Ангельская кровь

      Воскресенье. Солнце щедро разливается по городу, будто кто-то снял фильтр и включил настоящее лето – ещё не июнь, но уже почти жарко, по-майски радостно и чуть-чуть лениво. Юнин стоит на перроне вместе с Тэквоном, держа его за руку. На ней – лёгкое хлопковое платье до колен, светло-бежевое, с мелким цветочным узором, короткими рукавами-фонариками и немного приталенное. На ногах – белые босоножки на невысоком устойчивом каблуке, на плече – небольшая тканевая сумка. Волосы распущены, несколько прядей выбиты и блестят на солнце. На лице – почти ничего: немного бальзама, лёгкий румянец и тёплая улыбка, потому что рядом – он. Её любовь.        Тэквон в футболке с принтом машинок и шортах, держит её за руку и смотрит на рельсы так, будто поезд – это чудо, которое он ждёт всей душой. Они стоят на станции Гондэ-ипгу, это недалеко от их дома, в районе Мапхо-гу. Поезд подземки подаётся плавно, с характерным свистом и лёгкой вибрацией под ногами. Линия 5, сиреневая – чистый, современный вагон, кондиционер уже работает, пассажиры с напитками, в наушниках, кто-то зевает, кто-то читает. Они садятся в вагон – Тэквон у окна, Юнин рядом. Мальчик с радостным выражением прижимается к стеклу и следит за станциями: Йоидо, Йоиннару, Mapo…       — Мы скоро? — спрашивает он на каждой.       — Скоро, — отвечает сыну Юнин, сдерживая улыбку. — Ты помнишь, какой бургер хочешь?       — С сыром! И картошку! И мороженое!       Через десять минут они выходят на станции Сеульская станция (Seoul Station) – здесь пересадка, немного больше людей. С улицы сразу ударяет тёплый воздух и запах города: асфальт, кофе, немного пыли и… аромат еды где-то рядом. Идут по улице – Юнин с прищуром, прикрывая глаза от солнца, Тэквон в прыжке обгоняет её, но тут же останавливается, чтобы взять её за руку. Через пару минут они доходят до заветного Макдональдса – стеклянная витрина, красно-жёлтая вывеска, кондиционер дует с порога. Внутри: подростки, парочки, мамы с детьми, кто-то с ноутбуками. Юнин открывает дверь, пропуская сына вперёд, и заходит следом.       — Вот он, твой Макдональдс, — говорит она с улыбкой.       — Ура-а! — кричит Тэквон и бежит к стойке. Юнин идёт за ним. Это просто выходной. Просто бургер. Но для него, её любимого мальчика, – целое событие. А значит, и для неё тоже.       Они садятся у окна – небольшой столик на двоих, с видом на улицу. Солнечные лучи дробятся на стекле, тени от прохожих плавно скользят по плитке пола, кто-то спешит, кто-то выходит с кофе навынос, жизнь продолжается в привычной суете выходного дня. Юнин молча смотрит в окно. На лице – спокойствие, но внутри будто раскат грома, не дающий затихнуть. В пятницу был тяжёлый день. Он сидит где-то в теле – не в голове, не в сердце, а глубоко, ближе к желудку. Там, где накапливаются обиды, сказанные слова, чужие взгляды, замершие жесты и всё, что ещё нельзя объяснить, но и невозможно забыть. Юнин держит подбородок на руке и смотрит сквозь отражение, но в голове прокручивает не улицу.       Всё, что произошло два дня назад, отдаётся эхом внутри: беспомощность, раздражение, его голос, её реакция, её слова. Держись подальше – от меня, от моих родственников, и от всех остальных тоже. Уходи. Не оглядывайся. И не возвращайся. И как он на это отреагировал. Точнее, никак. А ещё – этот звонок. Голос Юнджи. Юнин не знает, о чём он с ней говорил. Но она представляет. Придумывает. Рисует. И в каждой версии – ей больно.       — А потом я сделал три круга подряд! И мне даже медаль дали, ну не совсем медаль, а наклейку, но это всё равно почти как медаль! — говорит Тэквон и оживлённо жестикулирует, сидя напротив. Юнин кивает, не поворачивая головы.       — Угу. Круто, молодец.       — Мама… — хмуро. — Мам, почему ты меня не слушаешь?       Юнин словно выныривает. Смотрит на сына с лёгким испугом, потом смягчается и виновато улыбается. Её рука тянется через стол, накрывает его предплечье и поглаживает то пальцами.       — Прости, солнышко. Я слушаю. Просто задумалась. Расскажи ещё раз, я правда хочу послушать.       Тэквон улыбается в ответ, немного снисходительно – как умеют только те дети, которым уже перевалило за пять, и они считают, что взрослым можно прощать всё, если те всерьёз извиняются. Спустя минуту к ним подходит официантка – женщина лет тридцати, аккуратная, в фирменной кепке и с бейджиком. На подносе – детский набор с яркой коробкой и игрушкой, картофель, сок в пакетике, а рядом – чёрный кофе в бумажном стакане и яблочный пирожок в фирменной обёртке.       — Вот ваш заказ, — улыбается она, ставя поднос на край стола. — Хэппи Мил и кофе. Приятного аппетита… — Официантка бросает взгляд на Тэквона и затем на Юнин. Улыбается чуть шире, с лёгким удивлением. — Так мило, когда старшие сёстры проводят время с младшими братьями. Всё реже такое вижу.       Юнин не успевает ничего сказать. Тэквон уже смотрит на неё с приподнятой бровью, потом оборачивается к официантке и складывает руки на груди:       — Это не моя сестра! — громко-возмущённо заявляет он. — Это моя мама! Самая настоящая!       — О… ой… — официантка моргает, краснея. — Извините, правда. Просто вы так молодо выглядите…       — Она просто красивая, — гордо добавляет Тэквон, открывая коробку Happy Meal.       — И молодая тоже, — добавляет Юнин, сдержанно улыбаясь и беря в руку кофе. — Спасибо.       Официантка кланяется, скрывая смущение, и уходит. Тэквон откусывает картошку, болтает ножками под столом, пока Юнин пьёт кофе и смотрит в окно. На этот раз – немного легче. Возможно, не из-за кофе. А просто потому, что рядом – он. Тот, ради кого она всё ещё держится. Тот, кого она носила под сердцем девять месяцев, шептала ему сквозь живот, пела, гладила и боялась, что не справится. Тэквон – её любовь. Её жизнь. Её правда. Её единственное, чего она не стыдится, не отрекается, не боится. Он – не воспоминание. Он – не ошибка. Он – часть её. В его голосе – свет. На его щеке с крошкой от картошки – спокойствие. В его уверенном «Это моя мама!» – смысл. И когда он поднимает на неё глаза и просто улыбается, Юнин вдруг чувствует, что, несмотря на всё остальное, ей уже повезло.       Они продолжают сидеть у окна, шум вокруг – ровный и уютный, как бывает в воскресный день: детские голоса, звук шуршащих пакетов, лёгкий звон посуды на кухне. Тэквон ест бургер с таким наслаждением, будто этот обед – лучший в его жизни. Он откусывает большой кусок, закатывает от удовольствия глаза, а потом достаёт картошку и макает её в кетчуп. На щеке – красное пятнышко, губы перемазаны, пальцы липкие, но его это ничуть не смущает. Он с важным видом поднимает бургер обеими руками и кусает тот ещё раз, с лёгким «Мм-м» под нос. Юнин смотрит на него с улыбкой и тёплым недоумением, а он, не глядя на неё, вдруг спрашивает:       — Мама… а ты кого-нибудь любишь?       — Что? — моргает Пак.       — Ну, вообще. Просто интересно, — пожимает плечами мальчик, продолжая жевать. — Ты такая… не как обычно. И я слышу, как ты с Чимином и тётей Джиу всё время говоришь о Тэхёне.       Юнин замирает и чуть отодвигает от себя стаканчик.       — Ты подслушиваешь?       — Нет, — честно отвечает ребёнок. — Но я же не дурак. Вы не шепчетесь. Я просто рядом. Слышу. — Тэквон облизывает палец, тщательно вытирает его салфеткой и продолжает: — Ты говорила мне, что много лет назад вы с папой сильно поругались. А теперь вы… помирились или как?       Юнин ничего не отвечает. Смотрит на сына, и в этом взгляде: растерянность, боль, нежность и страх. Он маленький, но всё понимает. И он – не просто чей-то сын. Он – сын Тэхёна.       — Ну, и что дальше? — Тэквон не давит, просто смотрит. — Вы снова будете вместе? Или опять поссоритесь, и ты будешь грустить? — И он снова откусывает бургер. Для него это просто вопрос. А для Юнин – разлом пополам. Она смотрит на своего малыша – на его перемазанный кетчупом подбородок, на то, как он сосредоточенно жуёт, не отводя от неё взгляда. Серьёзный, маленький, её сын. Как будто в нём сейчас больше взрослости, чем в ней. Она вздыхает. Осторожно берёт салфетку, вытирает ему уголок губ и говорит:       — Это сложный вопрос, любимый.       — Почему? — не отступает мальчик. — Любишь – значит, любишь. Не любишь – значит, не любишь.       Юнин улыбается левым уголком рта.       — Когда вырастешь, поймёшь, что всё не так просто. Иногда ты кого-то любишь, но быть рядом – тяжело. Больно. А иногда ты уходишь не потому, что не любишь, а потому что по-другому никак.       — Так вы всё-таки любите друг друга? — уточняет Тэквон, глядя матери в глаза. — Ты и папа.       Юнин отворачивается к окну. Солнце всё ещё яркое, а внутри – покалывание под рёбрами.       — Наверное… да. Мы любим. Но… мы очень разные. Между нами было много того, что нельзя простить, забыть только потому, что мы любим, — Юнин делает вид, что размешивает кофе. Тэквон продолжает смотреть. Без упрёка, без нетерпения – просто внимательно.       — Вы же вроде помирились…       — Мы… не совсем помирились. Мы просто стали чаще говорить. Видеться. Но это не значит, что всё плохое между нами забылось, понимаешь? — Тэквон кивает в ответ. Серьёзно, почти по-взрослому. А затем говорит:       — Просто я не хочу, чтобы ты снова грустила. Когда ты грустишь – это сразу видно. Даже если улыбаешься. — Юнин сжимает губы. Потом вздыхает и протягивает руку, гладя мальчика по голове.       — Знаешь… Я иногда думаю, что если бы не ты, я бы вообще сломалась. А так – я держусь. Потому что у меня есть ты. Самый важный человек.       — Но папа тоже важный?       — Да. Только по-своему.       — Ты просто… не бойся. Я всё равно буду с тобой. Даже если вы с папой опять поссоритесь, — успокаивает мать Тэквон. Юнин усмехается, привстаёт с дивана, наклоняется через стол и целует сына в висок.       — Спасибо тебе, малыш.       — Я не малыш. Я – твой защитник, — говорит Тэквон с набитым ртом и снова тянется за картошкой. Затем откидывается на спинку стула, допивает сок, проводит языком по губам и вдруг снова спрашивает – на этот раз как будто между делом: — Мам, а кем всё-таки папа работает?       Юнин застывает. На пару секунд – словно в ней зависает воздух.       — Ты же говорил, что Чимин тебе рассказывал, — осторожно отвечает она, беря в руки уже остывший кофе. — Разве не запомнил?       — Ну, он что-то говорил про архитектуру… Про какую-то компанию. Но я толком не понял. Он что, рисует дома? Или строит их? Или что?       — Да. И рисует. И строит. Он руководит строительной компанией. У него своя фирма. Он строит здания. Планирует. Управляет. Это большая работа, ответственная. Он делает очень важные вещи.       — Значит, он главный?       — Да, — кивает Юнин, всё ещё не поднимая на мальчика глаз. — Он главный.       — А почему ты мне про это никогда не рассказывала сама?       