Ангельская кровь

      Буддизм не требует алтарей из золота, иконостасов или громких признаний. Он живёт в тишине: в дыхании, в намерении, в умении отпускать. Будда не говорил «поверь», он говорил – «проверь». И потому каждый, кто идёт этим путём, делает это по-своему: не по уставу, а по внутреннему зову, в поиске покоя среди шума, ясности – среди хаоса. Для Юнин буддизм – не религия в строгом смысле, а способ быть. Она не читает сутры по часам и не заучивает постулаты. Её вера – в действиях, в том, чтобы не мстить, не держать зла, не цепляться за обиды. В умении слушать себя. Быть внимательной. Присутствовать. И когда жизнь становится слишком громкой или слишком тесной – она возвращается туда, где всегда тишина.       Юнин сидит на кровати, скрестив ноги в полулотосе, со спиной, выпрямленной без напряжения. Пальцы её рук лежат на коленях – ладонями вверх, большой и указательный пальцы сомкнуты в круг. В комнате тихо, окна приоткрыты, утренний свет – мягкий, молочный, и только дыхание, ровное и глубокое, нарушает эту благостную тишину. Юнин прикрывает глаза. Несколько минут дышит осознанно, отслеживая вдохи и выдохи, позволяя мыслям растворяться. Затем складывает руки в намасте – ладони вместе, пальцы направлены вверх, прижаты к груди. Медленно, негромко, почти шёпотом, она произносит:       — Каждое утро мы рождаемся заново. То, что мы делаем сегодня – это то, что имеет значение, — затем она чуть склоняет голову. — Мой ум – это сила. Когда я наполняю его светлыми мыслями, моя жизнь начинает меняться, — и, наконец, с короткой паузой между строчками: — То, что я думаю – тем я становлюсь. То, что я чувствую – я притягиваю. То, что я представляю – я создаю.       Она замирает. Несколько секунд просто дышит. В комнате тихо, слышно, как на кухне тихо капает вода, за окном скрипит велосипед по асфальту. Внутри же только дыхание: ровное и глубокое. Затем Юнин снова закрывает глаза, не думая о правильности, не проверяя, как выглядит то, что она делает, со стороны. Это не поза. Это – привычка быть с собой. Спустя пару минут она снова складывает ладони у груди. Короткая пауза. И тихо, будто в разговоре с самой собой, продолжает:       — Пусть мои мысли будут чистыми. Пусть мои слова будут мягкими. Пусть мои действия не причинят вреда, — она ощущает, как тело становится легче, а мысли – тише. — Пусть сегодня я буду внимательной. Пусть я увижу людей – не сквозь, а в глаза. Пусть я не забуду, что всё временно. И в этом есть свобода. — Открывает глаза. Несколько вдохов, пока не исчезает утренний сон. Юнин не знает, что её ждёт сегодня, но знает наверняка, как не хочет и как хочет прожить этот день.       Она остаётся сидеть в тишине. Ладони по-прежнему сложены у груди, дыхание ровное, но что-то внутри начинает меняться. Незаметно. Едва уловимо. Как будто в теле просыпается ток: тёплый, мягкий, живой. Мысль о Тэхёне приходит не как образ, а как ощущение. Его ладони – тёплые и тяжёлые. Его голос – низкий и хриплый. В паху откликается тепло. Тихое, не пугающее. Будто само её тело вспоминает – какого это, когда тебя хотят, когда любят, когда принимают. И эта память не мешает тишине. Она внутри неё. Юнин медленно опускает ладони по бёдрам и слегка надавливает пальцами на лобок. Просто чувствует. Это не похоть. Не порыв. Это – возвращение к себе. Туда, где снова можно быть живой. Там, где ничего не нужно скрывать.       Пак не открывает глаз. Просто остаётся в этом состоянии ещё немного. С собой. С ним. С тёплой тенью его прикосновений. И в какой-то момент с благодарностью думает: я снова могу это чувствовать, и мне не страшно. Но как только тишина внутри становится плотной, появляются образы. Яркие, беспорядочные, тяжёлые – вчерашний вечер. Вечеринка. Они пришли туда всей командой. Тэхён – как генеральный директор. Она – как его ассистентка. Формально. Но только формально. Она помнит, как увидела его у самого входа. Он выглядел так, будто знал, что она придёт. И всё равно смотрел на неё, будто её приход сбил его с ног. Напряжение между ними – оно было физическим. Он не говорил ничего лишнего. А она делала вид, что ничего не происходит. Хотя происходило всё. Внутри.        Коктейли. Несколько глотков для храбрости. Болтовня с коллегами, сквозь которую Юнин всё равно слышала только своё сердце. И чувствовала на себе его взгляд. Потом – подсобка. Да, она туда сбежала. Не потому, что ей стало плохо. А потому что ей стало много. Тэхён нашёл её. Просто стоял рядом. Почти не дыша. Смотрел. Заставил выплюнуть снюс. Они вернулись. Раздельно. Потом – бильярд. Она не помнит, сколько раз попала по шарам. Зато прекрасно помнит, как замирало всё внутри от его близости. А потом… они снова отдалились. Поссорились. Тэхён ушёл. Просто развернулся и оставил её одну. Игра в «Правду или пьёшь». Вопросы, будто на острых иголках. И тишина – между ней и им. И потом – терраса. Ночной Сеул, влажный воздух, редкие голоса на улице. Тэхён рядом. Их поцелуй. Не яркий, а будто… тихая капитуляция. Признание в том, что всё ещё тянет и всё ещё болит.        