она моя очень хорошая подруга. Помнишь, я говорил, что скоро вас познакомлю? Вот это она.       — А-а, это ты? — уточняет Тэквон, внимательно вглядываясь в женское лицо. — У тебя на фотографии были очки. — Мари прыскает в ладонь.       — Я их ношу, когда читаю. Так ты запомнил?       — Ага. Я вообще всё запоминаю, — с серьёзным видом кивает Тэквон, а потом внезапно поворачивается к Чимину и обнимает его за шею. — А она с нами за мороженым пойдёт?       — Конечно, если ты не против.       — Не против! — быстро отвечает Тэквон, после чего смотрит на Мари. — А ты какое мороженое любишь?       — В форме машинки, — говорит Мари и соединяет руки в замке перед собой. Тэквон сияет.       — Ты мне уже нравишься.       В это время Чимин подводит его к шкафчику, достаёт оттуда небольшой рюкзачок с динозавром, помогает сложить туда бутылку воды, мини-морковки, пластмассового льва и какую-то неведомую фигню из конструктора.       — Ты всё взял?       — Щас… где мой камень?.. — Тэквон начинает рыться на полке. — Он волшебный, я его на улице нашёл. Он говорит, куда лететь!       Мари с Чимином переглядываются. Через минуту Тэквон торжественно пихает камень в наружный кармашек и хлопает ладошками по рюкзаку.       — Всё. Готов!       И они выходят из группы, перед этим прощаясь с воспитательницей. Тэквон держится за руку Чимина, а другой цепляется за Мари. На улице тепло, даже несмотря на лёгкий ветерок. Солнце скользит по асфальту, как вылитое золото. Тэквон идёт между Чимином и Мари, вцепившись в их руки. В какой-то момент он подпрыгивает – и они, без слов, синхронно тянут его вверх, на секунду-другую запуская в невесомость.       — Раз, два, три! — командует мальчик, подпрыгивая. И они, смеясь, поднимают его вверх, словно он – пушинка, с коротким визгом восторга и широченной улыбкой, которая уместилась бы только на луне. Тэквон снова прыгает. Потом снова. И так всю дорогу до поворота. — Сегодня у нас был день фруктов, — сообщает он между делом, важно топая по тротуару. — Я делал виноград из пластилина, но он был похож на каку, и Бёнхон смеялся. Но зато у меня был самый зелёный!       — Самый зелёный виноград – это уже победа, — поддерживает его Мари, сдерживая улыбку.       — А Бёнхон всегда ржёт, — бурчит Тэквон. — Даже когда мы на горшке сидим, он ржёт.       — Звучит как душа компании, — смеётся Чимин.       — Ещё раз! — требует Тэквон, подразумевая, чтобы его снова подняли вверх.       — Только если не будешь разбегаться, — шутит Мари.       — Да не, я уже взрослый! Я контролирую всё, — с полной серьёзностью заявляет Тэквон, делая шаги шире. Они идут по улице в сторону небольшого кафе, где подают мороженое в вафельных стаканчиках. Пока Чимин ловит момент, чтобы поправить рюкзак Тэквона, тот начинает тараторить: — А ещё мы сегодня делали ракету! Не такую, как вчера, вчера была из бумаги, а сегодня из пластика. Нам дали клей, который воняет, и Бёнхон обмазался весь. А я только чуть-чуть. Воспитательница сказала, что я молодец, — гордо сообщает мальчик, не сбиваясь с ритма.       — Ты теперь почти инженер, — поддакивает Чимин.       — Нет, я теперь капитан ракеты. Мы на Луну летим. У нас маршрут написан на салфетке.       — Мм-м, звучит как очень надёжная навигация, — снова шутит Мари и смотрит на дорогу впереди. — Тэквон, а кем ты хочешь стать, когда вырастешь?       Ребёнок задумывается. Потом очень серьёзно говорит:       — Я, короче, недавно с мамой разговаривал. Спросил, что такое зарплата. Она сказала, что зарплата – это когда ты делаешь что-то полезное и тебе за это дают деньги. Ну, иногда не дают, если ты плохо сделал.       — Очень жизненно, — хмыкает Чимин.       — Ну вот. И я подумал, — продолжает Тэквон, — а кем быть, чтобы не просто зарплату получать, а ещё и указывать другим, что делать?       — Вот оно что, — осторожно уточняет Мари. — Ты хочешь быть начальником?       — Я хочу быть управляющим. Или… управляющим начальником! Мне кажется, я в этом хорош.       — А почему ты думаешь, что будешь хорош именно в этом? — с интересом спрашивает племянника Чимин.       — Ну… потому что я умею объяснять. Я говорю, что делать, и Бёнхон с Хегё делают. Иногда. И ещё у меня есть папка с рисунками, значит, я серьёзный. А у Чимина тоже есть папка, я видел. А у мамы много папок и ноутбук!       — Он уже по антуражу судит, всё по классике, — шепчет Чимину Мари.       — Следующий генеральный директор, — отвечает тот вполголоса. Тэквон же идёт рядом, как будто уже примеряет на себя должность высокого управляющего. Серьёзный, с воображаемым галстуком, и шагает вперёд – за мороженым и своей светлой карьерой. И вот. Кафе встречает их яркими гирляндами и запахом вафель. Уютное, с яркими подушками на лавочках и витриной, в которой крутятся разноцветные шарики мороженого. Названия там вызывают лёгкое головокружение: «Карамельный космос», «Черничная буря», «Котёнок в клубнике». Но Тэквон точно знал, чего хочет с самого начала. Он первым влетает внутрь и сразу указывает на витрину:       — С машинками, как договаривались! — требует мальчик.       — Один «Ванильный болид», один «Шоколадный дрифт» и один «Пломбирный автобус», — Чимин озвучивает продавцу их заказ. И вот, уже через пару минут они садятся за круглый столик у окна. Тэквон с удовольствием начинает ковыряться в мороженом, попутно изучая пластиковую машинку, прикреплённую сбоку.       — Она даже катится! Это настоящая тачка!       — Тэквон, слушай, ты такой серьёзный мужчина. — Мари смотрит на него с нежной улыбкой, ковыряясь ложкой в своём стаканчике. — А расскажи-ка мне: когда ты собираешься жениться?       — На следующей неделе, — не моргая отвечает тот, а потом засовывает в рот ложку мороженого.       — Что?! Так скоро? — смеётся Чимин и практически давится замороженным сладким продуктом из молока, масла и сливок.       — Ну не знаю… может, когда вырасту, — исправляется Тэквон и задумчиво смотрит в окно. — Я пока выбираю.       — А что, и кандидатки уже есть? — подыгрывает ребёнку Мари.       — Ну, мне нравится Джиу, — говорит Тэквон. — Она красивая. И пахнет вкусно. И волосы у неё, как у русалки. А ещё она всегда покупает мне сок с шариками.       — Джиу? — хохочет Чимин. — О, так ты что, влюблён в лучшую подругу мамы?       — Да. — Тэквон несколько раз кивает. — И ещё я бы хотел жениться на маме. Но мне сказали, что на маме нельзя. Почему, кстати?       Мари прикрывает рот рукой, чтобы не прыснуть со смеху.       — Потому что маму ты и так уже любишь, это немного по-другому, — объясняет Чимин.       — Ещё Сонён из садика. Она меня один раз угостила зефиркой. И, ну… ещё вот та тётя, которая поёт в телевизоре. Я не знаю, как её зовут, но у неё блестящее платье и красивый голос!       — Какой же ты любвеобильный парень, — вытирая Тэквону ротик салфеткой, с улыбкой говорит Мари. — Целый гарем к пяти годам.       — Это чтобы не скучно было, — поясняет Тэквон. — Если одна обидится, то будет запасная.       Чимин смотрит на Мари и качает головой.       — Я не знаю, откуда он это берёт. По-моему, он подслушал, как ты мне угрожала на парковке.       — Возможно, — усмехается Мари. — Или это врождённая мудрость.       А Тэквон тем временем счастливо хрустит вафельным стаканчиком, болтая ножками под столом. Он не замечает, как внимательно и тепло смотрят на него двое взрослых – каждый из них с лёгкой и неожиданной надеждой на то, что этот день запомнится. Пусть и как один из самых простых.       — А откуда берутся дети? — вдруг задаёт вопрос вслух Тэквон. Мари и Чимин одновременно замирают, переглядываются. На лице Чимина – смесь ужаса и попытки сдержать смех. Мари, наоборот, моргая, делает вид, что этот вопрос – абсолютно нормальный.       — Эм… — начинает Чимин. — Это… интересный вопрос, малыш. А почему ты вдруг спросил?       — Да просто, — пожимает плечами Тэквон. — Мы на прошлой неделе рисовали семью, и Сонён сказала, что детей приносят аисты. А Хёсоп сказал, что их собирают на заводе.       — Завод? — прыскает Мари. — Это сильно.       — Да! У него папа работает на заводе. Он сказал, что там всё делают. Даже детей.       — Ну… — Чимин почёсывает затылок, — на самом деле детей не приносят ни аисты, ни заводы. Дети появляются, когда взрослые очень любят друг друга.       — А-а, — кивает Тэквон. — А потом они женятся?       — Иногда да, иногда – нет, — подхватывает Мари. — Но обязательно любят. Это самое главное.       — Тогда понятно. Я понял. Это когда один человек хочет управлять, а второй соглашается, — вслух рассуждает Тэквон. Мари с Чимином синхронно выдыхают сквозь смех, после чего Чимин качает головой.       — Нет, ну ты не ребёнок, ты кандидат политических наук, я не понимаю.       — Просто я уже почти взрослый, — важно говорит Тэквон. — Скоро буду делать зарплату и тоже управлять людьми.       — У тебя всё получится, малыш, — вздыхает Мари, с нежностью глядя на такого очаровательного ребёнка. — Слушай, а ты хотел бы братика или сестричку?       — Я хочу обоих. Сначала сестрёнку, потом братика. Или наоборот. Главное, чтобы было весело, — уверенно заявляет Тэквон.       — А ты сам будешь с ними играть? — уточняет Чимин.       — Конечно, — уверенно кивает Тэквон. — Я им всё объясню. И про зарплату, и как людьми управлять, и как правильно рисовать машины. И буду их защищать.       — Настоящий старший брат, — с восхищением говорит Мари. — А мама знает, что ты так решил?       — Нет… но она догадывается, — загадочно отвечает ребёнок, продолжая ковыряться ложкой в уже растаявшем мороженом.       — Будда, откуда в тебе столько уверенности? — цокает языком Чимин.       — Это потому что я уже взрослый, — гордо поясняет Тэквон. — Я же сказал. — Он в очередной раз макает ложку в мороженое, а потом вдруг останавливается, будто о чём-то глубоко размышляет. Чимин с интересом смотрит на него.       — О чём задумался, малыш?       — Просто… А если у меня появятся братик и сестричка… то мама что, снова будет жить с папой? — спрашивает мальчик весьма наивно. Чимин замирает. Мари бросает взгляд на него, потом на ребёнка. Ответа не следует, поэтому Тэквон продолжает сам: — Ну… по идее, так же работает, да? Надо, чтобы они были вместе. Иначе не получится. Правильно?       — Правильно, — кивает Мари, мягко улыбаясь. — Ты соображаешь быстрее многих взрослых.       — Я просто думал, — пожимает плечами Тэквон. — Папа же работает с домами. Он умный. Мама говорила. Его зовут Тэхён. А я Тэквон. Значит, мы почти одинаковые. Только я младший. А он старший. — Чимин опускает взгляд, перемешивает мороженое, потом говорит:       — Да, чтобы у тебя появился братик или сестра, твои мама и папа должны быть… ну, как минимум, рядом.       — А они не рядом, — спокойно говорит Тэквон. — Я его никогда не видел. Только знаю, как он выглядит, потому что ты показывал мне его фото. Он красивый. Как актёр. Но это было давно. Сейчас он, наверное, другой. У него, наверное, уже новая жена.       — Почему ты так думаешь? — спрашивает Мари.       — Ну… мама грустила, когда про него говорила. Наверное, он не хочет с нами жить. Наверное, мы ему не нужны. А может, он даже не знает, что я есть. Но если узнает… вдруг захочет?       В кафе становится на мгновение слишком тихо. Чимин и Мари переглядываются – и оба уже не улыбаются. Через минуту Мари первой подаёт голос:       — А ты бы хотел, чтобы он узнал?       — Конечно, — кивает Тэквон. — Тогда бы я мог у него всё спросить. Ну, про дома. Про работу. И про зарплату. И про то, как он стал взрослым. Я же хочу быть как он, наверное.       — Наверное? — переспрашивает Чимин с натянутой улыбкой.       — Ну да. Иногда я думаю, что лучше быть как мама. Мама красивая. Умная. Она много знает. А ещё готовит лучше всех. Но мама часто грустит. А папа, наверное, не грустит. Он же не знает ничего, — рассуждает Тэквон. Мари смотрит на Чимина. У того в глазах мелькает тяжесть, не присущая лёгким разговорам за мороженым.       — А если бы ты мог выбрать… — вдруг говорит Мари, опираясь локтями на стол, — ты бы хотел, чтобы вы все жили вместе?       — Конечно! — оживляется Тэквон. — Мама, я, папа, ты, Чимин, Джиу, братик, сестричка. Все! Мы бы жили в большом доме. С бассейном. Чтобы каждый день был как праздник. Как… как будто никто никогда не грустит.       — Ты у нас, конечно, фантазёр. — Чимин проводит рукой по лицу.       — Нет! — протестует Тэквон. — Я просто так хочу. Я умею хотеть правильно!       Мари кладёт руку на плечо мальчика.       — Ну, тогда, может, именно ты и заставишь всех взрослых снова поверить, что семья – это возможно.       — Да, — кивает ребёнок. — Я ведь уже кое-что сделал. Однажды попросил для мамы, чтобы она опять была счастливой. И я думаю, она будет, — восторженно объявляет мальчик. Чимин вздыхает. Смотрит на него, понимая: иногда дети видят ситуацию яснее, чем взрослые. Тэквон подбирает ложечкой остатки растаявшего мороженого, чмокает губами, а потом вдруг: — А почему мама не знакомит нас с папой?       Мари с Чимином снова переглядываются. Их взгляды пересекаются над головой мальчика – молчаливое, мгновенное согласие, что никто из них не готов отвечать на этот вопрос.       — Знаешь, Тэквон, — Чимин напряжённо сглатывает, — взрослые иногда делают сложные выборы. Не потому что не хотят… а потому что боятся.       — Боятся чего? — искренне недоумевает ребёнок, морща нос.       — Ну, например… — осторожно начинает Мари, — боятся, что если они что-то сделают, то всё станет только хуже.       — А если станет лучше?       — Вот именно, — усмехается Чимин. — Иногда дети задают очень правильные вопросы.       — Ну, тогда я маме скажу, чтобы не боялась. — Тэквон продолжает задумчиво ковыряться в мороженом. — Я же не боюсь. Вот и она пусть не боится.       И с этой детской, почти гениальной простотой он делает последний глоток и облизывает ложку. Чимин и Мари переглядываются вновь. В какой-то момент Тэквон начинает рассматривать цветную салфетку.       — А папа… почему он меня не ищет?       Мари приоткрывает рот, но тут же снова его закрывает. Тэквон не отрывает взгляда от своей салфетки.       — Он же взрослый. И умный. И у него там… компания, и много людей. Он же всё может. Почему он до сих пор не догадался, что у мамы есть я?       Наступает тишина. Густая, как сгущёнка. Мари опускает взгляд, а Чимин шумно выдыхает.       — Это… очень хороший вопрос, Тэквон.       — Так и где он? — Тэквон поднимает глаза. — Почему он меня не ищет? Он не хочет меня видеть? — Чимин почти не справляется с выражением лица.       — Папа бы хотел. Наверное. Если бы знал… он бы очень хотел. Просто… иногда даже взрослые не знают того, что должны бы знать.       — Я думаю, что если он узнает, то всё изменится. — Мари осторожно улыбается и кладёт руку на спину мальчику, проводя по той снизу вверх.       — А почему мама ему не говорит?       — Потому что иногда мамам тоже страшно, — грустно улыбается Чимин. Тэквон снова хмурится, но уже не так яростно, как до этого.       — Странные вы, взрослые. Страшно-страшно, а потом поздно. — Он соскальзывает с сиденья и встаёт. — Я всё. Пойдём домой?       И никто из них уже не смеётся.