Пак улыбается, но не по-настоящему. Слишком много мыслей. Юнин не хочет, чтобы Тэквон только по названию профессии подумал, что его папа просто рисует дома в блокноте. Потому что за этой профессией стоит целая жизнь, о которой он не знает. Жизнь Тэхёна – это роскошь, ответственность, масштаб. Это высотные офисы, частные конференции, встречи с людьми, от которых зависят миллионы, частные самолёты, рестораны, бизнес-мероприятия, недвижимость в разных странах и слишком много налаженных контактов. Это люди, охрана, система. Мир, где всё решается заранее, планируется, где случайностей не бывает. Мир, в котором дети Тэхёна будут ходить в закрытые школы, где каждого ученика проверяют на три поколения назад. Они будут ездить с водителями, а их мать будет подбирать им костюмы для съёмок на обложку журнала выпускников. И даже если Тэхён никогда не потребует от них с Тэквоном быть такими, как он, сама система начнёт давить на них.       А Тэквон… Он пока что ходит в обычный детский сад, ездит на метро и радуется картошке в Макдональдсе. У него один рюкзак, два любимых конструктора, плюшевый медведь «Зефир» и самый счастливый момент – когда мама читает ему перед сном какую-нибудь сказку. Юнин знает: если Тэхён узнает, что у него есть сын, этот мир тотчас откроется перед Тэквоном. Сразу. Без защиты. Без подготовки. И это страшно.       — Потому что твой папа… он живёт в другом мире, Тэквон. В очень большом. Очень громком. Этот мир не плохой, просто он не про простоту. Не про… обеды в Макдональдсе и обычные поездки на метро. В нём всё по-другому. И я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен принадлежать ему. Или что ты – часть чего-то, куда тебя никто не звал.       — Но я же его сын, — говорит Тэквон почти шёпотом.       — Ты – мой сын, — отвечает Пак. — Ты растёшь в мире, который я могу понять. В котором могу быть рядом. В котором я могу тебя защитить. А у него… у него своя жизнь. И она огромная.       — А если он захочет забрать меня к себе? — снова этот простой, но честный вопрос. Юнин делает паузу. Не сразу отвечает.       — Тогда… я не знаю. Может быть, ты сам сможешь решить, чего хочешь. Но сейчас… ты ещё слишком маленький. И мне важно, чтобы ты оставался в том мире, где тебе спокойно. Где никто не решает за тебя, кем ты должен быть. Ни с чьей фамилией, ни с каким наследством. Просто – ты. Потому что я не хочу, чтобы ты думал, будто обязан быть частью того, чем живёт твой отец. Ты не должен туда стремиться, не должен повторять за ним, не должен пытаться быть похожим на него. Ты просто – мой. И этого достаточно.       — Мне и так хорошо. С тобой, — вытирая губы рукой, говорит Тэквон и широко улыбается. Юнин улыбается в ответ и посылает ему воздушный поцелуй. Мальчик ловит его двумя ладонями и хихикает, как будто только что поймал бабочку. А она… смотрит на него и думает, какой же он у неё потрясающий сын. Не потому что умный, добрый или красивый. А потому что живой. Потому что умеет чувствовать. Потому что видит глубже, чем иногда способна видеть она. Он говорит ей, что ему хорошо. А значит – она всё делает правильно. И пусть весь остальной мир останется по ту сторону стекла: с высокими башнями, важными людьми, миллионами и фамильными наследниками. У неё есть Тэквон. А значит, у неё есть всё.

* * *

      Солнечные лучи пробиваются сквозь молодую листву, воздух пахнет весной и чем-то сладким – то ли растаявшим мороженым, то ли цветущими кустами вдоль дорожек. Юнин с Тэквоном идут вдоль аллеи любимого парка второго – Сокчхон. Её босоногий генерал с рожком мороженого в одной руке и прочно сцепленной с её ладонью – в другой.       — Мам, а давай на мой день рождения заведём котёнка, — неожиданно говорит Тэквон, облизывая мороженое с сосредоточенным видом. Снова пытается попытать удачу.       — Нет, — отрезает Юнин сразу, даже не дожидаясь подробностей.       — Но почему? Он же маленький, пушистый и будет сидеть у нас на подоконнике!       — А потом будет носиться по всей квартире, царапать занавески, грызть провода и скакать по шкафам, как дракон на стероидах. Нет, Тэквон. — Мальчик надувает щёки и делает вид, что обиделся. Но потом, не сдаваясь, бросает в бой новое предложение:       — Хорошо, не котёнка. Тогда… тогда вот ту гоночную машинку, как у Чина из садика. Она с управлением, пультом и светится. И умеет прыгать!       — Ты вообще представляешь, сколько такая стоит? — Юнин чуть щурится от слепящего солнца.        — Нет. Но она же маленькая.       — Маленькая – не значит дешёвая. Вот я тоже маленькая, а содержать меня дорого, — с улыбкой отвечает Пак, покачивая руку сына в своей. Спустя пару минут они доходят до детской площадки. Тэквон не нуждается в приглашении – на ходу облизывает пальцы, вытирает их об футболку, на что получает укоризненный взгляд от матери, и бросается к горке. Юнин остаётся стоять на краю, провожает его взглядом, затем идёт к скамейке неподалёку, и опускается на неё. Достаёт из сумки бутылку воды, делает пару глотков и откидывается на спинку. Впереди – зелень, детский смех, свежий ветер и её сын, – самое дорогое, что у неё есть.       Наблюдая за Тэквоном на протяжении нескольких минут, который с азартом штурмует верёвочную горку, перескакивая с одной ступени на другую, будто подготавливается к космической миссии, Юнин улыбается, но только губами, и уже через секунду достаёт из сумки телефон, снимает экран с блокировки и заходит в мессенджер. «Мой Тэ» – стоит вверху чата. Без новых сообщений. Уже двое суток – ни одного слова. Ни «Прости», ни «Ты была права», ни даже «Ты жива?». Тэхён всегда молчит, когда больно, когда тяжело. А она… она всегда возвращается первой. Вот и сейчас тоже. Юнин набирает:  Я: Мне жаль, что я так вспылила тогда. Я правда не хотела…       Стирает. Потом: Я: Я скучаю. Хоть и не имею на это права       Стирает. Следующее: Я: Ты молчишь, и я понимаю, почему. Но мне всё равно тяжело       Опять стирает. Пишет ещё одно: Я: Я люблю тебя, Тэ. Очень люблю…       Снова стирает. Юнин смотрит на экран. Пальцы замирают над клавиатурой. Всё внутри просится наружу, но она боится быть слабой. Боится, что он ответит. И ещё сильнее боится, что – нет. Наконец она начинает печатать короткое: «Прости», и в тот момент, когда большой палец зависает над кнопкой «Отправить», над ней раздаётся высокий, глумливый, женский голос:       — Забавно. У тебя даже ребёнок выглядит разумнее, чем ты.       Юнин резко поднимает голову. Перед ней – Юнджи. Безупречно одетая, в солнечных очках, с дорогой сумочкой на руке, с лёгкой усмешкой на губах и холодом в голосе. Юнин медленно блокирует экран телефона. В груди – стук. В висках – напряжение. И всё, что она успевает подумать: «Ну конечно. Кто же ещё». Юнджи без приглашения опускается на скамейку рядом, скрещивая ноги. Без спешки открывает тонкий серебристый флакон жвачки, вытаскивает пластинку и бросает ту в рот. Жуёт медленно, с ленивой усмешкой. От неё резко несёт какими-то хищно дорогими духами. То ли прикрученные Chanel, то ли Versace – переборщила явно специально.       — Что тебе нужно? — спрашивает её Юнин, отворачиваясь и убирая телефон обратно в сумку. — Снова шантажировать будешь?       — Шантажировать? — Юнджи усмехается, делая вид, что оскорблена. — Ну ты даёшь. А я ведь просто вышла погулять. Воздух хороший. Весна, цветочки, дети. И вот – ты. Со своим ангелочком.       Юнин молчит. Смотрит прямо перед собой.       — И что? — говорит она, не поворачивая головы. — Решила, рассказывать ему или нет? Или опять будешь играть в кошки-мышки?       — Ты думаешь, я хожу за тобой с готовым заявлением в зубах? — усмехается Юнджи, откидываясь на спинку скамейки. — Расслабься. Просто захотелось взглянуть на… копию маленького Тэхёна.       Юнин резко поворачивает голову.       — Если ты пришла, чтобы бросаться намёками – можешь сразу разворачиваться и убираться.       — Намёками? — Юнджи поднимает бровь, чуть сдвигая очки на переносице. — Милая моя, я уже давно разговариваю с тобой напрямую. Это ты живёшь так, будто в твоей жизни нет скелетов. А я просто… наблюдаю.       — Ты же хотела, чтобы я убралась с дороги. А я не ушла. Это всё? Теперь просто будешь ходить за мной по пятам? — хмыкает Пак.       — Ты не ушла, и это было глупо. Очень глупо. Но, знаешь, мне даже интереснее стало. Ты упрямая. Упрямых приятно ломать. Медленно, по одному слову за раз.       — Ты ведь могла ему всё давно рассказать, — недобро хмурится Юнин. — Почему не рассказала? Потому что всё ещё надеешься, что он вернётся? Думаешь, я мешаю?       — Я играю так, как считаю нужным. Я не шантажировала тебя ради результата. Мне просто нравится смотреть, как ты ломаешься. Как ты боишься. Как цепляешься за то, что когда-то украла у меня.       — Я у тебя ничего не крала. Он сам ушёл. Потому что ты для него – дело. А я – чувство. И ты с этим, похоже, никогда не смиришься.       — Не переживай, — говорит Юнджи, показательно надувая из жвачки пузырь. — Я ещё даже не начала.       Юнин резко переводит на неё грозный взгляд. Долго смотрит – в упор, ровно. Без страха. Только с отточенной точностью того, кто наконец понял, где именно живёт яд и кто им прыскает:       — Это ты, да? Ты слила проект?       — О-о, началось. Какая паранойя. Я что, теперь ещё и корпоративный шпион? — театрально закатывает глаза Юнджи. Юнин неосознанно сжимает правую руку в кулак и подаётся вперёд.        — Перестань играть. Это был проект Тэхёна. Один из ключевых. И только у ограниченного круга людей был доступ к материалам. Ты знала, когда, кому и как отправить. И ты знала, кого выставить предателем. Всё выглядело идеально. Почти слишком идеально.       — Ты переоцениваешь моё влияние, — Юнджи продолжает звонко жевать жвачку. — А ещё ты слишком мнительна. Слишком дешева для того, чтобы быть героиней бизнес-драмы.        — Ты хотела, чтобы он поверил, что это я, — злится Юнин. — Ты хотела, чтобы он посмотрел на меня так, как когда-то уже смотрел. С подозрением. С разочарованием. С болью. Только он не поверил. Ни тогда, ни сейчас.       Юнджи бросает взгляд в сторону площадки, затем снова на Юнин и криво улыбается.       — Ну и что теперь? Побежишь к нему? Опять? Скажешь: «Смотри, это всё Юнджи, накажи её»? Ты же сама ничего решать не умеешь. Только прячешься за ним, когда становится страшно.       — Я не прячусь. Я просто не боюсь быть с ним честной, — спокойно, но твёрдо отвечает Юнин. — А ты – даже себе не говоришь правду.       — Правду? — резко повышает голос Юнджи и снова надувает пузырь. — Правда в том, что ты никогда не будешь на его уровне. Ни в делах, ни в жизни. Он мог выбрать любую. А выбрал тебя. Ошибочно, временно, по инерции. И поверь, он ещё пожалеет.       — Возможно, — соглашается с ней Юнин. — А возможно и нет. Может, единственное, о чём он жалеет, что когда-то пытался вытащить из твоего холода хоть каплю тепла. — В ответ Юнджи только злостно сжимает упаковку от жвачки. Одну минуту думает, смотря на бегающего по площадке Тэквона, и тогда, подло ухмыляясь, говорит:       — Ах да. Чуть не забыла – он мне угрожал. Сказал, чтобы я держалась от тебя подальше, чтобы не трогала тебя, чтобы забыла, что ты вообще существуешь. Чтоб даже не думала появляться рядом. — Юнин непонимающе приподнимает брови. Тэхён не мог. Даже по отношению к этой змее… Это очень грубо.       — Я не просила его об этом, — спокойно говорит Юнин, нервно облизывая губы. — Я вообще не знала.       — Да ну? — с показной наивностью тянет Юнджи. — Ну конечно же. Как я могла забыть? Ты ж у нас всегда такая: «Я ни при чём», «Это не я», «Он сам». Белая. Пушистая. Светлая. Никому не желаешь зла. Не виновата, что мужчины тебя выбирают, правда? Выбирают, пытаются всячески защитить.       — Это неправда, — ровно произносит Юнин. — Я не белая и не пушистая. Я злюсь. Я ошибаюсь. Я делаю больно. И я тоже умею ненавидеть.       — О, наконец-то, — Юнджи демонстративно хлопает в ладоши. — Ты начала звучать как человек, а не как образ для сочувствия…       — Но знаешь, чего я никогда не сделаю? — перебивает её Юнин. — Никогда не стану угрожать женщине только потому, что мужчина, которого я люблю, выбрал другую.       — Ты ведь это говоришь не про себя, а про меня, да?       — Я говорю про то, что ты делаешь, — поясняет Юнин. — Про твои намёки, твой яд, твой страх. Ты не за любовь борешься, Юнджи. Ты мстишь за то, что тебя не выбрали.       — А ты думаешь, он не устанет от твоих поз и показной правильности? — злостно прищуривается Юнджи. — От вечного «Я не такая»?       — Он знает, какая я. Всё, до последнего изъяна. И всё равно остался рядом. А ты знала, какая ты – и всё равно осталась одна. — Между ними воцаряется тишина. Густая, как натянутая струна.       — Пока что, — Юнджи чуть приваливается к спинке скамейки, жвачка медленно перекатывается у неё во рту, как будто она собирается разжевать что-то особенно вкусное. — Ты же понимаешь, что теперь будет?       — Не понимаю. Просвети, — Пак с вызовом вздёргивает подбородок. Юнджи горько усмехается:       — Смешная ты. У тебя очень наивное представление о мире, Пак Юнин. Ты всё ещё думаешь, что в этом городе всё решает любовь. Что можно просто быть с кем-то – и всё как-то устроится само собой, — Джи прикрывает рот пальцами правой руки, ногти которой накрашены тёмно-красным лаком, и вздыхает полной грудью. — Стоит мне сказать одно слово, и мой отец начнёт действовать. У него для этого достаточно инструментов, — выжидает короткую паузу и добавляет уже совершенно серьёзным голосом: — BCHO – это красиво, громко, впечатляюще. Но всё это держится на сложных контрактах, инвестиционных соглашениях, доверии стратегических партнёров и внешнем лоске. Стоит хоть один элемент чуть качнуть, и здание рухнет, — Юнджи смотрит на Пак, и шепчет почти с наслаждением: — Один иск. Один скандал. Один отзыв крупного инвестора – и Тэхён не сможет закрыть следующий проект. А потом – сорвётся тендер. Заморозится финансирование. Он потеряет позиции на рынке. Его имя начнут вымывать из новостей. И в конце концов – его просто вытеснят. Или продадут. Часть за частью. BCHO останется, может быть. А вот Ким Тэхён – нет.       Юнин молчит. Её глаза становятся темнее, напряжённее. Юнджи садится прямо и продолжает говорить с абсолютно безапелляционным лицом:       — Ты думаешь, он выстоит? Может быть. Но без поддержки – нет. Без имени – нет. Без ресурсов – нет. И без тебя, возможно, ему было бы легче. А теперь спроси себя: будешь ли ты любить его, когда он останется без гроша в кармане? Когда у него не будет ни офиса, ни статуса, ни возможности дать тебе хоть крошку стабильности, — Джи довольно улыбается и снимает с переносицы очки. — Собери манатки. Забери сына. И свали. Пока он не стал никем. Из-за тебя.       Юнин медленно поворачивает голову и смотрит на Юнджи с откровенным недоверием, жалостью, презрением, разочарованием – будто видит перед собой не человека, а холодную, полную злобы пустышку.       — Ты правда готова это сделать? — Пауза. — Разрушить всё, что он строил. Лишить его всего. Только потому, что он выбрал меня?       — Я готова на всё. Если он выбрал неправильно – он должен понимать, к чему это приведёт.       — Это не любовь, — дрожащим голосом произносит Юнин. — Это не боль. Это уже гниль. Злоба, обида, эго. Всё, что хочет не вернуть, а уничтожить. Ты же не за него борешься. Ты просто хочешь, чтобы он пострадал.       — Посмотрим, как ты запоёшь, когда он пострадает из-за твоей гордости. Когда всё, чем он был, рассыплется. Ты ведь с ним только потому, что он сильный. А когда силы не останется – посмотрим, насколько хватит твоей любви.       — Вот когда он упадёт – я и останусь. И вот тогда ты поймёшь, почему он выбрал не тебя.       И Юнин это не просто говорит. Она это чувствует. Слишком остро. Слишком честно. Потому что внутри она уже сотни раз задавала себе этот вопрос. Что если он всё потеряет? Что если он перестанет быть Ким Тэхёном, владельцем BCHO, влиятельным мужчиной с сетью контактов, проектами, возможностями и миллионами на счетах? Ответ каждый раз был один и тот же. Она всё равно останется. Юнин никогда не считала важным, сколько он зарабатывает. Какие галереи строит, с какими министрами общается, кого приветствует за руку. Для неё он – не холдинг. Не власть. Не статус. Для неё он – это взгляд. Это руки, которые умеют быть мягкими. Это голос, когда он зовёт её по имени. Это его плечо, когда она не может дышать. Ей было бы даже проще побежать к нему прямо сейчас и рассказать всё. Всё, что скрывала, всё, что боялась сказать. Если бы он был на её уровне. Если бы они были просто мужчиной и женщиной. Просто – Юнин и Тэхёном. Без денег, без пентхаусов, без скандалов, без фамильной ответственности за целую империю. Но он не на её уровне. Он – на тысячу социальных слоёв выше. И именно поэтому она молчит. Потому что правда, сказанная в его мир, может сломать их обоих.       — Юнджи… — Пак смотрит на неё с такой уверенностью, что её голос звучит твёрже любого крика. Без ярости. Без защиты. Только правда, — ты считаешь, что я – зло. Исчадие ада, которое только и делает, что портит Тэхёну жизнь. Думаешь, я разрушаю его, что рядом со мной он только страдает. Но это не так, — делает лёгкую паузу, чтобы вдохнуть и не дрогнуть. — Я не его зло. Я – не проклятие. Я просто люблю его. По-настоящему, всем, что у меня есть, — ударяет себя кулаком по той части груди, за которой прячется сердце. — И если в этом вся моя вина – то я приму её молча. Потому что истина проста, Юнджи. Моя любовь к нему – чиста.       Джи смотрит на Юнин с новой, почти настороженной настойчивостью. В голосе уже нет прежней бравады – только усталость и раздражение:       — Чиста… — насмешливо повторяет она. — Ты, наверное, правда в это веришь. Такая чистая любовь, без условий, без страхов… Без злости. Не понимаю, как ты в этом живёшь, Юнин. Ты ведь не ангел, сколько бы себя ни убеждала, — фыркает, не скрывая досады в голосе: — А мне вот не досталась твоя чистота. Мне досталась только пустота. Только злость, когда ты видишь, что твой любимый мужчина уже никогда не выберет тебя. А ты всё равно цепляешься, всё равно дерёшься, всё равно лезешь через боль, через страх… Только чтобы что-то осталось, — Юнджи опускает глаза: — Ты хоть знаешь, каково это – каждый день просыпаться и понимать, что всё, ради чего ты жила, теперь смотрит на другую? Что ты стала лишней, прозрачной, невидимой… Ты ведь не умеешь терять так. Ты умеешь только находить, прятать, защищать. Ты не знаешь, каково это, когда тебя стирают из жизни одним выбором. Одной ночью. Одной новой любовью.       Юнин смотрит на неё и едва сдерживает слёзы.        — Если твоя любовь к нему правда такая чистая… Может, ты и права. Он выбрал не меня. И не выберет. Ни сейчас, ни потом. Вот только мне от этого не легче, понимаешь?       — Юнджи… ты злишься. Я это вижу, — Пак не злорадствует, просто пытается увидеть в Юнджи человека. — Я не оправдываю себя и не прошу, чтобы ты поняла. Но если бы ты хоть на секунду перестала сражаться и начала просто… чувствовать, ты бы поняла, что боль, которую ты носишь в себе, – не из-за меня. Она из-за того, что ты всё ещё любишь, но не умеешь отпускать. — Пауза. — Мы обе потеряли. Только я это приняла, а ты – нет. Но ты же всё равно не станешь счастливой, если он пострадает. Ты просто… одна. И тебе страшно. Я понимаю.       — Не надо. Не смей жалеть меня, — цедит сквозь зубы Юнджи.        — Я не жалею. Я просто не хочу, чтобы ты продолжала жить в ненависти. Она тебя сжирает. И она уж точно не поможет тебе стать счастливее.       — Ты ничего обо мне не знаешь. И, надеюсь, не узнаешь. Потому что если бы ты знала, на что я способна – то уже давно прислушалась бы ко мне и уехала. — Поднимаясь со скамейки, Джи снова опускает солнечные очки на нос и глубоко вдыхает. — Береги его. И то, что у вас ещё осталось. Потому что скоро ни у него, ни у тебя не будет ничего, — она кривит губы – то ли в усмешке, то ли от облегчения. — Мне стало легче, правда. Я давно хотела сказать это тебе в лицо. Но не путай. Это не значит, что я отступаю. Просто теперь ты знаешь, что будет, когда всё рухнет. А оно рухнет. Вопрос только в том, как скоро.       И затем она уходит, почти стремительно. А Юнин остаётся. С тяжёлым сердцем и тишиной, в которой может сделать только один вывод: Юнджи не враг. Но и не та, кого можно спасти. И тогда Юнин начинает плакать. Это правда, что она не любит Юнджи. Возможно, даже презирает. И всё равно ей её жаль. До боли. Потому что Юнджи – тоже пострадавшая. Не праведница. Не невинная. Но живая, по-своему связанная. И что самое горькое – она не выдумала себе любовь. Она её действительно пережила. Как и Юнин. Последняя резко вытирает щёку. И в этот момент в груди начинает расти ещё одна злость – уже на Тэхёна. Потому что он умеет это делать. Умеет влюблять в себя. До дна. Без остатка. Он сам, возможно, даже не понимает, насколько умеет. Насколько глубоко заходит в женские сердца. Как на автомате становится зависимостью. И как потом те, кого он не выбирает, или даже те, кого выбирает, остаются на обочине, опустошённые, уничтоженные и сломанные.       И ладно бы это были просто мимолётные взгляды, мимолётные чувства – как у сотен женщин, которые видели его со стороны, на экране, в интервью, в галерее, на обложке. Но нет. Рядом с ним были настоящие. Те, кто любил его. Юнджи. Юнин. И, возможно, ещё кто-то. И у каждой осталась своя рана. Своё «А вдруг». Своё «Почему не я?». И Юнин знает – он не виноват. Просто он такой. Такой, каким его сделала жизнь. Такой, каким он стал – слишком красивый, слишком сильный, слишком закрытый. И от этого – слишком опасный для любого, кто рискнёт полюбить его.