Юнин вспоминает это – не последовательно, не по логике. А телом. Как будто каждый эпизод вчерашнего вечера оставил след на её коже. В дыхании. В ощущениях. И когда воспоминания об этом поцелуе вспыхивают внутри – она чувствует, как становится жарко в промежности. Как тело само просит разрядки. Хотя бы какой-то. И это не просто возбуждение. Это – признание в себе желания. Не только его. А своего. Быть с ним. Чувствовать его. Снова. Постоянно. Всегда.       Засовывая правую руку в трусы, Пак проводит двумя пальцами по клитору вверх-вниз и закусывает нижнюю губу. Ким Тэхён. Она вспоминает его раньше, чем даже осознаёт это. Тэхён появляется в её голове так, как восходит солнце: без разрешения, но с такой силой, что невозможно игнорировать. Его образ складывается мгновенно: спина, такая широкая, что за ней хочется спрятаться. Предплечья, покрытые рельефом напряжённых жил, как будто он только что опустил гантели. Челюсть, такая чёткая, что, кажется, можно порезаться, если поцеловать не туда. И взгляд… такой, что от него хочется спрятаться, и в то же время – быть пойманной. Юнин будто чувствует, как он стоит рядом. Всё то же тело, наполненное силой и уверенностью. Всё тот же запах, от которого кружится голова. Она ведёт пальцами по своей промежности ниже и жалобно стонет, чувствуя, как дыхание становится глубже. Это уже не просто воспоминание, не просто желание, это почти прикосновение. Почти реальность. Его нет рядом. Но её тело уже верит, что он здесь. Уже откликается.       Такие вещи Пак делает крайне редко. Почти никогда. До Тэхёна в её жизни не было ни секса, ни даже мыслей о нём. Ни до, ни после. Всё казалось слишком шумным, слишком чужим. Она жила в голове, а не в теле. Один раз мастурбировала и с того раза – всё, больше к этому не возвращалась. Телесность пугала её – своей прямотой, своей уязвимостью. Юнин привыкла быть собранной, правильной, «выше этого». Но этот мужчина… он разрушает всё, чему она научилась. С ним не остаётся логики. С ним – только желание. Тэхён сам по себе как воплощённый грех: слишком красивый, слишком реальный. Его тело, словно выточенное из полированного мрамора, упрямо отказывается выходить из памяти. Её пальцы дрожат, когда она вспоминает, как сильны его руки, как тянется ткань футболки по его груди, как проступают жилы на его предплечьях, будто всё его тело было создано, чтобы с упрямым достоинством сводить её с ума.       Невозможно не хотеть его. Невозможно не думать о нём. Особенно по ночам, когда темно и никто не видит, как она позволяет себе слабость – не в слезах, а в признании того, чего ей не хватает.       Падая спиной на матрас, Юнин шире разводит колени, пальцами приоткрывает половые губы и снова прикасается к клитору. Смотри, как ты реагируешь… даже без моих рук. Она резко распахивает глаза, словно кто-то действительно только что прошептал эти слова ей на ухо. Сердце колотится в груди, дыхание сбито, как после бега. В комнате тихо, солнечные лучи лениво скользят по полу. Тогда Пак поворачивает голову – никого. Только её отражение в зеркале у шкафа, растрёпанное, с лёгким румянцем на щеках и потемневшим взглядом. Но внутри – он. Проклятие, которое она сама выбрала. Образ, от которого не спрятаться даже в собственных мыслях. Почему Тэхён так действует на неё? Почему одно воспоминание, один фрагмент его тела – и она теряет контроль, которого так упорно держалась годами?       Тебе нравится, когда я называю тебя своей? Юнин снова слышит этот голос и блаженно улыбается. Нравится ли ей это? Да. Но не так, как Тэхён, возможно, думает. Не потому, что она хочет быть вещью, принадлежностью, чем-то, что можно назвать, удержать, поставить в рамку. Нет. Она слишком хорошо знает, каково это – быть чьей-то ради долга, ради имени, ради безопасности. В этом нет дыхания. Нет жизни. Но когда он говорит «Моя» – это звучит иначе. Это не про контроль. Это про признание. Про то, что он видит её. Не просто тело, а всё: её страхи, её силу, её упрямство, нежность, ранимость. И всё равно хочет. Всё равно выбирает. Снова и снова.       И в этой принадлежности нет потери. Есть наоборот – возвращение. Будто она наконец-то становится собой рядом с ним. Не его вещью – его женщиной. Его единственной. Его настоящей. Юнин закрывает глаза и просовывает два пальца внутрь своего тела. Ты моя. И в ответ – её тишина, в которой живёт только одно желание: чтобы это было правдой. Чтобы он действительно так думал. Чтобы не отпускал. Если бы я был рядом, ты бы не успела даже прикоснуться к себе – я бы уже был внутри. И тогда Пак начинает совершать осторожные толчки в своё лоно, с каждым разом толкаясь всё глубже.        