* * *

      Юнин долго стоит у входа в больничный корпус, не решаясь войти. В руках – неброский бумажный пакет. Там – коробка с мягким пирожным из каштана, бутылка минеральной воды и маленький букет полевых цветов, купленный у уличной бабушки по пути сюда. Всё скромно, но от сердца. Это не дежурные фрукты, не глянцевый подарок из дорогого магазина – это то, что взяла бы она сама, если бы навещала свою маму. Юнин знает, в какую палату должны были положить Кёнхи после операции. Читала в медкарте, когда Тэхён в тот день, уставший и убитый, отходил поговорить с братом. Тогда она не спросила. Не пришла. Не позвонила.       Холодные автоматические двери отделения неврологии разъезжаются с сухим шипением. Юнин делает шаг вперёд, чувствуя, как в груди поднимается волна тревоги. В руках – пакет, в кармане – тщательно заготовленные слова. Ничего сверхъестественного, просто короткий визит к женщине, которую она когда-то уважала… и которую до сих пор не может отделить от Тэхёна. Но не успевает она переступить порог, как дверь напротив открывается с таким же тихим звуком, и из неё выходит он.       Ким Сухван.       Чёткий силуэт, дорогой серый костюм, лицо с идеальными, застывшими чертами. В одной руке – телефон, который он тут же убирает в карман. Его взгляд падает на Юнин. Человек, чьё присутствие всегда было больше, чем просто физическое. Человек, чья спина вызывала у Юнин дрожь сильнее, чем любой разговор. И сейчас он стоит напротив, взгляд падает на неё с точностью прицельного удара. Юнин на мгновение теряет дар речи, но потом быстро берёт себя в руки. Сухван не даёт второго шанса – она всегда это знала.       — Ты, — бросает он с оттенком презрения. — Что ты здесь забыла? Думаешь, тебе сюда можно? Зачем пришла?       — Господин Ким, — склоняет голову Юнин. — Я пришла навестить вашу супругу.       Сухван идёт ей навстречу. Медленно. Как будто высматривает, где ударить побольнее. Останавливается в метре от неё. Но даже с такого расстояния Юнин чувствует запах его дорогого одеколона и видит его по возрасту немолодое, но по-мужски красивое лицо.       — Не трать моё время. Разворачивайся и иди туда, откуда пришла.       — Я не к вам пришла. Только к ней. — Юнин выпрямляется, говорит спокойно, даже слишком. Старается не смотреть ему в глаза. Этот мужчина убивает взглядом. Ровно как и Тэхён.       — К ней? — иронично усмехается Сухван. — К женщине, которой ты сожгла половину сердца? Ты серьёзно думаешь, она хочет тебя видеть?       — Я знаю, что вы меня ненавидите. И, может быть, имеете на это право. Я… правда виновата. Но я пришла… просто как человек. Не как…       — Не как кто? — повышает голос Сухван. — Не как та, кто опозорила мою семью? Кто изменила моему сыну? Или не как дочь тех, кого я лично вышвырнул из общества?       Юнин опускает глаза, не в состоянии сразу ответить.       — Вы меня ненавидите. Я понимаю. И я, наверное, заслужила.       — Я не тебя ненавижу, — отзывается Сухван. — Я ненавижу само твоё присутствие в его жизни. Он был на пути к нормальному будущему. А потом… появилась ты. Я вижу, что между вами происходит. Я не слепой. Опять. И я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как ты снова ломаешь ему жизнь.       — Господин Ким, я…       — Не называй меня так, — отрезает Сухван. — Не говори со мной. Ты не имеешь на это права.       Юнин сжимает руки. Дышит через нос.       — Я изменила вашему сыну, когда была замужем за ним. И ничего не могу с этим поделать – это случилось, — осторожно продолжает она. — Я действительно поступила подло. Глупо. Предала человека, который меня любил. Которого я… тоже. Просто не сразу это поняла. Я разрушила наш брак, разрушила отношения между семьями. И я это признаю. Но вы… вы отняли у моих родителей всё. Работу, жильё, спокойствие. Я ненавидела вас за это. До недавнего времени… считала, что и мама заболела из-за вас. А потом… потом я увидела её карту. Её лечащий врач показала мне диагноз. Мама была больна задолго до свадьбы. Она скрыла это. Даже от папы. Я… не знала.       — Она была побочкой, — равнодушно произносит Сухван. — А ты – источник проблемы. Не строй из себя святую. Ты знала, что делаешь.       — Я больше не обвиняю вас в болезни моей матери, — настаивает Юнин. — Просто хочу, чтобы вы знали, что я… что я прощаю вас…        — Как трогательно, — иронично хмыкает Сухван. — Выяснила, разобралась. И что теперь? Всё ещё думаешь, что эти откровения что-то меняют?       — Нет, — признаёт Юнин. — Я просто хотела сказать…       — Я видел, как мой сын смотрит на тебя, — нарочно перебивает её Сухван. — Знаю, что вы снова вместе. Или почти. Без разницы. Он всегда был… упрямым. И слишком добрым. Но ты – это ошибка. Его. Моя. Наша. Была и остаёшься.       — Я не пытаюсь вернуться в вашу семью. — Юнин опускает глаза.       — Ещё бы, — хмыкает Сухван. — Даже не мечтай. Моё мнение не изменится. Ты можешь сколько угодно пытаться быть лучшей версией себя. Можешь приходить с пакетами и виниться. Но в моём доме для тебя места нет и не будет. Ни теперь. Ни потом. — Мужчина снова делает полшага ближе. — А теперь слушай меня внимательно. Хочешь услышать, как угрожают? Давай я сэкономлю тебе время. Так вот, я не собираюсь взывать к твоей совести. У тебя её нет. Я знаю, что тебе есть за что извиняться, но твои извинения мне не нужны. Всё, что ты должна сделать, – это исчезнуть из его жизни. Из нашей жизни. И лучше – по-хорошему. По-своей воле. Пока я даю тебе такую возможность.       Юнин не двигается. Сухван говорит дальше:       — Потому что если ты не уйдёшь сама, я сделаю это за тебя. Жёстко, быстро и без сантиментов. Второго шанса не будет. Я не просто выкину тебя из его окружения – я уничтожу всё, к чему и кому ты сейчас привязана. Работу. Людей. Репутацию. Ты даже не поймёшь, как окажешься за пределами этой страны – одна, без связей, без будущего. — Он делает короткую паузу, смотрит Юнин в глаза. — Думаешь, я не могу? Спроси у своих родителей, как это бывает.       Юнин не отвечает.       — Не испытывай моё терпение, — говорит Сухван напоследок. — Второй раз я не стану играть в долгую. — Он смотрит на неё пару секунд. Потом проходит мимо, не оборачиваясь, и уходит. А Юнин остаётся стоять у двери, с пакетом в руках и этой угрозой, как плёнкой на коже. Она закрывает глаза. Потом делает глубокий вдох, пытаясь не расплакаться. И всё равно входит в отделение.       Юнин не боится за себя. Она боится, что снова сделает больно Тэхёну. А ведь именно этого Сухван и добивается. Чтобы она сама испугалась и ушла. Но не сейчас. Не сегодня. Не таким способом. Она пришла сюда не для Сухвана, а для неё. Для женщины в палате. И для самой себя – чтобы доказать, что способна быть выше.       Юнин идёт по коридору, стараясь не думать о Сухване. Его слова всё ещё отдаются в висках, как шум от удара, но она упрямо выдыхает, заставляя себя сосредоточиться на цели. У поворота она притормаживает. Сердце бьётся как-то особенно тяжело – не от страха, а от чего-то похожего на волнение. Больничные стены, запах антисептика, блеск полированных плиток – всё давит, как в безмолвном сне. Табличка рядом с дверью: «Палата 314. Ким Кёнхи». Юнин уже протягивает руку к ручке, приоткрывает дверь, как вдруг замирает. Изнутри доносится голос. Тихий, низкий. Знакомый до дрожи.       — …и она всё время ворчит, что я мало сплю, — говорит Тэхён. — Но я же взрослый мужчина, мам. Так бывает, когда ты управляешь десятью проектами и командой из полсотни человек. Только отцу не рассказывай. Он опять скажет, что я сам себе яму копаю.        — Сухван вечно говорит это. Но ты… ты ведь не такой, сынок. Ты добрее. Ты умеешь быть мягким. Даже когда притворяешься, что не умеешь.       Тэхён усмехается. Юнин слышит, как он откидывается на спинку стула. Щелчок ногтем по подлокотнику – привычка, которую она знает наизусть.       — Не говори ему этого. Он и так считает, что я недостаточно жёсткий, чтобы управлять компанией. Мол, слишком… мягкий, как ты и сказала. Но мне плевать. Я всё равно делаю по-своему. — Пауза. — Мама, я тебя прошу. Больше никаких волнений. У тебя и так половина лица не шевелится, потому что ты пыталась спорить с врачом. Я серьёзно. Выздоравливай. И не жалей времени на восстановление. Я никуда не денусь. Обещаю.       Юнин ощущает, как к горлу подкатывает ком. Она даже не знает, почему прячется за дверью, почему не вошла сразу. Наверное, потому что эти несколько минут – как заглянуть в комнату, где нет её. Где есть только он и его мать. Где он заботится, говорит нежности, которых Юнин почти не слышит в его голосе так, вслух. Тогда она выдыхает и толкает дверь. Тихо, но достаточно, чтобы Тэхён заметил движение в стороне. Он оборачивается, и их взгляды встречаются.       Мир вокруг сбивается с ритма. Его глаза расширяются, как если бы он увидел привидение. Она. Юнин. Та, которую он не видел с понедельника. Та, которая пыталась ему что-то сказать – и не сказала. Та, которая не ответила ни на одно из его сообщений во вторник. Ни на голосовое в среду. Ни на дурацкий мем, который он прислал ей глубокой ночью, просто чтобы хоть как-то напомнить о себе. Тэхён писал ей семь раз. Ни одного ответа. А теперь Юнин здесь. Просто стоит в дверях, как будто и не было этих дней молчания. Как будто она не бежала от него все эти дни.       Как будто она… не оставила его снова.       Тэхён выпрямляется. Сердце колотится. Он даже не сразу осознаёт, что поднялся со стула.       — Юнин, — выдыхает он.       — Простите, госпожа, — говорит Юнин, обращаясь уже к Кёнхи и кланяясь ей. — Я… принесла вам кое-что. Надеялась, что вы будете чувствовать себя лучше. — Она не смотрит на Тэхёна. А тот не отводит от неё глаз. Юнин стоит здесь – в бежевом костюме из жакета и обтягивающей юбки, с распущенными волосами, на каблуках, усталая, но всё равно до невозможности красивая. Она здесь. И в то же время – как будто за стеклом. Ты пришла. После всего. После молчания. После того, как я ждал. Почему ты молчишь сейчас? Тэхён сжимает пальцы в кулак, заставляя себя не сказать первое, что приходит в голову. Кёнхи между тем улыбается.       — Как хорошо, что ты пришла.       Юнин благодарно кивает. Делает шаг вперёд, а Тэхён отступает на шаг назад. Не потому что не хочет быть рядом – а потому что, если останется, то, возможно, всё выложит при матери. Прямо здесь. Все вопросы. Все обиды. Всё, что застряло между ними с понедельника. Он смотрит на неё, а она всё ещё не смотрит на него. И это – больнее любого удара. Через секунду Тэхён молча отходит в сторону, освобождая ей проход к стулу рядом с кроватью. Юнин краем глаза замечает, как он скрещивает руки на груди и встаёт у окна. Кёнхи, видя это, легко хлопает по одеялу ладонью.       — Садись, Юнин.       Та кивает, ставит на прикроватную тумбочку пакет с пирожным и туда же кладёт цветы. Потом смотрит на госпожу и нерешительно опускается на стул, складывая руки на коленях.       — Я не знала, что господин Ким будет здесь, — виновато произносит Юнин. — Я не хотела… вторгаться.       — Ты не вторглась, — доброжелательно отзывается Кёнхи. — Он всё равно приходит каждый день.       На упоминание в разговоре отца Тэхён не реагирует. Стоит у окна, будто в камень обратился. Юнин снова поворачивается к Кёнхи.       — Как вы себя чувствуете?       — По чуть-чуть, — отвечает та. — Рука пока не слушается. Говорю тоже, как будто под водой. Но врачи заверяют меня, что прогресс есть.       — У вас получается, — мягко отзывается Юнин. — Правда. Вы очень сильная.       Кёнхи улыбается, а потом переводит глаза с Юнин на сына.       — Тэхён.       Тот поворачивает голову.       — Можешь, пожалуйста, выйти? Я бы хотела поговорить с Юнин наедине.       Пауза. Тэхён бросает короткий, внимательный взгляд на Юнин. Он не говорит ничего, лишь сжимает челюсть, разворачивается и уходит, закрывая за собой дверь. Когда та мягко захлопывается, тишина в палате становится особенно плотной. Кёнхи откидывается на подушки, слабо улыбается и смотрит на Юнин так, словно оценивает и в то же время искренне сопереживает.       — Ты изменилась. С момента, когда мы виделись в последний раз. Стала другой. Спокойнее, взрослее. Но глаза у тебя всё те же. Такие же, как тогда… когда ты впервые вошла в наш дом.       — Я не знаю, зачем пришла. — Юнин опускает взгляд. Её руки лежат на коленях, сцепленные в замок. — Может, чтобы услышать, что не заслуживаю прощения. Может… просто потому что думала, что вы здесь одна.       — Ты знала, — мягко кивает Кёнхи. — Знала, что Тэхён любит меня. И знала, что для него это важно. Это многое говорит о тебе, Юнин.       — Не думаю. Это не смывает того, что я сделала.       — Нет, — Кёнхи поворачивает голову и сглатывает. — Не смывает. Но я слишком долго жила, чтобы верить в безупречных людей. Когда Тэхён тогда… шесть лет назад… пришёл и всё рассказал, — говорит госпожа, глядя в окно, — я не была зла. Не то чтобы зла. Я… я просто онемела. Это был такой шок, что я даже не могла ни на кого рассердиться. Ни на тебя, ни на твоих родителей. Просто… всё, что я думала, как представляла себе вашу жизнь… развалилось за одну ночь.       Юнин опускает голову.       — Я знаю, — шепчет она. — Мне до сих пор стыдно.       — Стыд – хорошая вещь, — продолжает Кёнхи, глядя вдаль. — Он значит, что ты умеешь чувствовать. А вот то, что сделал мой муж… — Она поворачивает голову к Юнин. — Это было отвратительно. Когда я узнала, что он лишил твоих родителей дома… Я пыталась его остановить. Говорила: нельзя. Это дети поссорились, это между ними. А он, как всегда… не слушал. Он никогда меня не слушал. Всё решил сам, как будто всё в этом мире – его частная компания.       — Я ведь всё это время думала, что он сделал это из-за меня. Потому что я… изменила.       — Он сделал это, потому что всегда верил, что честь семьи важнее всего остального. Но он ошибся. И я не боюсь ему это говорить. Никогда не боялась. Особенно теперь. После инсульта, когда я проснулась… многое изменилось. Всё как будто стало чётче. — Кёнхи делает паузу. Юнин ждёт, затаив дыхание. — Я не могу сказать, что ты – лучший выбор по всем пунктам. У тебя сложная семья. У тебя тяжёлый характер. Ты очень… чувствительная. — Кёнхи улыбается, совсем немного. — Но если бы ты видела, как Тэхён смотрит на тебя. Это не влечение. Не интрига. Это нечто… куда более глубокое.       Юнин слабо шевелит губами, но не находит, что сказать.       — Я не знаю, что будет дальше, — продолжает Кёнхи. — Может, вы и правда не сможете. А, может, и сможете. Кто знает? Но, Юнин… я знаю одно. Если вы не попробуете ещё раз – второго шанса у вас не будет. Не потому что кто-то из нас запретит. А потому что жизнь не даст.       — Когда вы поняли? — осторожно интересуется Юнин. — Что Тэхён не забыл меня.       — С тех пор, как он перестал улыбаться. — Госпожа сжимает тонкими пальцами одеяло. — Он пытался держаться. Он встречался с Юнджи, он работал, он приходил ко мне на праздники, звонил… Но внутри всё выгорело. Я же мать. Я видела. С ним тогда было тяжело… потому что он никогда не говорил, что ему больно. Он не из тех, кто жалуется, — слабо улыбается Кёнхи. — Но он совсем другой, когда рядом ты. Даже сейчас. Три дня назад он заходил сюда после работы. Сел, не проронив ни слова, а потом вдруг сказал: «Мама, я не знаю, что делать. Мне кажется, я снова теряю её». Я не стала расспрашивать. Но я всё поняла.       Юнин закрывает глаза.       — Я так боялась снова его ранить. Боялась, что снова не смогу быть той, кто ему нужен. Что слишком многое стоит между нами.       — А кто ему нужен, если не ты? — спрашивает Кёнхи. — Он ведь уже выбрал. Много лет назад. Ты можешь от него уходить, можешь возвращаться. Но он будет любить тебя. Пока сам не сгорит.       Юнин кивает, сдерживая подступающий к горлу ком.       — Я не знаю, получится ли у нас. Я столько раз всё портила… Но если он… если он всё ещё…       — Он всё ещё. И я не стану вам мешать. Хотя Сухван, возможно, и попытается.       Юнин хмурится.       — Он уже попытался. Только что.       — Не удивлена, — досадливо вздыхает Кёнхи. — Он горд и упрям. Думает, что всё знает лучше всех. Но у него нет власти над чувствами наших детей, над чувствами Тэхёна. А у тебя есть.       — Я никогда не намеревалась снова стать частью вашей семьи. Не после всего. Не потому, что так надо. А только если это действительно будет нужно и важно Тэхёну. Только если… я нужна ему не по привычке, а по-настоящему, — зачем-то говорит Юнин.       — Поверь, ты нужна ему не по привычке, — слабо усмехается Кёнхи. — Он впервые за годы снова живёт. Не существует, а живёт. И если он потеряет тебя ещё раз… я не знаю, что с ним тогда станет.       Юнин молчит, потом мягко улыбается, протягивает руку и осторожно накрывает ладонь Кёнхи своей.       — Спасибо, что выслушали. И… что не выгнали.       — Я слишком стара, чтобы разбрасываться теми, кого любят мои дети, — смеётся женщина. Они молча смотрят друг на друга. — А теперь иди. Он наверняка уже двадцать раз посмотрел на дверь. И ещё столько же раз не решился войти.       Юнин встаёт, сжимает пальцы на ручке сумки и делает шаг назад.       — Я приду снова. Если вы не против.       — Только если снова принесёшь цветы и пирожное. Я попробую его, когда рука начнёт слушаться.       Юнин добродушно улыбается и выходит из палаты, закрывая за собой дверь. Воздух в коридоре кажется плотным, как будто всё, что она только что услышала, не хочет отпускать её наружу. Она ещё не знает, как правильно вести себя теперь – сказать ли что-то Тэхёну, извиниться ли за молчание, просто уйти или дать ему время… Но он не даёт ей ни секунды подумать. Просто молча подходит и хватает её за локоть.       — Эй… ты… куда мы… — Юнин пытается вырваться, но Тэхён её не слушает. Просто тащит по коридору, обходит пост медсестёр, потом по лестнице, вниз, к какому-то боковому техническому коридору. Там пусто. Только свет ламп и отражение их теней на плитке. Наконец он останавливается. Отпускает её руку. Юнин поворачивается, прижимая к себе сумку, всё ещё не понимая, что происходит. Тэхён не смотрит на неё. Просто достаёт телефон. «О чём вы говорили?» – не спрашивает. Не пытается её обвинить. Он лишь открывает мессенджер и поворачивает экран к ней. Юнин смотрит. Их переписка. Семь сообщений. Её сердце сжимается, когда она начинает читать. Вспоминать, на что не ответила. Понедельник, 19:47 Я: Ты же хотела мне что-то сказать. Я всё ещё здесь. Жду