* * *

      В Сеуле стоит жаркий, густой день. Небо почти белое от палящего солнца, воздух дрожит над асфальтом, а в городе пахнет горячим бетоном и цветущими деревьями. Автобус шипит, останавливаясь у бордюра. Двери открываются, и вместе с волной горячего воздуха Юнин выходит наружу. Она быстро моргает, привыкая к яркому свету, поправляет лямку своей вишнёвой сумочки и осматривается по сторонам. Широкая улица растягивается перед ней, залитая солнцем. Мимо спешат люди – в лёгких платьях, в шортах, с напитками в руках. Где-то рядом музыка из открытых дверей маленьких магазинчиков смешивается с гудением машин. На Юнин уже новый наряд – свободная белая футболка, узкие джинсы и белые кеды. В одной руке она несёт аккуратный судочек с самодельным печеньем с шоколадной крошкой – аромат тёплого теста едва уловим в воздухе. Она испекла их сегодня утром – специально для Ыну, в знак благодарности за то, что он согласился учить её играть.       На часах около четырёх дня. Тэквон остался дома вместе с Чимином. А у Юнин впереди что-то новое, приятное, волнительное. Она быстро оглядывается, сверяясь с сообщением от Ыну. Занятия должны пройти в небольшом частном музыкальном центре – уютном здании в глубине улицы, с большими окнами и лёгким запахом старого дерева и нотной бумаги. Место не пафосное, но очень душевное – именно такое, где Ыну часто репетирует сам. Юнин переходит дорогу, перепрыгивая через полоску горячего асфальта, обходит несколько торговых ларьков и, наконец, замечает нужное здание – светлый фасад, яркая вывеска и тяжёлая стеклянная дверь. Судочек в её руке кажется вдруг особенно тяжёлым. Тогда она глубже вдыхает жаркий воздух, улыбается сама себе и тянет руку к двери.       Ориентируясь по сообщениям от Ыну, Юнин толкает стеклянный створ и входит в центр. Внутри пахнет прохладой, лакированным деревом и старой бумагой. На стенах висят афиши концертов, расписание занятий, фотографии выпускников в деревянных рамках. Откуда-то из глубины коридора доносятся тихие звуки – обрывки гамм, щелчки педалей, чужие голоса. Юнин идёт по узкому коридору, а судочек с печеньем аккуратно прижимает к себе. Находит лестницу – лёгкую, винтовую, с тёмными деревянными ступенями. Поднимается вверх, чувствуя, как скрипит под ногами старое дерево. Наверху ещё одна табличка указывает направление: «Актовый зал». Юнин глубоко вдыхает и заходит внутрь. Помещение огромное – высокие потолки, тяжёлые бархатные шторы на окнах, в углу – сцена с приглушённым освещением. Ряды стульев аккуратно расставлены перед сценой – словно ждут концерта, который начнётся с минуты на минуту.       Но самое главное – перед сценической площадкой стоит большое, сияющее чёрное фортепиано. И рядом с ним – Ыну. Он в светло-сером костюме без галстука, стоит, слегка склонившись над клавишами. Пальцы легко скользят по ним, извлекая плавные, глубокие аккорды. Мелодия рождается будто сама собой: спокойная, задумчивая. Юнин останавливается в дверях, задерживая дыхание. Она никогда не видела Ыну таким – настолько сосредоточенным, спокойным, почти другим человеком. В этом моменте – лёгкая магия. И ей вдруг становится немного волнительно оттого, что совсем скоро она сама сядет за это роскошное фортепиано и будет учиться играть, находясь под его внимательным, тёплым, профессиональным взглядом.       Ыну первым замечает Юнин в дверях. Прерывает игру на полуслове, поднимает голову и улыбается – широко, искренне, по-своему легко, а после делает несколько быстрых шагов навстречу к своей ученице.       — Привет, — говорит он. Юнин улыбается в ответ и неуверенно машет рукой, но Ыну тянется к ней и, не задумываясь, легко обнимает её – по-дружески, тепло, без лишних жестов. Девичье сердце неожиданно ускоряет свой ритм. Когда они отстраняются, Юнин вспоминает про судочек и протягивает его Ыну:       — Это тебе.       — Что это? — Ыну удивлённо моргает и берёт коробочку.       — Печенье, — Юнин смущённо улыбается. — Я сама испекла. В благодарность… за уроки. — Она чуть опускает глаза, словно извиняясь за неловкость. Ыну с искренним удивлением смотрит на неё, а потом легко, тепло и совершенно очаровательно смеётся. «Какая же она милая», – думает он.       — Сама испекла? — переспрашивает Ыну, приподнимая брови. — Тогда надо попробовать их прямо сейчас. — Он одним движением открывает крышку, достаёт одну из печенек, ломает пополам и протягивает одну половинку Юнин. — За компанию, — говорит он. Юнин хихикает, принимает кусочек, и они одновременно пробуют. Печенье тёплое, мягкое, с растаявшей шоколадной крошкой. На вкус – чуть сладковатое. Ыну театрально закатывает глаза: — Это потрясающе… Невероятно вкусно. Если ты будешь благодарить меня так каждый раз, я тебя и без уроков пускать буду, просто посидеть рядом.       — Я постараюсь, — стеснительно улыбается Пак. Затем они идут к сцене, к фортепиано. Юнин машинально гладит край инструмента – полированный корпус кажется тёплым на солнце. Ыну ставит судочек рядом на край фортепиано, садится на скамью и поворачивается к Пак. В это время последняя упирается локтями в корпус музыкального инструмента.       — Прежде чем мы начнём, — спокойно говорит Ыну, разминая пальцы, — я хочу кое-что тебе сыграть. — Юнин в ответ только кивает – ей вдруг становится очень интересно. — Я сам придумал эту мелодию, — добавляет Ыну, опуская пальцы на клавиши. — Надеюсь, тебе понравится. — Он делает вдох – лёгкий, как перед прыжком в воду, и начинает играть. Нежные, чистые ноты заполняют зал. Плавная, чуть грустная, но невероятно тёплая мелодия растекается по воздуху, будто согревает пространство вокруг.       Юнин замирает. Каждый аккорд кажется ей почти знакомым, как будто он рассказывает что-то о ней самой: о мечтах, о потерях, о тепле, которое нельзя удержать руками, но можно сохранить в сердце. Она прижимает ладони к груди, чувствуя, как глаза начинают предательски увлажняться. Музыка течёт между ними невидимой рекой, и в этот момент весь мир, кажется, сужается только до этих звуков. Когда Ыну заканчивает, в зале наступает абсолютная тишина. Только стук сердца отдаётся в ушах. Юнин ещё несколько секунд стоит молча, будто боясь разрушить такой хрупкий момент, а затем поднимает глаза на Ыну – он всё так же сидит за фортепиано, спокойно глядя на неё, слегка улыбаясь и не требуя ответа.       — Как ты назвал её? — любопытствует у мужчины Пак. Ыну на мгновение опускает взгляд на клавиши, как будто собирается с мыслями. Потом снова смотрит на неё и спокойно отвечает:       — «Magic Shop». В переводе с английского – «Лавка чудес». — Юнин моргает, а потом слабо улыбается. В этом названии действительно есть что-то очень правильное для той мелодии, что он только что сыграл.       — Почему так?       Ыну чуть пожимает плечами.       — Потому что я всегда представлял себе место… — задумчиво скользит пальцами по клавишам. — Где можно спрятаться от всего плохого. Где тебя принимают таким, какой ты есть. Где можно выдохнуть. И где музыка лечит лучше, чем слова. Эта лавка – как место, где можно спрятаться от всего плохого, почувствовать себя в безопасности и снова поверить в хорошее.       Он говорит это просто, без лишней философии – так, как чувствует. И Юнин вдруг ощущает, как в горле встаёт комок. Потому что в этот момент она понимает: да, именно так и звучала эта мелодия. Как маленький магазинчик чудес – для уставших сердец.       — Садись, — Ыну мягко улыбается и отодвигается на скамье, освобождая место и кивком приглашая Юнин сесть рядом. Та аккуратно устраивается на скамье – так близко к Ыну, что чувствует тепло его плеча. Бережно кладёт руки на колени, слегка наклоняется вперёд, с интересом глядя на клавиши. — Расскажи мне сначала, — говорит он. — Ты вообще когда-нибудь садилась за пианино? Знаешь, что такое аккорды, гаммы? — щёлкает пальцами в воздухе, как будто показывая что-то простое. — Или для тебя это пока чистый лист?       Юнин быстро кивает, чуть смеясь:       — Чистый лист. Абсолютно. Ну… разве что пару раз просто нажимала на клавиши, — добавляет она, улыбаясь с лёгкой неловкостью. Ыну слушает её внимательно, ни капли не осуждая.       — Отлично. Это даже лучше. Значит, не придётся переучивать. — Он наклоняется вперёд, касается пальцами клавиш – легко, словно гладит их. — Смотри. Пианино – это не просто про правильные ноты. Это про ощущение. Про дыхание. Про вес, — нажимает несколько нот. — Я не хочу, чтобы ты училась играть по команде «нажми здесь, нажми там». Я хочу, чтобы ты училась слышать. Чувствовать. Понимать, где звук идёт сам, а где тебе нужно его поддержать. — Юнин слушает, затаив дыхание. Ыну чуть улыбается: — Мы будем начинать с самого простого. С ощущений. Потом гаммы, упражнения на пальцы, координацию. Но я обещаю, что не буду превращать уроки в казарму. — Пак смеётся в ответ, и лёгкость вновь возвращается в их пространство.       Пока Ыну показывает ей, как правильно класть пальцы на клавиши, Юнин закусывает губу и вдруг между делом спрашивает:       — Слушай, а ты когда-нибудь писал песни?       Ыну, не отрывая рук от клавиш, усмехается уголком рта:       — Писал. — Нажимает пару нот – лёгкий аккорд, будто подчёркивающий его ответ. — Несколько штук. Для себя. Ну и для друзей. Пару раз помогал. — Ыну не делает из этого большой истории, говорит спокойно, словно это что-то естественное – создавать музыку. Юнин улыбается, склоняя голову вбок.       — Знаешь… — говорит она немного смущённо. — Это всегда было моей маленькой мечтой, — смотрит на клавиши, нежно проводит по ним кончиками пальцев, будто видит в них что-то волшебное. — Придумать красивую мелодию… Написать под неё текст…       — Тогда тебе точно стоит научиться слышать музыку внутри себя. А не только под пальцами.       Слова Ыну звучат так просто, так естественно, что Юнин вдруг чувствует: может быть, её мечта – не такая уж и недостижимая. Тогда она неловко смеётся, опуская взгляд на клавиши.       — У меня совсем нет музыкального слуха, — говорит она, пожимая плечами. — Я, конечно, долго занималась танцами… Но это не то же самое, что сочинять музыку. — Пак аккуратно нажимает одну ноту: чистую, звенящую, но звучащую для неё чуждо и непривычно. Ыну внимательно смотрит на её левый профиль.       — Танцы – это тоже музыка. Просто в теле. Ты же слышишь ритм, чувствуешь движение? — Юнин настороженно кивает. Ыну продолжает: — Это то же самое. Только теперь тебе нужно научиться переводить это чувство в звук. Никуда не спешить. Ничего не бояться, — нажимает рядом пару аккордов – лёгких, текучих, как будто приглашая её почувствовать музыку не умом, а сердцем. — Музыкальный слух – это не про то, чтобы идеально попадать в ноты. Это про то, чтобы слышать, где твой собственный ритм. Где твоя мелодия.       Юнин долго смотрит на клавиши. В её пальцах чувствуется нерешительность, но в глазах – живой, настоящий интерес. Она чуть подается вперёд, снова смотрит на Ыну и тихо спрашивает:       — Можешь дать совет? С чего мне начать? Чем вдохновиться… чтобы песня получилась чувственной? — замолкает на секунду, подбирая слова. — И как вообще писать текст? — добавляет Юнин почти шёпотом, будто боясь, что её вопрос прозвучит слишком глупо. Ыну улыбается ей – тепло, одобряюще.       — Начать… — задумчиво повторяет он. — Начни с того, что чувствуешь прямо сейчас. Не думай сразу о красоте, о правильных словах. Просто найди что-то настоящее в себе. — Он касается клавиш кончиками пальцев, извлекая один длинный, тянущийся звук. — Это может быть что угодно. Воспоминание. Чувство одиночества. Любовь. Радость. Скучание по кому-то. Мечта.       Ыну делает паузу, будто проверяя, слушает ли она. Юнин кивает, не отрывая от него глаз.       — А текст… — продолжает Ыну. — Текст – это разговор с собой. Слова не должны быть идеальными. Они должны быть честными. Спроси себя: о чём бы ты хотела рассказать миру, если бы тебя никто не осудил?       Юнин затаивает дыхание, вцепившись пальцами в край скамьи. Её сердце откликается на эти слова. Ведь где-то глубоко внутри у неё всегда было что-то, о чём хотелось рассказать. Только никогда раньше она не верила, что имеет на это право. Она долго молчит. Будто слушает что-то внутри себя – не звук, не мысль, а шёпот сердца. И вдруг её губы начинают шевелиться. Тихо, будто сама себе, она произносит:       — Эта любовь губит меня… Всю эту ложь придумала я для тебя, — говорит она вслух, сама не понимая, откуда в её голове возникли эти строчки. — Если убьёт эта любовь, — Юнин глотает воздух, закрывает глаза. И, выдыхая, заканчивает: — Мне всё равно – хочу быть только с тобой. — Тишина окутывает их. Ыну смотрит на неё. В его взгляде – удивление и уважение. Потому что он видит: это не просто набор слов. Это – её чувство. Её правда. — Прости, — шепчет она. — Просто… так вырвалось.       — Ничего не вырвалось, — спокойно говорит Ыну. — Ты просто наконец позволила себе сказать. — Он легко касается нескольких клавиш: нежная, простая мелодия тянется за её словами, как тонкая невидимая нить. — Это начало, Юнин, — добавляет он. — Именно так и рождаются песни.       Юнин улыбается. А ей-то показалось, что она сморозила бред. Если убьёт? Хочу быть только с тобой? Что за чушь? Момент, и Ыну подаётся вперёд и, не спеша, снова касается клавиш. Нажимает несколько простых нот, плавно переходящих друг в друга: цепочка лёгких звуков, напоминающая шаги на воде.       — Попробуй, — говорит он, отводя руку в сторону и уступая место Юнин. Последняя нерешительно кладёт пальцы на клавиши. Ноты звучат, но неровно, прерывисто. Юнин тихо выдыхает, чувствуя, как её пальцы дрожат. Ыну спокойно накрывает её руку своей. Тепло его ладони сразу обволакивает её, придавая уверенности. — Расслабь руку, — шепчет он. — Не дави. Просто позволь пальцам скользить.       Он мягко направляет её движения – чуть наклоняет запястье, чуть смягчает её хватку. И вдруг – снова лёгкий аккорд. Чище, плавнее. Юнин замирает, удивлённая, как просто это может быть, когда не пытаешься контролировать всё.       — Видишь? — улыбается Ыну. — Музыка – это не сила. Это дыхание, — он ведёт её пальцы дальше, аккуратно перемещая их по клавишам. Юнин смеётся, чувствуя, как в ней просыпается странная, незнакомая лёгкость – словно её пальцы начинают сами понимать, что делать. Иногда Ыну слегка сжимает её запястье, чтобы показать, где остановиться, где чуть сильнее надавить. Иногда он просто проводит по её руке, напоминая: не бойся. Чувствуй. Они играют так несколько минут – короткие связки нот, словно учатся разговаривать без слов. И в этой тихой, терпеливой работе Юнин ощущает: не так страшно ошибаться. Не так страшно начинать с самого начала. Когда рядом есть кто-то, кто верит.       В какой-то момент Юнин ловит себя на мысли, что ей совсем не хочется прекращать – ни игру, ни эту лёгкую, почти волшебную атмосферу. Она быстро бросает взгляд на Ыну, чуть улыбается и между делом просит его:       — Сыграй ещё что-нибудь.       — Конечно, — спокойно улыбается тот. Он поднимает руки над клавишами, но на секунду замирает, как будто выбирая. — Это тоже моя мелодия, — добавляет Ыну. — Называется… «I Need You», — чуть приподнимает брови: — Хотя… Наверное, надо будет потом подумать над другим названием.       Юнин смеётся в ответ, кивает, устраиваясь поудобнее, и принимается слушать. Ыну начинает играть. На этот раз мелодия другая – не такая лёгкая и прозрачная, как «Magic Shop». В ней есть что-то тянущее, пронзительное. Каждая нота будто бы рассказывает историю тоски, ожидания, тишины между словами. Юнин не двигается, слушает, чувствует, как незаметно эта музыка проникает прямо под кожу. Когда же последние аккорды затихают в воздухе, Ыну тяжело выдыхает, чуть наклоняется к ней, всё ещё легко касаясь клавиш, и негромко говорит:       — Я придумал к ней пару строчек, — он на мгновение прикрывает глаза. — Ты нужна мне, милая, — нажимает мягкий аккорд. — Почему же я влюблён и страдаю в одиночку? — Ещё несколько тянущихся нот. — Девочка, ты нужна мне. Почему я, зная исход, всё ещё нуждаюсь в тебе?       Юнин сжимает пальцы на коленях. В груди нарастает странное, тёплое чувство: смесь восхищения, грусти и чего-то ещё, чего она не может объяснить. После последних слов Ыну медленно поднимает взгляд. Сначала он смотрит ей в глаза – долго, тихо, будто проверяя, слышит ли она не только музыку, но и всё остальное, что повисло между ними. А Юнин почти не дышит. Она чувствует, как воздух вокруг них вдруг становится плотнее, как будто мир за стенами актового зала перестал существовать. Ыну секунду колеблется, а потом медленно переводит взгляд на её губы. Юнин ловит это движение. Её сердце словно спотыкается. И в следующее же мгновение Ыну тянется к ней, на ходу прикрывая глаза и будучи полностью готовым поцеловать. Но в последний момент она отстраняется. Не резко, не обиженно – скорее… очень по-доброму. Опускает взгляд, отводит лицо в сторону, тактично, но уверенно давая понять: нет.       — Прости. Я не готова.       Это не страх. И не растерянность. Это ясное понимание того, что её сердце пока закрыто – не потому что она не чувствует тепла к Ыну, а потому что в ней всё ещё живёт другая история, не завершённая до конца.       — Всё в порядке, — мягко говорит он. — Спасибо, что сказала.       В этих словах – не притворная лёгкость, а настоящая честность. Ыну принимает её границы так же спокойно, как до этого направлял её пальцы на клавишах. Между ними снова повисает тишина. Но это уже не неловкая пауза. А тишина уважения. Юнин же тем временем медленно отводит взгляд. Словно спасаясь, устремляется глазами к окну. Там – горячие улицы Сеула, расплавленные майским солнцем крыши, далёкий шум города, такой обыденный и равнодушный. Она смотрит в эту солнечную даль, и где-то в этом жарком мареве, невидимо, ищет его. Тэхёна. Где он сейчас? Почему его нет? Сегодня она не видела его. Не видела и вчера. Не слышала, не получала ни одного сообщения, ни звонка, ни даже случайного напоминания о себе. Он будто исчез. Растворился в городе, в делах, в своих проблемах.       Юнин чувствует, как внутри неё разрастается пустота. Тихая, липкая. Она вдруг понимает, как сильно ждёт – хотя бы взгляда, хотя бы тени его голоса. Хотя бы чего-то. Но вместо этого – рядом сидит Ыну. Тёплый. Настоящий. Готовый протянуть руку. Готовый остаться. И в этом – её собственная ловушка. Потому что сердце всё ещё тянется туда, где её нет. К тому, кто, возможно, даже не знает, как сильно она скучает. Юнин моргает, отводя глаза от окна, будто отрезая эту мысль, и проводит тыльной стороной ладони под носом. Она чувствует себя растерянной. Словно снова стоит на перепутье, не зная, куда и к кому сделать следующий шаг.