Как же это глупо. Юнин жмурит глаза, сжимая простыню в пальцах левой руки, а пальцами правой продолжает входить в саму себя. Её тело уже готово идти дальше – пульс ускорен, дыхание срывается, стенки лона сжимаются. А она лежит, мастурбирует, будто ловит себя на чём-то постыдном. Зачем? Зачем мастурбировать, если в её жизни есть он? Мужчина, который каждый день смотрит на неё так, будто сдерживается из последних сил. Тэхён не скрывает, как хочет её. Не на раз, не на вечер – всегда. Во всех смыслах. А она? Всё ещё держит дистанцию. Всё ещё упрямится. Всё ещё чего-то ждёт, как будто кто-то должен дать ей разрешение. Мама? Папа? Общество? Пф-ф, абсурд.       Может, я просто пытаюсь его проучить? Маленькая месть за всё. За отца. За прошлое. За страх. Но ведь Юнин уже почти простила. Не вслух, не в открытую, но внутри. Потому что всегда знала: сам Тэхён не виноват. Даже в самый тяжёлый момент, когда всё рухнуло, и правда о её семье всплыла наружу, она злилась не на него, а на его фамилию, на то, что рядом с ним ей пришлось снова почувствовать себя маленькой и уязвимой. Злость – это ведь просто способ не показывать боль. А когда первая обида прошла… пришло понимание: нет смысла наказывать его за то, что сделал не он. В этом нет справедливости. Есть только горечь, которая, как она уже поняла, никого не спасает. Но и всё равно – она отдалилась. Потому что есть другие причины. Тэквон. Работа. Сам факт того, что Тэхён – как скала: уверенный, недосягаемый. В нём всё будто бы слишком – он слишком красив, слишком влиятелен, слишком силён. А она? Юнин по-прежнему чувствует себя слишком маленькой рядом с ним. Слишком обычной. Как будто не заслуживает его.       И тогда выходит, что причина её дистанции – не родители, не обида. Это уже просто предлог. Удобный, ясный. Чтобы не сказать себе правду. А нужна ли она ему вообще? И главное – нужен ли он ей? Пак стонет сквозь прикрытые губы. Его голос всё ещё звучит в ней. Его взгляд по-прежнему стоит перед глазами. Тело всё ещё хочет прикосновений, но теперь уже – не своих. Его. Скажи, как сильно ты меня хочешь. Скажи это вслух. Переворачиваясь на живот, Пак выгибается в спине, вздёргивает задницу и начинает толкаться в себя более активно. Но чем дальше, тем меньше в ней разума. Тем больше – его. Она чувствует, как тело откликается. С каждым толчком становится яснее: Юнин не просто ищет разрядки. Она хочет Тэхёна. Конкретно. Целиком. Без фильтра. Без стыда. Она представляет, как он смотрел бы на неё сейчас. Как сел бы на край кровати, оперевшись локтями о колени, и наблюдал, не двигаясь, не торопясь. Только этот взгляд. Ты так красива, когда не можешь сдержаться…       Юнин чуть сильнее сжимает бёдра и мычит в одеяло. Она делает это для него, хотя его здесь нет. Потому что больше не хочет прятаться. Хочет, чтобы он знал. Чтобы понял, как он действует на неё. Чтобы знал, что даже в одиночестве её пальцы подчиняются не ей, а ему. Она представляет его руки. Его рот. Тяжёлое, горячее дыхание у её уха. Его вес, его силу, то, как он держит её запястья, не давая спрятаться. Ей становится жарко – не от прикосновений, а от того, как сильно она его хочет. Не просто секса с ним. Не просто тела. Его. Каждый внутренний барьер трещит и рушится под этим признанием. Она хочет его рядом. Хочет снова быть в его руках. Забыть обо всём: про обиды, страхи, гордость. Остаться только чувством, только кожей, только пульсом, который ускоряется от одного его имени.       Тэхён.       Ким Тэхён.       Я не умею дружить с женщиной, которую хочу трахать на каждом столе, в каждом углу, на каждом этаже. Я хочу быть внутри тебя, Пак Юнин. Жёстко. Каждый день. Снова и снова…       Его слова всплывают в подсознании резко, как вспышка – грубые, жёсткие, брошенные им вчера на вечеринке, в полутени, когда он, чуть поддатый от вина и от неё, нависал слишком близко и смотрел слишком жадно. Тогда Юнин отпрянула. Ударила его – не сильно, но достаточно, чтобы дать ему понять: ей не нравится, когда с ней так. Он перегнул. Он был слишком прямой, слишком животный, и она отшатнулась не только от слов, но и от самой идеи – быть объектом желания, а не его центром. Пак Юнин хочет быть любимой, а не просто трахнутой. Но сейчас… сейчас, когда её пальцы двигаются так уверенно, и тело так близко к краю – эти же слова почему-то сводят её с ума. Теперь они звучат не как оскорбление, а как обещание. Как вызов. Как то, чего ей отчаянно не хватает.       Я хочу быть внутри тебя, Пак Юнин. Жёстко. Каждый день. Снова и снова.       И теперь Юнин уже не возмущается. Она уже соглашается. Нет, больше того – она тоже хочет его трахнуть. Жёстко. Без стыда. Без необходимости вести себя правильно. Она хочет прижаться к нему, вцепиться ногтями в его спину, слышать его стоны, чувствовать, как он срывается – из-за неё. Она хочет почувствовать его вес. Его дикость. То, как он забывает себя внутри неё. И чтобы он понял: она не хрупкая. Она не недоступная. Она такая же голодная. Такая же живая.       