Сообщение прочитано 

Вторник, 08:21 Я: Доброе утро. Если ты не хочешь говорить – хотя бы напиши, что с тобой всё в порядке

Сообщение прочитано 

Вторник, 23:02 Я: Юнин, ты ведь читаешь? Почему молчишь?

Сообщение прочитано 

Среда, 13:38 Я: Давай встретимся. Я не злюсь. Мне просто нужно тебя понять

Сообщение прочитано 

Среда, 17:11 Я: Ты решила исчезнуть? После всего? Просто исчезнуть?

Сообщение прочитано 

Среда, 22:50 Я: Знаешь, что самое больное? Что я всё равно буду ждать. Даже если ты не вернёшься

Сообщение прочитано 

Четверг, 08:15 Я: Сегодня ты придёшь? Или мне перестать надеяться?

Сообщение прочитано 

      — Почему ты не ответила? — спокойно спрашивает её Тэхён. Очень спокойно. Настолько, что от этого спокойствия у Юнин начинает звенеть в ушах.       — Я… — Юнин отводит от его сотового глаза. — Я не знала, как… Тэхён… я не знала, как продолжить, как сказать…       — Тогда скажи сейчас. — Тэхён убирает телефон обратно в карман. — Скажи хоть что-нибудь.       Юнин стоит перед ним, прижав к груди руки, не способная ни вдохнуть, ни выдохнуть. А он смотрит – так, как смотрел в понедельник. Когда ждал. Когда терпел. Когда хотел услышать правду. И теперь она должна сказать. Хоть что-то. Потому что иначе они потеряются окончательно.       — Я… — Юнин сглатывает, глаза бегают в разные стороны в поисках выхода из комнаты, которой нет. — Я правда хотела тебе ответить, но я не знала, как… Всё стало так сложно. Я думала, что если я сейчас скажу, то всё сорвётся, или ты…       — Стоп, — перебивает её Тэхён. — Юнин, — он делает шаг ближе, — мы с тобой уже три месяца топчемся на месте. Три. Месяца. Мы оба сказали, что любим друг друга. Мы оба сказали, что хотим быть вместе. И что? Что дальше? Ты можешь мне объяснить, в чём проблема? Что ещё должно произойти, чтобы ты перестала от меня бегать?       Юнин опускает глаза. Прячется. Тэхён смотрит на неё сверху.       — Я устал, — вдруг говорит он. — Я устал ждать, пока ты решишь, можешь быть со мной или нет. Я устал ловить твоё настроение: то ты ко мне идёшь, то исчезаешь. Ты пришла ко мне тогда, сама хотела поговорить. Ты сама призналась, что хочешь быть со мной. И что дальше? — Тэхён кивает в сторону коридора. — А дальше – ты снова сбегаешь. Три дня молчания. Ни ответа, ни привета. Ни одного слова. Только блядские поводы, чтобы снова не остаться рядом.       Юнин жмурится, а Тэхён не может остановиться:       — Я тебя люблю, но, чёрт возьми, ты мне объясни: почему я всё время должен доказывать, что заслуживаю быть с тобой? Почему ты не можешь просто сказать честно – чего ты боишься? — Он смотрит на неё, не моргая. — Скажи. Только один раз, по-настоящему. Почему ты не можешь просто быть со мной?       — Я… просто… — Юнин снова мечется между объяснениями, подбирая слова. — Это не так просто, Тэхён. У меня всё в голове путается. Я сама не понимаю, что…       — Юнин, хватит. Хватит мне лепить очередное: «Не так просто». — Юнин открывает рот, чтобы возразить, но Тэхён ей не позволяет: — Послушай. Всё. Вот прямо сейчас. Мы либо вместе, без вот этого всего, без твоих исчезновений и отговорок, либо мы заканчиваем. И нас больше нет.       Юнин часто моргает.       — Что? Ты о чём? Как это – «нет»?       — Именно так, как ты слышишь, — отчётливо басит Тэхён. — Если сейчас, в эту самую секунду, ты не скажешь мне, что тебя держит, не сможешь назвать мне причину, почему продолжаешь бегать и молчать – тогда всё. Всё. Мы больше не играем в это. — Он делает шаг назад, давая ей пространство. — Либо ты сейчас говоришь, в чём проблема, мы решаем это вместе, и я это принимаю. Мы с тобой – вдвоём, как нормальные взрослые люди, которые хотят быть вместе. Либо ты не говоришь. Продолжаешь прятаться за своими страхами, комплексами, чувством вины и всем остальным дерьмом. Тогда… — Тэхён сглатывает, — тогда мы просто… расходимся. Я не могу больше. Не хочу быть твоим временным вариантом. Не хочу быть мужчиной, которому нужно заслужить твоё «да».       — Ты… ты же сейчас прикалываешься? — смеётся Юнин. — Серьёзно? Опять? Типа как тогда, в машине? Чтобы я психанула и сказала, что люблю тебя? — Она пытается улыбнуться, но выходит криво. — Что, решил снова сыграть в «я ухожу», чтобы вытащить из меня эмоции? Ну, креативненько, конечно, но – не надейся. Это больше не сработает.       — Нет, Юнин. Это не игра. — Тэхён холодно смотрит на неё. Ни тени улыбки, ни грамма игры в глазах. И тут – пауза. Лёгкий зуммер в коридоре за стеной, приглушённые шаги где-то далеко, но здесь – только их тишина и его голос, ровный и страшно спокойный. — Я не прикалываюсь. И я не провоцирую тебя. Сейчас не то. Сейчас – выбор. Или ты со мной. Или ты уходишь. Никакого: «Надо подумать». Никаких: «Я не знаю». Если ты мне это скажешь – я тебя отпущу. Навсегда.       — Что… — Юнин мотает головой. — Ты сейчас на полном серьёзе?       — Абсолютно, — подтверждает Тэхён. — Я больше не могу так, Юнин. Не могу скакать между «да» и «не знаю». Я не железный. Всё-таки я не тот, кто может вечно ждать, пока ты разберёшься в себе. Если ты не хочешь быть со мной – скажи. Но если хочешь… тогда прекращай бегать.       Юнин нервно сглатывает.       — И что ты сделаешь, если я… скажу, что мне снова надо подумать? Уволишь меня?       — Уволю? — усмехается Тэхён. — Это минимум. Если ты скажешь мне: «Я не знаю» или «мне надо подумать» – я переведу компанию в другой город. Я перестану ездить на работу вообще, если потребуется. Я выкину все вещи, которые напоминают мне о тебе. Я сотру свои личные чаты, сменю все номера. Я даже поменяю водительское удостоверение, если пойму, что в имени осталась хоть одна буква, которая напоминает мне о тебе. Я заведу новые привычки. Новые маршруты. Буду ходить по другим улицам. Сменю спортзал, парфюм, рутину. Я сотру себя, прежнего, чтобы во мне не осталось ничего, что есть от тебя.       Юнин в шоке. Она открывает рот, но не успевает ничего сказать.       — Я удалю с рабочего сервера проекты, к которым ты прикасалась, — продолжает Тэхён. — Даже если они лучшие. Я выйду из всех чатов, где ты есть, сменю поставщиков, если они хоть раз слышали твой голос. Я разорву даже деловые связи, если они пересекаются с тобой. Плевать на убытки. И не потому что я тебя ненавижу. А напротив – потому что люблю. Дьявольски. Но так… так я больше не могу. Любить тебя вот так – с этими: «Не знаю», с этим твоим бегом… Это как жить с постоянным удушьем.       Юнин не двигается. Она смотрит на Тэхёна и понимает, что стоит перед человеком, который только что показал, как на самом деле выглядит точка невозврата.       — Ты этого не сделаешь, — произносит она.       — Сделаю, — твёрдо отвечает Тэхён.       — Тэхён, ты… — Юнин делает шаг ближе и кладёт ладони ему на плечи, отчаянно сжимая пальцами его рубашку. — Ты не сможешь выкинуть всё, что связано со мной. Даже если захочешь. Это же… ты не такой.       — Я был не такой. Пока верил, что ты вернёшься. Пока думал, что всё, что мы делаем, – это путь друг к другу, пусть и кривой. А теперь… Теперь я вижу, что ты сама не хочешь идти мне навстречу. Так что теперь мне нужно либо отпустить тебя, либо сойти с ума.       — Нет. Ты всё равно не сделаешь этого. Не сможешь, — упрямо качает головой Юнин.       — Посмотри на меня, Юнин. И запомни: если ты сейчас скажешь: «Не знаю»… ты больше никогда не узнаешь, каково это – быть моей.       Пауза. Страшная, звенящая, как перед падением.       — Никаких: «Попозже», — продолжает Тэхён. — Никаких: «Подумать». Ты либо со мной. Либо… меня больше нет. — Он делает полшага назад.       Юнин молчит. Она хочет сказать, что ей снова нужно время. Что ей страшно. Что слишком многое стоит на кону. Но стоит ей произнести хоть одно из этих «мне нужно…», она знает – он уйдёт. Совсем. Тэхён всё понимает. Он видит, как сжаты её губы, как метаются глаза. Как в ней кипит весь этот внутренний бред: страх, надежда, вина, любовь.       — Ну, говори, — выдыхает Тэхён. — Хоть что-нибудь.       Юнин открывает рот, но так и не говорит. Лишь качает головой.       — Юнин. Ты можешь молчать вечно. Ты это умеешь. Я знаю. Только вот я не обязан вечно это терпеть. — Тэхён снова подаётся вперёд и тоже сжимает её плечи пальцами. — Скажи, что хочешь быть со мной. Или скажи, что не хочешь. Что угодно. Но скажи.        Юнин снова молчит. Тэхён жмурит глаза, проглатывая злость, а потом резко отступает.       — Хорошо. У тебя есть сутки.       — Что? — моргает Юнин, не понимая.       — Сутки, — повторяет Тэхён. — Сегодняшний вечер. И завтрашний день. Всё. Больше я не даю. В субботу утром я тебе напишу. Позвоню. Приду. Прилечу. Без разницы. И если ты снова скажешь: «Мне надо подумать» или «я не уверена» – считай, я для тебя умер. — Он отворачивается. Потом снова смотрит на неё. — Я не шучу, Юнин. Ты же знаешь, что когда дело касается тебя, я готов на всё. Но если ты не хочешь быть со мной, то хотя бы не держи меня на поводке. — После этих слов Тэхён делает шаг назад. Один. Второй. Не уходит – ждёт, даст ли она ему причину остаться. Но Юнин по-прежнему молчит. И этот вакуум между ними – страшнее крика.