* * *

      Тэхён мерит шагами асфальт возле припаркованного Мерседеса, закинув руки в карманы брюк. Его тёмные, цвета вороньего крыла волосы беспорядочно шевелит ветер, время от времени выбрасывая пряди ему на глаза. Он раздражённо убирает их назад, но те снова возвращаются на место. Солнце припекает затылок, оставляя на коже ощущение знойного дня, но Тэхён едва замечает это. Его мысли заняты не жарой, не ветром и даже не тем, что он торчит здесь уже больше часа. Он ждёт. Ждёт, когда Юнин появится во дворе своего же дома. Раз-два, раз-два. Взад-вперёд, туда-сюда. Он ходит по одной и той же траектории, словно хищник, загнанный в клетку. Мерседес бросает на асфальт длинную тень, а багажник, до краёв набитый розами, кажется, вот-вот распахнётся, чтобы выплеснуть наружу всю тоску Ким Тэхёна по ней. Юнин, ну где же ты?       Тэхён замирает всего на миг, позволяя солнечному свету полоснуть его по глазам. Он поднимает голову, смахивает со лба чёлку – и вот она. Юнин входит на задний двор, где припаркована масса машин, и минует ворота. На ней – свободная белая футболка с каким-то забавным принтом, на ногах – длинные узкие джинсы, низкие белые кеды. Через плечо болтается сумочка – сегодня в форме вишни. Наушники в ушах, телефон в руке. Она идёт лёгким шагом, будто бы вся соткана из этого ясного солнечного дня. Такая светлая. Такая лёгкая. Такая уютная. Тэхён выдыхает, медленно снимая с затылка руки. Вот теперь можно прекращать наматывать круги по двору. Он резко сдвигается с места и широким шагом направляется прямо к Пак. А та, стоит ей заметить присутствие Тэхёна во дворе своего дома, поражается до глубины души его нахождению здесь и внезапно срывается на бег в сторону своего подъезда, но, естественно, сбежать Тэхён ей не даёт. Он в мгновение ока оказывается рядом и преграждает ей путь, разводя руки в разные стороны.       — Что ты тут делаешь? — Юнин выдёргивает из ушей наушники, сворачивает провод, помещает устройство в сумку и морщит лоб. После всего… После того, что она ему наговорила… Он здесь? Вот так просто, без обид? Тэхён же только спокойно улыбается ей.       — Жду.       — Кого?       — Как думаешь? — ухмыляется Тэхён и перехватывает её взгляд, когда Пак слегка дёргается в сторону, словно намереваясь обойти его. — Я не уйду, — грозным тоном сообщает ей он, стоит Юнин недовольно скрестить руки на груди и демонстративно отвести подбородок. Да, она скучала. Да, вспоминала. Ждала. Думала. Но ни одно из этих чувств не отражается на её лице. Она смотрит на него ровно. Устало. С такой спокойной отстранённостью, как будто за эти дни ничего не случилось. Как будто она не искала его глазами в городе. Не держала телефон ближе к сердцу, ожидая его сообщений.       — Ты зря приехал, Ким Тэхён. Потому что я не намерена с тобой общаться, это понятно? — В её взгляде – стена. Не потому что она больше не чувствует. А потому что ей страшно снова открыть дверь в ту часть себя, где живёт тоска. Страшно снова показать: «Ты нужен мне, несмотря ни на что». Ей легче сделать вид, что она сильная. Что его отсутствие – это всего лишь тишина в комнате, а не пустота внутри неё. Она не бросается к нему, не задаёт вопросов, не требует объяснений. Просто остаётся на своей стороне стены. Пока он сам не решится переступить через неё.       — Ты говоришь так, будто тебе всё равно.       — А мне не всё равно. Мне просто всё понятно.       — Тогда скажи мне это, глядя в глаза, — Тэхён делает шаг ближе и недобро сужает веки. — Посмотри мне в глаза и скажи, что тебе не нужно видеть меня. Что ты не скучала. Что тебе не было плохо без меня, — требует Тэхён, в то время как Пак концентрирует внимание не на его мускулистых руках, которые так подчёркивают рукава короткой чёрной футболки, не на его новом-старом цвете волос, не на умопомрачительном запахе его духов, а на его голосе. Потому что голос Тэхёна – это тёмный, насыщенный бархат, обволакивающий сознание с первой же секунды, как он начинает говорить. Низкий, глубокий бас, пробирающийся под кожу, словно отдалённый раскат грома перед грозой.       — Хватит, Тэхён, — Юнин не может не то чтобы посмотреть ему в глаза и произнести то, что он просит, – она просто не может стоять напротив него и делать вид, что ей всё равно. Поэтому она предпринимает очередную попытку двинуться в сторону подъезда, дабы просто уйти, но Тэхён тут же перехватывает её, хватает за правую руку и прижимает ту к своему сердцу.       — Я скучал, — Тэхён накрывает тыльную сторону девичьей ладони обеими руками и ещё сильнее прижимает всё это сопряжение к своей груди.       — Твои проблемы, — Пак со злым выражением пытается выдернуть руку, но Тэхён ей не позволяет.       — Наши, — напоминает ей он, обворожительно улыбаясь и то и дело дёргаясь, когда Юнин старается убрать руку от его сердца, что сочится кровью и почти причиняет боль, когда она замечает в его глазах стальной блеск.       — Нет.       — Юнин…       — Пусти меня, — возмущается Пак.       — Нет.       — Я серьёзно.       — А я нет?       — Тэхён!       — Тш-ш… Не кричи, — Тэхён подаётся вперёд и обхватывает спину Пак левой рукой, пока правая продолжает настойчиво прижимать к его груди её маленькую, ухоженную ладонь. — Тебе же не хочется, чтобы соседи начали выглядывать из окон, правда? — глумливо улыбается.       — Отстань от меня.       — Не могу.       — Почему? — сердито ворчит Юнин.       — Потому что я люблю тебя, — шепчет ей на ухо Тэхён.       — Тэхён, хватит!       — Нет.       — Я сказала, хватит!       — А я сказал, нет.       — Пусти меня домой! — Юнин начинает более упрямо брыкаться в мужских руках, пока Тэхён только беззвучно смеётся и, отпуская её ладонь, сжимает её тело в крепких, пылких, жарких объятиях. Он обнимает её так, будто его руки – это стальные тросы, затянутые под рёбра. Каждая мышца его предплечий напряжена до дрожи, пальцы впиваются в её лопатки, словно пытаются сомкнуться сквозь её слабые кости. Юнин дёргается, бьёт локтем в его бок, а он лишь глубже вдавливает её в себя, пока её грудная клетка продолжает трещать под давлением.       — Пусти меня в своё сердце.       — О Будда Шакьямуни, какой же ты надоедливый! — голосит надрывным голосом Пак. Её попытки вырваться – как удары птицы о стекло. Пятки скользят по земле, колени упираются в мужские бёдра, но Тэхён не отступает ни на миллиметр, только наклоняет голову, чтобы дыхание обожгло её ухо. Ему так и хочется сказать ей: «Ты сломаешь себе запястья. Успокойся», но вслух он произносит совсем другое:       — А ты упрямая, — смеётся Тэхён.       — Отойди, — фырчит, как сварливый ёжик, Юнин.       — Обними меня.       — Тэхён!       — Юнин, тише.       — Я серьёзно! — повторят она уже более грозно.       — И я. Серьёзней некуда.       — Я больше не хочу тебя видеть.       — Врёшь.       — Нет.       — Тогда посмотри мне в глаза и скажи это ещё раз. — И тут-то Юнин останавливается. Опускает руки вдоль тела, сжимает пальцы в кулаки и вскидывает на мужчину гневный взгляд. — Ну? — Тэхён резко дёргает бровями вверх.       — Пусти меня, — словно у неё заела пластинка, произносит Юнин, и нервно прочищает горло.       — Юнин, — Тэхён испытующе смотрит на неё.       — Что?! — кричит Пак, даже не стараясь скрыть обвинительного тона в голосе. Сколько можно тянуть это проклятое «Юнин» с такой нежностью и болью одновременно?       — Я люблю тебя.       — Перестань…       — Люблю тебя, — Тэхён обнимает её за шею локтями и начинает осыпать её лицо поцелуями.       — Тэхён… — Юнин недовольно морщится и жмурится, словно хочет избежать его прикосновений, но вместо того, чтобы отстраниться, остаётся стоять на месте. Бесит. Бесит, как легко он размывает её границы. Бесит, как его губы мурашат её кожу. Бесит, что ей… нравится.       — Люблю тебя, — не останавливаясь ни на секунду, Тэхён опускает руки ниже, просовывая их под женскими подмышками и приподнимая Пак выше.       — Хватит! — девичий голос звенит от злости, от бессилия, от упрямого желания сопротивляться, даже когда она сама не уверена, хочет ли этого на самом деле. Её «Хватит!» режет воздух, гремит, словно выстрел. Щёки горят, грудь вздымается от нервного дыхания, а пальцы дрожат от напряжения.       — Никогда, — отрезает Тэхён. — Я люблю тебя, Пак Юнин, — обводит левой ладонью её щёку, а губами продолжает атаковать кожу её лба. — Так, что дышать без тебя не могу…       — Это неправда…       — Правда. Я люблю тебя, даже когда ты злишься. Люблю, когда ты отворачиваешься и ворчишь. Люблю, когда ты убегаешь, а я вынужден догонять.       Юнин молчит. Просто позволяет Тэхёну целовать себя, потому что понимает – он не отпустит её, пока сам не захочет. А с её стороны: брыкаться, пихать его – просто напрасная трата энергии.       — Люблю тебя, даже когда ты меня ненавидишь…       — Прекрати говорить это! — снова взрывается Пак.       — Почему?       — Потому что это нечестно!       — Что нечестно, Юнин? — внезапно Тэхён перестаёт выцеловывать девичье лицо и замирает, опуская руки ей на плечи. Юнин судорожно облизывает губы.       — Ты давишь на меня! Думаешь, если повторишь это тысячу раз, я сразу всё прощу?!       — Нет. Но, может, ты, наконец, услышишь меня.       — Я и так слышу!       — Тогда почему бежишь?       — Потому что… — Юнин запинается и упирает ладони Тэхёну в живот, чтобы увеличить дистанцию. — Потому что я не могу забыть, что ты – Ким Тэхён. Что твоя семья разрушила мою. Что из-за твоего отца мой отец теперь моет полы, а мать… — замолкает, не желая вновь касаться этой темы.       — Юнин…       — Нет! Ты хочешь, чтобы я просто закрыла на всё глаза?!       — Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня. На нас, — притягивая девушку к себе за талию, Тэхён целует её в подбородок, потому как прикоснуться к своим губам она ему попросту не позволяет.       — Нас больше нет!       — А вот и неправда, — мужское лицо озаряется лукавой улыбкой. — Ты хочешь уйти, но стоишь. Ты хочешь солгать, но не можешь. Ты говоришь, что нас нет, но твои глаза выдают тебя. И знаешь, что во всём этом самое нечестное? — Тэхён обхватывает голову Пак обеими руками и насильно опускает ту вниз, дабы видеть её глаза. — То, что, несмотря ни на что, ты всё равно любишь меня.       