Хорошая девочка. Не останавливайся. Делай это для меня. Юнин извивается на простынях, в то время как движения в её собственном белье становятся более отчаянными. Она уже не думает. Только чувствует. Чёрт, да… она хочет его трахнуть! Трахнуть Ким Тэхёна! Сама. Первая. Прямо сейчас. Без театра. Без фильтров. Без пощады.       …и когда Юнин, затаив дыхание, выгибается в спазме сладкого напряжения, мир на целое мгновение замирает. В комнате становится особенно тихо, как будто всё вокруг, даже воздух, склоняется к её уязвимости. Но история на этом не останавливается. На кухне слышен шелест упаковки и негромкое бульканье чайника. Там, где совсем другой ритм, другая реальность – Чимин, сонный и лохматый, держит телефон плечом, пока кладёт на рис тёплую кимчи, варит яйцо и выливает в кружку душистый чай. На экране – имя «Мари», и улыбка на его лице появляется каждый раз, как только она произносит его имя.       — Ты ещё не передумал встречаться с врачом, которая постоянно занята и никогда не пишет и не звонит первая? — голос Мари звучит слегка хрипловато, точно после сна, и это почему-то Чимину ужасно нравится.       — Нет. Я просто решил, что буду писать и звонить первым. Всю жизнь. Смирился с судьбой.       Мари тихо смеётся – это именно тот смех, от которого хочется делать глупости.       — Ты завтракал?       — Вот как раз. Варю яйцо, режу салат, делаю вид, что разбираюсь в традиционном завтраке, хотя без тебя он на вкус как… ну, как сухой контракт без подписей, — говорит Чимин.       — Контракт без подписей? Серьёзно?       — Извини, я юрист. У меня все метафоры – из уголовного права.       — А я хотела быть романтичной и сказать, что без тебя день начинается не так. А ты мне про контракты…       — Ну тогда скажу по-нормальному. Мне не хватает тебя. Даже утром. Особенно утром.       Пауза. Пак слышит, как Мари затаила дыхание.       — А мне тебя. Всё время. Даже когда ты просто жуёшь рис и думаешь, что не слышно, — признаётся Мари. Чимин смотрит на свою чашку, на пар, поднимающийся вверх, и думает, что никогда раньше не чувствовал такого спокойствия от одного только разговора.       — Я скучаю.       — Я тоже.        Чимин усмехается и добавляет:       — Сегодня вечером. Я украду тебя. Без вариантов.       — Укради. Я даже сопротивляться не буду. Ты же у меня самый-самый умный мишка. Нет, цыплёнок. Даже когда жуёшь слишком громко.       — А ты у меня самая вкусная котлетка. Даже по телефону.       — Котлетка?! — возмущается Мари.       — Ну а что. Я тебя съем. С корейской приправой.       Смех с двух сторон. Такой звонкий, невесомый – будто в мире не существует срочных дел, больниц и договоров. В этот момент в кухонный проём заходит Юнин – босиком, в своей любимой ночнушке-рубашке, до щиколоток. Ткань мягко тянется за ней, длинные волосы небрежно спутаны после сна, щёки чуть розоваты. Она выглядит как человек, который только что проснулся от тяжёлого сна или от чего-то куда более интимного. И это видно. Она тут же морщит лоб, ловя хвост разговора:       — …вкусная котлетка…       Она поднимает бровь. Чимин, не замечая её, усмехается в трубку и склоняется над столом:       — Всё, мне пора, вкусняшка. Если я скажу что-нибудь ещё, меня будут шантажировать этим до конца жизни.       — Уже шантажирую. Целую тебя, котлетик.       — И я тебя… — Чимин сбрасывает вызов, не называя имени, и, наконец, поднимает голову, смотря на сестру. — Доброе утро.       Юнин уже у холодильника. Открывает его с лёгким раздражением.       — Доброе. Только вот, интересно – кто это у нас здесь вкусная котлетка? — Она достаёт йогурт без лактозы, отрывает крышку и идёт к столу, но не садится сразу. Потягивается, будто только сейчас приходит в себя, и начинает дальше доставать продукты из холодильника. Яйца, кусочек лосося, хлеб. Открывает шкаф, достаёт банку с кофе для себя и заваривает какао – это для Тэквона. На сковороду летит масло. Воздух наполняется тихим шипением. — Ты был невыносимо нежным. Ужас просто, — говорит Пак, не поворачиваясь. — Вкусняшка? Серьёзно?       — Ну, бывает, — Чимин, подперев щёку рукой, улыбается в упаковку с банановым молоком.       — Не бывает. Обычно ты на работе разговариваешь с людьми так, будто они виновны по умолчанию. А тут – вкусняшка, котлетка, — Юнин оборачивается и прищуривается. — У тебя что, девушка появилась?       Пак не отвечает сразу. Берёт ещё немного кимчи, прожёвывает, будто тянет время.       — Можно и так сказать, — наконец признаётся он, вытягивая ноги под столом. Юнин усаживается напротив, ставит перед собой чай, рядом – миску с уже взбитым яйцом. Она явно оживилась, но старается сохранять нейтралитет.       — Это что-то серьёзное? Или ты просто теперь всех котлетками зовёшь?       — Серьёзное. Нечаянно так получилось.       Юнин кивает, без лишнего пафоса. Радуется – по-своему, тихо. Но ей, конечно, не даёт покоя вопрос:       — И кто она? Я её знаю?       — Может быть.       — Чимин…       — Ты её видела. В пансионате, — Чимин не поднимает глаз. Только аккуратно отставляет чашку. Юнин замирает – миска в руках, взгляд в сторону.       — Подожди… — настороженно тянет она. — Ты говоришь про… доктора Юн? Про… Мари?       Пак кивает.       — Ну да. Про неё.       Юнин не знает, что сказать. С одной стороны – это удивление. С другой – почти предчувствие. В первый раз ей действительно показалось, что Чимин смотрел на лечащего врача их мамы как-то по-особенному. Она даже хотела спросить – но момент прошёл. Теперь она внимательно смотрит на брата, а потом, наконец, улыбается.       — Она мне понравилась. Спокойная, внимательная. И видно, что хорошая.       — Она и есть хорошая.       Юнин снова берётся за ложку и начинает есть йогурт.       — Я рада за тебя. Правда.       — Спасибо.       — Но всё равно. Котлетка – это перебор, — комментирует она. Чимин фыркает, а Юнин поедая йогурт без лактозы, глядит на густую белую поверхность, будто там можно выловить больше, чем просто отражение потолка. — А когда это у вас началось?       — Не так давно, — Чимин пожимает плечами.       — Ну, а «Не так давно» – это когда?       Пак вытягивает губы в сторону, будто прикидывает.       — Я сам точно не скажу. Просто… случилось. Постепенно. Без какой-то даты.       — А это у вас уже было? — Юнин чуть наклоняется к столу, подпирая щёку ладонью. Чимин поднимает бровь. Притворно, конечно. Но отвечает спокойно, без смущения:       — Было. Уже даже не один раз.       — Подожди… — Юнин округляет глаза, качает головой и тут же вспоминает: — Тогда, когда ты не ночевал дома, и я тебе звонила вся возмущённая, а ты потом сказал, мол, «Хочу, чтобы меня иногда не искали»…       Чимин кивает, хрустя последним ломтиком кимчи.       — Да. Я был с ней.       Юнин слегка улыбается – с удивлением, но без упрёка. Даже с каким-то тёплым уважением. Делает глоток кофе, медленно, как будто проглатывает не только напиток, но и мысль о том, что у её брата теперь есть девушка.        Чимин между делом говорит:       — Кстати… Она хочет поближе познакомиться с тобой и с Тэквоном. Сказала, что понимает, как для меня это важно.       Юнин молчит пару секунд. Не из недоверия – скорее, чтобы дать себе время привыкнуть к новому формату их семейной жизни.       — Значит, Мари, да? — повторяет она, делая вид, что не услышала вопроса. — Хороший выбор.       — Мне тоже так кажется.       Они обмениваются одобряющими взглядами – совсем не как брат и сестра, которые всё знают друг о друге, а как взрослые люди, которые только начинают открывать новые части своих жизней. Юнин продолжает неспешно есть свой йогурт, греет кофе и параллельно жарит яйца. На сковородке уже шипит лосось – один кусочек для неё, второй поменьше – для Тэквона. На столе появляется ещё пара контейнеров: с крошечными рисовыми шариками, с мини-овощами и мандарином. Это – в ланчбокс. В чашку со слоном она наливает какао, и в термос тоже, – проверяет температуру пальцем. Чимин наблюдает за ней с кружкой в руках.       — Так что… ты не против пообщаться с Мари поближе?       Юнин не поднимает головы, только фыркает и ставит сковородку на слабый огонь.       — Не против, если ты дашь мне денег на парикмахерскую.       — Ты же недавно там была. Перекрасилась. В какой цвет на этот раз?       — Хочу вернуться в блонд.       — В смысле – в блонд? Ты же говорила, что тебе блонд разонравился. Хотела вернуться в свой натуральный цвет. Да и вообще… это же вредно для волос. Особенно блонд. А если ещё и постоянно перекрашиваться – это же совсем убийственно.       — Я уточняла у своего мастера, — Юнин поворачивается к брату через плечо. — Он сказал, что у меня очень живые, плотные, густые волосы и что я за ними отлично ухаживаю. Да, эйр-тач с переходом получится не сразу, но это возможно. Сначала будет просто светлее, потом сделаем полный тон. — Чимин закатывает глаза.       — И сколько тебе на это надо?       — Четыреста тысяч вон.       — Четыреста?! Это что, они там волосы золотом заливают? — Пак даже не пытается скрыть потрясённого выражения лица.       — Во-первых, техника сложная. Во-вторых, это топ-мастер. В-третьих… — Юнин снова поворачивается к брату и поднимает бровь. — Ты обещал, что если я не буду мешать тебе с Мари, ты будешь меня финансово поддерживать.       — Это когда я такое обещал?       — Вчера. Мысленно. А я это уловила.       Чимин делает глоток чая.       — Всё-таки, зачем тебе снова блонд? Ты же уже была в блонде. Потом сама говорила, что устала. Вернулась в этот… рыжевато-коричневый. Он тебе идёт. Натуральнее.       Юнин ставит перед ним баночку с персиками – молча. Потом, уже наливая себе кофе, говорит:       — Потому что когда я первый раз перекрасилась в этот цвет, Тэхён сказал, что, может, ему тоже стоит вернуться в свой натуральный чёрный.       — Подожди. Ты хочешь сказать… — Чимин медленно поднимает глаза.       — Угу. Он и перекрасился. И выглядит с этой чёрной головой, как будто специально подстроился под меня. Я не просила. Я вообще ничего не говорила, — Юнин делает глоток кофе. — Меня это немного разозлило. Взбесило, понимаешь? Теперь мне хочется обратно в блонд.       — Месть через оттенок волос?       — Самая гуманная форма мести, согласись.       — Ты, конечно, опасный человек, — бурчит Чимин, но уже не спорит. Юнин вынимает готовые яйца с лососем на тарелку, пододвигает к себе контейнер с нарезанными фруктами, проверяет какао ещё раз и упирает руки в бока.       — Сегодня у нас много работы. Надо, чтобы я не только выжила, но и выглядела при этом красиво.       — Ладно. Считай, деньги уже ушли на твой счёт, — Чимин кивает сестре с лёгкой улыбкой.       — Нет, не надо на счёт, — говорит Юнин, убирая сковородку в сторону. — Дай мне наличкой. Они в салоне только наличку принимают.       Чимин закатывает глаза, затем встаёт и уходит в коридор. Через минуту возвращается с бумажником, достаёт аккуратно сложенные купюры и кладёт на стол перед сестрой. Юнин радостно хлопает в ладоши, берёт деньги двумя руками, целует его в щёку и довольно улыбается:       — Вот это утро. Вот это мужчина. Самый лучший брат на свете!       — Сейчас будет ещё лучше, — хмыкает Пак. — Ты же помнишь, когда мы переехали в Сеул, Ыну обязался оплачивать аренду этой квартиры только временно? — Мгновение, и Юнин прекращает перекладывать еду в контейнер, и слегка хмурит брови. — У нас с ним был договор на три месяца, не больше, — продолжает Чимин. — Потом мы либо сами оплачиваем, либо съезжаем.       — Ну да, я помню. И что?       — Ну, мы ведь остаёмся в Сеуле, правильно? Не возвращаемся в Пусан?       Юнин бросает на него взгляд, будто это вообще странный вопрос.       — Конечно остаёмся. А куда нам? У нас тут уже всё. Работа, садик, друзья… даже личная жизнь, прости меня Будда.       — Тогда у нас остался месяц. Даже меньше. Сейчас уже конец мая. С июля аренду за эту квартиру придётся оплачивать самим. А ты знаешь – это не самая дешёвая квартира для проживания.       Юнин садится, допивает остатки кофе и кивает.       — Понимаю.       — Тогда, сестрёнка, — Чимин смотрит на младшую с лукаво-грустной ухмылкой, — давай всё-таки без вот этих четырёхсоттысячных походов по салонам красоты. Начинаем экономить.       Юнин усмехается и пожимает плечами:       — Ну, это не навсегда. Коррекция не будет такой частой. Пару раз в месяц, может, даже реже. Я в курсе, что нынче жить дорого. Уж поверь, я умею считать.       — Ладно. Просто держу в курсе, — Чимин поднимает руки, точно сдаваясь.       — А ты не волнуйся так, братик. Когда я выйду замуж за миллиардера, всё пойдёт на спад.       — Только не забудь предупредить этого миллиардера, что у тебя уже есть ребёнок и брат с дорогими привычками, — шутит Чимин и уходит в коридор. Юнин смеётся. И утро продолжается – уже не только домашнее, но и взрослое. Со вкусом кофе, рыбой на пару и финансовой реальностью, которая всё равно не портит настроение. Через пару минут на кухне слышится лёгкий топот босых ножек. В дверях появляется Тэквон – в своей серой пижаме с мишками, волосы торчат в разные стороны, глаза всё ещё наполовину закрыты. Он зевает, прикрывая рот кулачком, и, не глядя, бредёт к столу. Чимин, проходя мимо, мягко гладит его по голове:       — Доброе утро, проказник, — здоровается с племянником он. Тэквон бормочет что-то невнятное в ответ, больше похоже на «Мр-м», чем на слова, и уже почти садится, но тут…       — А вот и он! — Юнин, как кошка, бросается к сыну, хватает его за талию и насильно притягивает к себе. — Моё солнышко! Моя морковочка! Иди сюда! Я тебя сейчас съем!       — Э-эй! — Тэквон вырывается, но не сильно, скорее по привычке. — Мам, ну не надо!       Юнин сажает его к себе на колени, обнимает, целует в щёку, в лоб, в макушку. Мальчик хмурится, поворачивает голову, но Пак снова ловит его за талию, целует в шею и в носик.       — Ты тёплый. Ты такой хороший. Ты пахнешь как мой любимый ребёнок! Как же я тебя люблю!       — Ма-ам! — ворчит Тэквон. — Я же взрослый уже!       — Вот именно поэтому тебя надо целовать, пока ты ещё не убежал от меня навсегда, — Юнин ещё крепче обнимает его, прижимает к груди, покачивает, будто это их последний совместный завтрак в жизни, а мальчик продолжает брыкаться.       — Ну всё-ё, — Тэквон драматично отпадает назад. — Чими-ин! Спаси-и!       Пак возвращается на кухню, смеётся, ставит перед племянником его ланчбокс и термос с какао:       — Говорил тебе, с утра она опаснее всего. Особенно когда выспалась.       — Я не высыпалась! — заявляет Юнин, целуя сына ещё раз. — Но у меня обострение любви.       — Я понял, — вздыхает Тэквон. — Мам, отпусти уже! Хватит! Я устал целоваться! И обниматься тоже!       Юнин смеётся, отпускает его, и мальчик сразу же пересаживается на своё место – с видом страдальца, но с сияющими глазами. Юнин пододвигает к нему термос с какао, берёт ложку и начинает перекладывать ему на тарелку лосось и яйцо. Он глядит на всё это с важным видом, как будто проверяет, хорошо ли мама справилась.       — Вот, всё как ты любишь, утёнок, — говорит Пак, разрезая яйцо. Мальчик берёт палочки, но перед тем как начать есть, вдруг поднимает глаза:       — Мам…       — М?       — Тебе надо… ну… кого-нибудь найти.       — Найти? — Юнин моргает, не сразу понимая. — Кого?       — Ну, чтоб обнимать и целовать, — Тэквон пожимает плечами. — Всегда. Не меня. А то ты меня всё время душишь. — Юнин открывает рот, потом хохочет – так, что даже кофе проливает мимо.       — Я тебя душу?       — Да, — серьёзно кивает ребёнок, глядя в свою тарелку. — Слишком много обнимашек. Мне дышать надо. — Чимин уже не может сдержаться, давится смехом над своей чашкой, которую успел взять. Юнин кладёт руку на сердце:       — Какой ужас. Меня официально сократили с должности главной обнимальщицы.       Тэквон надкусывает яйцо и важно кивает:       — Надо найти взрослого. Ну… большого дядю.       — Большого дядю, да?       — Ну да. Чтоб ты с ним целовалась. А я ел мандаринки.       — Большого дядю… понятно. Ну, значит, надо будет как-то подыскать кандидата, — подыгрывает сыну Юнин. Тэквон важно машет палочками:       — Только чтоб не страшный. И не с усами!       — Хорошо, — кивает Юнин. — Без усов. Учту.       Чимин, который до этого молча попивал чай, не поднимая глаз, спокойно вставляет:       — А смысл искать, если кандидат уже давно имеется?       — Это ты сейчас про кого? — Юнин резко поворачивается к нему. Тот делает невинное лицо:       — Ну… большой, далеко не страшный, без усов. Живёт в пентхаусе, бизнесмен, архитектор. Двадцать машин. Не мужчина, а мечта.       — А кто это? — Тэквон с любопытством смотрит на дядю. Юнин тут же машет руками:       — Никто! Это Чимин шутит. Утро у него, понимаешь, весёлое.       Чимин фыркает:       — Не шучу я. Просто напоминаю, что некоторым взрослым тётям уже давно пора прекращать душить сына и начинать целоваться с тем, с кем реально хочется. — Юнин достаёт из ящика ложку и угрожающе тычет ей в сторону брата:       — Ты хочешь остаться без ужина?       — Молчу. Уже молчу, — Чимин поднимает руки. Тэквон, задумчиво доедая яичницу, бормочет:       — Всё равно… поцелуйчики надо взрослому дяде. А не мне.       Юнин смотрит на сына, потом на брата и вздыхает. Вот тебе и завтрак. Затем она встаёт из-за стола, поправляя на себе ночнушку. Тэквон сосредоточенно допивает какао и на минуту становится почти совсем взрослым – слишком серьёзный для своих лет. Пак проводит рукой по его голове, как бы прощаясь на пару минут, и обращается к брату:       — Я на минутку в комнату. И, пожалуйста… перестань при Тэквоне говорить о Тэхёне.       Чимин отрывается от чая и поднимает взгляд:       — Почему?       — Потому что он не должен знать, что мы с ним общаемся больше, чем просто по работе, — объясняет Юнин. — Не должен надеяться на то, что у нас есть шанс зажить как семья.       — А разве такого шанса нет? — настороженно сужает веки Чимин. Юнин ничего не отвечает, только поправляет волосы, будто этим движением пытается отогнать разговор. Но Чимин не сдаётся, ставя свободную руку на талию: — Да, он сложный человек. Да, он ошибался. Иногда от него хочется бежать. Иногда он сам отталкивает. Но всё это не имеет значения, если ты его любишь.       — Люблю? — горько повторяет Юнин, хмыкая себе по нос. — Любовь – это не всегда причина оставаться.       — Нет, — кивает Пак. — Но это точно не причина убегать.       Юнин ничего не отвечает. Просто разворачивается и уходит в спальню – босиком, в своей длинной ночнушке, с той самой тяжестью, которая больше похожа на нежность, чем на боль. Чимин всё понимает. Он ничего не говорит прямо, не лезет, не давит – но видит. Его отношение к Тэхёну всегда было осторожным. Не потому, что Тэхён плохой. А потому, что Чимин знает, на что Тэхён способен – и в хорошем, и в плохом смысле. Юнин это тоже видит. Но даже на фоне всех их сложностей… Тэхён остаётся тем, к кому её тянет. Не как в юности – слепо, ярко, безоглядно. А глубже. Спокойнее. Через страх, через сомнение, через память. А ещё она думает об отце. О том, как он смотрел бы, если б узнал. Если бы она сказала прямо – да, мы снова вместе, или почти вместе, или я этого хочу.       