Тэхён не даёт Юнин и секунды на протест. Мгновение, и его губы жадно накрывают её рот, властно, бескомпромиссно, не оставляя ей выбора. Его поцелуй – захват, а не вопрос. Рука впивается в её поясницу, прижимая так, что костяшки пальцев отпечатываются на коже даже через джинсы. Юнин дёргает головой в сторону, но Тэхён ловит её за подбородок, заставляя принять глубину, с которой его язык выжигает её протест. Она мычит в его рот – звук глохнет между их зубами. Его ладонь скользит ниже, сжимает её правую ягодицу, и стон вырывается сам собой: хриплый, предательский. Юнин чувствует сквозь тонкую ткань его футболки, как горяча его кожа, влажная от пота. Это неудивительно, ведь солнце печёт нещадно, а Тэхён, похоже, слишком долго ждал её здесь. Аромат его парфюма перемешивается с естественным запахом его тела, и даже пота, который не отталкивает, а лишь подчёркивает его живое, мужское присутствие. Юнин снова стонет ему в губы, когда Тэхён углубляет поцелуй.        Ким Тэхён – есть сам жар и есть сама влага.       Тэхён не даёт ей ни шанса сбежать. Резким движением он наклоняет Пак назад, почти насильно прогибая её в спине. Юнин судорожно хватает его за шею, боясь потерять равновесие, но Тэхён только сильнее сжимает её талию, удерживая в своей хватке. Она осязает, как напряжены его мышцы, как жар его тела пробивается сквозь тонкую ткань одежды. Он горит – пот сквозь чёрную футболку липнет к её ладоням, запах смеси кожи, тёплой лаванды и соли бьёт ей в нос. «Проклятый», – думает она, когда мужской язык смело проникает в её рот, подчиняя и доводя до дрожи. Юнин жмурится, не зная, то ли от злости, то ли от накатывающего жара, и вцепляется в его плечи ещё крепче, чувствуя, как бьётся её сердце: глухо, отчаянно, словно заведённое сумасшедшим часовщиком.       Юнин ненавидит его так, будто Тэхён раз за разом выжигает ей душу кислотой. Его имя – осколок стекла под кожей: чем сильнее она пытается его вырвать из себя, тем глубже он впивается в её нутро. Каждый взгляд на него – удар током, который парализует и оживляет одновременно. Она кричит в подушку, проклинает, клянётся забыть… А потом просыпается в три часа ночи с его лицом под веками и его именем на губах. Её злость – это не пламя, а вечная мерзлота. Она леденит слова, замораживает жесты, превращает улыбки в оскал. Но когда Тэхён проходит мимо, её кожа вспыхивает, как сухая трава под спичкой. Он смеётся где-то в коридоре – и она ломает ручку, что находится в кулаке, чтобы не побежать на этот звук. Любовь к нему – генетический дефект. Она передаётся через вздохи, через случайные касания, через яд его усмешки. Даже когда он предаёт, исчезает и возвращается обратно – её сердце бьёт азбукой Морзе: «Ты мой вирус. Ты мой антидот».       Она пытается вырезать его ножом холодных слов, но раны всё равно зарастают его именем. Хочет заменить другим – но любые другие руки будут казаться ей тряпками после его стальных пальцев. Всё, что остаётся – ярость. Ярость, что он дышит под тем же небом. Ярость, что даже ненависть к нему пахнет тоской. Юнин бьёт его кулаком в грудь, а когда он ловит её запястье, она вопит от бессилия: «Уйди! Убей! Умри!». Но когда он поворачивается к ней спиной, её рвёт на части: «Вернись! Не смей уходить!». И он возвращается – всегда возвращается, потому что знает: они – петля на шее друг друга, которую можно затянуть, но нельзя развязать.       — Эй! Совесть у вас есть?! — резкий, возмущённый, женский голос заставляет Тэхёна и Юнин вздрогнуть. Они мгновенно отстраняются друг от друга, переводя дыхание, а после замечают, как рядом с ними, чуть ли не уперев руки в бока, стоит пожилая женщина в широкополой шляпе. В одной руке она держит поводок с крошечной белой собачкой, которая теперь пристально смотрит на них обоих своими бусинками-глазами и с высунутым языком часто дышит. — Прямо на улице! Среди бела дня! Развели тут чёрт знает что… — женщина неодобрительно цокает языком и осуждающе качает головой. — Молодёжь уже совсем стыд потеряла.       Юнин моментально заливается краской, опуская голову и пряча лицо за длинными волосами. Тэхён, напротив, старается сохранять невозмутимость, лишь проводя ладонью по губам и стирая с них остатки поцелуя.       — Простите, госпожа, — виновато бормочет Юнин, бросая быстрый взгляд на Тэхёна, а затем выходит вперёд, встаёт перед ним и кланяется женщине в шляпе, таким образом прося у неё прощения за них обоих. Собачка один раз тявкает, а аджумма только укоризненно цокает языком и уходит, скрываясь за дверью подъезда. Тэхён едва сдерживает себя, чтобы не рассмеяться, а потом просто берёт Юнин за руку и тянет к своей машине.       — Идём.       Подводя Пак к Мерседесу, Тэхён отпускает её ладонь, делает два шага вперёд, и, пока она стоит чуть позади, он нажимает на ручку и открывает багажник. Юнин моргает. А потом резко замирает. Перед ней – море роз. Нет, целый океан белых и светло-розовых бутонов, заполняющих собой всё пространство багажника. Стебли аккуратно уложены, лепестки чуть взъерошены, как будто совсем недавно эти розы ещё стояли в магазине, а теперь – здесь. Для неё. Сердце начинает бешено колотиться, а по спине пробегают мурашки. Это невероятно. Безумно. Слишком много. Она хочет что-то сказать, но слова застревают в горле, а дыхание спирает. Никто… Никто и никогда не делал для неё такого. Только Ким Тэхён всегда переходит границы разумного. Только Ким Тэхён способен вот так, не задумываясь, развернуть целый мир вокруг одной-единственной девушки.       Пак смотрит на бесчисленные розовые и белые бутоны, но перед глазами у неё – не они, а он. Со своими тёплыми ладонями, упрямыми губами, с этим бесстыжим взглядом, в котором клокочет чистая, безумная, безоговорочная любовь. «Как же ты меня любишь, Ким Тэхён…», – проскакивает у неё в голове. И как ей теперь справиться с этим?       — Ты что… скупил весь цветочный рынок?       — Почти, — тот встаёт рядом с Пак, по её левую руку, складывает руки на груди и принимается так же, как и она, смотреть на цветы в багажнике. — Хотя мне кажется, что этого всё равно мало.       Юнин переводит взгляд с него обратно на море роз.       — И сколько их здесь?       — Ровно две тысячи, — спокойно отвечает Тэхён. Юнин хлопает глазами и не знает, как ей нужно реагировать на всё это. При каждом взгляде на все эти розы её берёт немая оторопь.       — Две… тысячи?       — Одна за каждый день без тебя.       Юнин шумно выдыхает, закрывает глаза, удручённо прячет лицо за ладонью правой руки и с сожалением качает головой. На что ещё Тэхён готов пойти ради неё? Ждать. Хоть три дня, хоть три года, хоть всю жизнь. Добиваться. Даже когда она говорит «Нет». Злиться. Но только потому, что любит. Прощать. Всё. Всегда. Защищать. Даже если придётся пойти против всех. Умолять. О любви, о поцелуе, о правде. Гордиться. Даже если она в гневе швырнёт в него одну из этих роз. Страдать. Потому что без неё всё теряет смысл. Любить. Больше, чем она когда-либо сможет понять.       — Ты… ты ненормальный, — Юнин не знает, что ещё сказать. А вот Тэхён знает. Он сдвигается с места, встаёт аккурат за ней и обнимает её со спины, ставя подбородок на макушку её головы.       — Ненормально – это жить без тебя. Без тебя всё идёт не так, — он вдыхает запах её духов, томно прикрывает глаза и трётся о её затылок по очереди обеими щеками. — Утро начинается не с твоего ворчания, а с какого-то глухого раздражения. Весь день проходит в чёртовом сером шуме. Я сажусь в машину и ловлю себя на том, что не знаю, куда ехать. Не знаю, как жить без тебя, — сильнее жмётся носом к женской голове, пропитываясь усталостью. — Всю неделю я ждал, что ты напишешь. Что передумаешь уходить. Что захочешь вернуться ко мне. Но телефон молчал, а с ним – и всё остальное. После тех выходных я уже не мог смотреть на тебя, как раньше. Ты стала моей. А потом просто ушла, исчезла, взяла паузу. И даже не подумала о том, что я начну медленно сходить с ума.       — Тэ… — Юнин удручённо качает головой.       — Тш-ш… — Тэхён блаженно улыбается и опускает ладони по девичьим рукам вниз, наслаждаясь нежностью такого желанного тела. — Маленькая, без тебя я не живу, а существую. И мне этого мало. Потому что я не хочу существовать. Я хочу жить. Жить с тобой.       — Тэ, мне тоже тяжело, — вдруг произносит Пак и накрывает мужскую руку своей ладонью. Тэхён резко распахивает глаза, сжимает челюсти и вперивает взгляд в багажник своей машины.       — Тогда зачем, Юнин? Зачем ты это сделала?       Пак чувствует, как после этого вопроса Тэхён начинает почти болезненно сжимать руками её тело, словно желая вышибить из неё весь воздух. Он… обижен. Он злится. Он не устраивает сцен, не давит на жалость, не требует объяснений. Он просто стоит за её спиной, высокий, красивый, упрямый, с багажником, доверху набитым розами, и даёт понять ей без слов: «Я злюсь. Но я всё ещё здесь». Её уход тогда, в тот день, когда она взяла паузу, когда ударила, стал для него не раной, а ампутацией. Она убила его в тот день. И продолжает убивать каждый раз, когда кричит и просит оставить её. И её, и её близких.       — Потому что так правильно.       — Для кого? Для нас? — Тэхён горько усмехается. — Потому что мне кажется, что «Правильно» – это быть с тобой, а не без тебя.       Юнин томно прикрывает глаза, чувствуя, как у неё внутри всё сжимается, когда Тэхён оставляет ладони на её бёдрах и чуть приподнимает край её длинной белой футболки.       — Тэхён…       — Не говори, — он проводит носом по виску Пак и мягко захватывает губами мочку её левого уха. — Я не для того вёз сюда эти розы, чтобы снова терять тебя, — проникает холодными ладонями под её футболку и проводит ими по её гладкому животу. Юнин начинает дрожать. Это такая… такая сладостная дрожь, которая прокатывается по телу и от которой тебе вдруг становится безумно хорошо.       — Мы не можем просто взять и забыть обо всём, что было, — напоминает мужчине Юнин и опускает правую ладонь туда же, к себе под одежду, когда Тэхён пальцами пытается оттопырить резинку её джинсов и пробраться дальше, ниже.       — А я и не предлагаю забыть, — оставляя правую руку лежать на девичьем животе, Тэхён целует Пак в шею, поднимает вверх левую руку и без сомнения сжимает пальцами одно из её грудных полушарий. — Я предлагаю тебе вспомнить, как мы друг друга любим. — Юнин не выдерживает и сильнее вжимается в его грудь спиной, уже практически решаясь на то, чтобы повернуться в его руках и поцеловать, как вдруг Тэхён внезапно выпускает её тело из объятий. — Чёрт… — чертыхается сквозь зубы Тэхён и отходит от Пак на несколько шагов назад, поворачиваясь к ней спиной и ставя руки на талию. Юнин осторожно оборачивается через плечо и смотрит на широкую мужскую спину. Что… что случилось? Сглатывая, она наклоняется чуть в сторону, дабы понять, почему Тэхён отвернулся от неё, но когда она замечает, как у него оттопырены штаны в области паха, ей всё становится ясно. Эрекция.       Он же сам… сам начал её трогать. Сам завёлся, а потом его собственное тело напомнило ему, что не нужно себя в лишний раз дразнить. Юнин становится неловко. Она отворачивается к машине, заправляет прядь волос за ухо, складывает руки на груди и принимается ждать, когда Тэхёна отпустит. Он переключает внимание – поднимает глаза к небу, глубоко дышит и пытается отвлечься. Проходит около пяти минут. Тогда он как ни в чём не бывало возвращается к Пак, отчего-то отряхивает ладони и просто встаёт рядом, перед этим бросая на неё многозначительный взгляд. «Я знаю», – говорит она ему мысленно. Юнин не задаёт вопросов, потому что ей и не нужно. Она всё понимает. Понимает, что так было, есть и будет. Понимает, что он не может иначе, что его тело говорит за него даже тогда, когда он молчит. «Ты злишься. Ты обижен. Но ты всё равно хочешь меня», – и это её не столько пугает, сколько радует. Она не смотрит Тэхёну в глаза, но видит, как он на неё смотрит, будто проверяя – заметила ли она? Конечно, заметила. Но она ничего не скажет.       — И что мне теперь с ними делать? — наконец, выдыхает Юнин, смотря на багажник, что до краёв забит розами. Красиво. Безумно красиво. Но куда ей поставить их? Чимин ни за что не позволит все эти розы притащить к ним в квартиру.       Тэхён мягко улыбается.       — Любуйся, наслаждайся, купайся в них, если хочешь. Это всё твоё, — решая пока больше не трогать своего ангелочка, Тэхён подходит к машине и опирается бёдрами о край багажника. — Или… выброси. Если сможешь.       Юнин хмыкает.       — Нет, я поступлю умнее, — медленно тянет она и коварно улыбается. — Оставлю их тебе.       Тэхён удивлённо вздёргивает брови и переводит взгляд на цветы.       — Жестоко, мой ангел. Очень жестоко.       — Ты сам виноват, — пожимает плечами она и тоже подходит ближе к багажнику, проводя пальцами по лепесткам разного цвета: от снежно-белого до бледно-розового. — Зачем мне две тысячи роз, если я не знаю, что делать даже с одной?       Отталкиваясь бедром от машины, Тэхён выпрямляется в полный рост, смотрит на девушку сверху вниз и касается пальцами её коричневого локона на левом плече.       — Я могу показать.       — Показать? — удивляется Юнин.       — Конечно, — выдыхает Тэхён, наклоняясь к девичьему лицу чуть ближе. — Возьмёшь хотя бы одну… и я объясню тебе всё, что нужно о них знать.       Юнин закатывает глаза и отступает на шаг назад.       — Ты неисправим.       — Ты тоже, — передёргивает плечами Тэхён. — Отказываешься принимать мою любовь, но не отказываешься от самой любви, да? — Юнин уже открывает рот, чтобы что-то возразить, как вдруг Тэхён ловко вытягивает из багажника одну белую розу и протягивает её Пак. — Начни хотя бы с этой, — шепчет он. — А дальше решишь, что делать с остальными.       Юнин ничего не отвечает. Просто одну минуту смотрит на цветок в мужской руке, затем поднимает глаза на Тэхёна, делает шаг к нему навстречу, приподнимается на носочках, тянется к нему за поцелуем, но в последний момент останавливает губы в сантиметре от его губ и… так и не целует. Только выдёргивает из его длинных пальцев розу, разворачивается и семенит в сторону подъезда. Она уходит и даже не оглядывается. Тэхён молча смотрит ей вслед, сжимая челюсти. Затем опускает взгляд на раскрытый багажник, до потолка забитый розами, и на секунду прикрывает глаза, подавляя раздражённый смешок. Потом достаёт телефон, пролистывает контакты, находит нужный номер и подносит трубку к уху.       Его свободная рука ложится на крышку багажника, а пальцы нервно постукивают по тёмно-синему металлу. В голове – лишь одна мысль: они всё равно окажутся у неё дома. Минута, две, три. Тэхён коротко объясняет человеку на той стороне провода ситуацию, затем сбрасывает вызов, опускает руку и снова смотрит в сторону подъезда, за дверью которого только что скрылась Юнин. Его язык медленно проходится по нижней губе, а в глазах мелькает тень усмешки. Хорошо. Она могла отказаться? Она отказалась. Но её отказ не отменяет главного – она – его. Что бы Пак Юнин ни говорила, как бы ни упрямилась, сколько бы раз ни пыталась посылать и отвергать его чувства – это ничего не меняет. Она могла отказаться взять цветы. Могла разозлиться, уйти, даже не взглянув на него. Но что дальше? Завтра, послезавтра, через неделю… Она всё равно снова будет думать о нём. Всё равно снова потянется к нему, потому что он – её судьба. И цветы окажутся у неё в квартире. Потому что Тэхён этого хочет.

* * *

      Проходит около двух часов. Всё это время Юнин старается не думать о Тэхёне, но даже сейчас, сидя на диване в гостиной, ощущает его присутствие в своей голове. Она обнимает Тэквона, устроившегося рядом, и вместе с ним они рассматривают красочную детскую книгу. Мальчик сосредоточенно водит пальцем по картинкам, что-то объясняет ей, но Юнин слушает его вполуха – мысли всё равно ускользают туда, к багажнику, полному роз, к его губам, к тому, как его голос звучал прямо у её уха…       Вдруг эту благодатную тишину нарушает внезапный звонок в дверь. Юнин вздрагивает. Только бы не Тэхён! Она тут же подскакивает с дивана и бросается в прихожую, но Чимин оказывается быстрее неё. Вылезший из кухни с заспанным лицом, растрёпанными волосами и в своей вечной домашней форме: коротких шортах и мешковатой футболке – он первым приходит в коридор и, протирая глаза, открывает дверь. И он даже не успевает понять, что происходит. В квартиру начинают заходить люди. Один за другим, по очереди, и у каждого в руках – ваза, доверху наполненная розами. Сначала одна. Потом вторая. Третья. Пятая. Десятая. Пятнадцатая. Двадцатая. Чимин хлопает глазами, пытаясь осознать, что за чёрт тут творится, и, только когда ещё один мужчина с совершенно невозмутимым видом переступает порог их квартиры, неся перед собой очередной огромный букет, он наконец просыпается:       — Что за?…       Юнин, стоя чуть поодаль, смотрит на всё это и… даже забывает моргать. В какой-то момент к ней сзади подходит Тэквон. Он обхватывает её ноги руками и начинает подозрительно наблюдать за тем, что творится у них в квартире: через гостиную то и дело проходят какие-то люди в форме, что повсюду расставляют вазы: на журнальный столик, на подоконники, на все комоды, даже на пол. Их уже больше десятка, но поток не прекращается. Вся квартира наполняется ароматом роз – сладким, густым, одурманивающим. Белые, розовые – лепестки вспыхивают яркими красками в свете дневного солнца, пробивающегося сквозь занавески. Стебли с аккуратно подрезанными шипами утопают в прозрачной воде. Одна ваза сменяет другую, и кажется, что этот поток не закончится никогда. Юнин берёт сына на руки и отходит в другой угол, дабы не мешать людям в форме.       Чимин тяжело выдыхает и облокачивается о стену рядом с Юнин, скрещивая руки на груди. В квартире царит полный хаос: незнакомые люди снуют туда-сюда, аккуратно ставя вазы на каждую свободную поверхность. Их уже так много, что кажется, будто воздух в помещении наполнен не кислородом, а густым цветочным ароматом. Кухонный стол полностью заставлен, тумбочки в коридоре исчезли под цветочным водопадом, а у окна теперь красуется целая линия из десятков ваз. На полу между диваном и телевизором тоже тесно от высоких стеклянных сосудов, и каждый новый человек, входящий в квартиру, так или иначе думает – а хватит ли им вообще места? В какой-то момент Чимин отстраняется от стены и делает пару шагов в сторону, но едва не задевает одну из ваз, торчащую прямо посреди прохода. Он возмущённо цокает языком, осторожно лавируя между ними, а потом снова бросает взгляд на сестру.       — Это вообще законно? — тихо спрашивает он у неё, качая головой, но Юнин его даже не слышит. Она стоит, широко распахнув глаза, и молча смотрит, как её квартира превращается в цветочную оранжерею. — Систер, я вообще-то тебя спрашиваю. Это его рук дело? — машет ей рукой, но та не отзывается. Вдруг Тэквон изъявляет желание спуститься обратно на пол. Выбегая в центр гостиной, он начинает бегать между вазами, распахивая руки в стороны, словно самолётик. Он хохочет, вдыхает запах роз, время от времени наклоняется к цветам, чтобы рассмотреть их поближе, и восторженно восклицает:       — Мама, у нас теперь сад!       Юнин смотрит на сына, и уголки её губ сами собой приподнимаются. В груди распирает тепло. А потом её взгляд снова падает на цветы. Её квартира действительно превратилась в бело-розовый сад. Воздух пропитан сладким ароматом цветов, мягкие лепестки переливаются в свете ламп, а тонкие стебли сливаются в целые алые и белые облака. Розы повсюду: на полу, на столе, на подоконниках, на тумбочках. Кажется, они вытесняют воздух, заполняют собой всё пространство, словно даже стены теперь дышат этим роскошным цветочным безумием.       Это всё он.       Ким Тэхён.       Человек, который не знает меры. Человек, который не умеет любить наполовину. Человек, который делает всё либо на сто процентов, либо никак. Если он злится – он горит в гневе. Если он добивается – идёт напролом. Если он хочет – берёт. Если он любит… Если он любит, то вот так. Юнин медленно моргает, глядя на цветы, и ощущает, как внутри что-то дрожит. Она просила у него паузу, хотела разобраться в своих чувствах, хотела понять, как строить их отношения дальше. Но он снова рушит её границы, снова не даёт ей отстраниться, снова напоминает о себе. Самый невероятный из мужчин. Самый безумный. Самый любящий. Её судьба. Её рок. Её неизбежность. Её безумие. Её наваждение. Её вечность. Её единственный. Её самый правильный неправильный выбор.