Он не поймёт. Юнин прикрывает глаза. Отец – совсем другое. Там даже не слова. Там – стена. Глухая, тяжёлая, затянутая молчанием. Ей страшно представить, что будет, если Минволь узнает. Он не разделяет личное и политическое. Для него Тэхён – не мужчина, а сын того самого человека, который сломал их жизнь: забрал у них дом, работу, всё, что составляло их прежнюю стабильность. Она боится, что если скажет, то потеряет сразу двух мужчин: и отца, и Тэхёна. Но ведь и дальше жить в подвешенном состоянии она не может. И как ей тогда сказать: я всё равно люблю его?       Проблема в том, что это правда. Юнин любит. Не оправдывая. Не прощая автоматически всё. Просто… любит. Вне логики. Вопреки. Конечно, ей важно, что подумают близкие. Важно, одобрят ли. Примут ли. Ведь они – её основа, её прошлое, её корни, её кровь. Но строить будущее она будет не с братом. Не с отцом. А с тем, кого выбирает сердцем. С тем, кого любит. Тогда Юнин тихо выдыхает и смотрит в потолок. От любви ещё никому не было легко. Но это ведь… и правда не повод убегать.

* * *

      Майский Сеул тёплый и ясный. В воздухе витает лёгкая пыльца и аромат пекарен – вон там, за углом, уже выстраивается очередь за горячими булочками. Асфальт прогрет солнцем, но ещё не обжигает. Люди спешат на работу, дети бегут в школу, город живёт в режиме привычного шума, но Юнин не торопится. Она идёт по тротуару, придерживая лямку мини-рюкзачка на плече. На ней белый трикотажный топ на тонких бретельках, объёмный вязаный кардиган с вышивкой вишен и широкие флисовые штаны – такие же белые, с теми же вишнями. Всё это выглядит слишком уютно для большого города, но ей всё равно. Волосы распущены, на губах – только блеск. Сегодня Юнин не идёт в офис ВСНО. Впервые за долгое время день расписан иначе: сначала садик, потом парикмахерская – осветление, коррекция, мастер говорил, что займёт часа три. А после – объект Минсука. Она работает с ним как ассистентка, отвечает за координацию, за согласование, за то, чтобы всё происходило тогда, когда нужно.       А вот Тэхёна в этом дне, вроде бы, нет. Они не должны пересекаться. Если только он не решит опять ждать её под окнами, как в прошлый раз. Но она об этом думать не хочет. Не сейчас. У него свой график. Свои люди. Свои дела. И всё же она думает, не появится ли он опять у дома, не скажет ли с наигранной лёгкостью, будто случайно оказался рядом? С ним это возможно. Особенно сейчас, когда они снова начали сближаться.       Рядом с ней скачет Тэквон – в светлой ветровке, рюкзак болтается за спиной, шнурки снова развязаны, но он этого не замечает. Прыгает через плитки на тротуаре, считает воробьёв, бросает на бегу взгляды на прохожих. Потом хватает Юнин за руку:       — Мам, а у тебя сегодня праздник?       — Почему ты так решил?       — Ну… ты вся такая нарядная.       — Это не нарядная, это домашняя. Удобная.       — А почему ты не идёшь на работу?       — Потому что у меня сегодня другие дела, — отвечает сыну Юнин. — Я пойду делать волосы, а потом поеду туда, где строят здание. Помнишь, я показывала тебе макет?       — Там, где будут танцевать балерины?       — Именно.       — А папа тоже поедет сегодня на стройку?       Юнин делает вид, что не услышала. Смотрит на небо. Там чисто, ни облачка. Погода почти идеальная. Тёплая, безветренная. Такая, в какую не хочется работать. Хочется просто идти – и идти рядом с тем, кого любишь.       — Мам?       — Нет. Сегодня он занят, — Юнин качает головой. — А я сначала к тёте, которая делает красивые волосы, а потом туда. Помнишь, я тебе показывала? Вот так – машет феном, и я сразу красивая, — взмахивает волосами. Тэквон заразительно смеётся:       — А можно и мне волосы?       — У тебя и так прекрасные волосы. Мягкие. Тёплые. Слишком хорошие, чтобы их трогать.       Тэквон прыгает вперёд, потом вдруг поворачивается и заглядывает матери в глаза:       — А папа знает, что ты идёшь делать волосы?       Юнин улыбается, но не отвечает. Просто берёт сына за руку и крепче сжимает её. Они идут дальше. Спокойно. Просто идут – сквозь весенний Сеул, в котором пока что дышится спокойно. Вскоре они поворачивают за знакомый угол, и здание садика появляется перед ними – светлое, с широкими окнами и аккуратным внутренним двором. Возле ворот уже хлопочут родители: кто-то прощается, кто-то передаёт воспитателю сменку. Юнин держит сына за руку, и он не сопротивляется – немного замедляется, будто сам чувствует, что надо ещё чуть-чуть побыть вместе. Внутри всё знакомо: зелёные шкафчики, жёлтые стенды с детскими рисунками, запах мела, варёного риса и влажных салфеток. Они заходят в группу, где числится Тэквон. Его место у окна, внизу – с табличкой и наклейкой с динозавром. Воспитательница с улыбкой кивает Юнин.       Последняя помогает Тэквону снять куртку, развязывает шнурки на кроссовках, аккуратно ставит их в ячейку. Тот зевает, щурится, но не капризничает. Стоит спокойно, глядя на неё снизу вверх. Тогда Пак присаживается на корточки прямо перед ним, открывает свой небольшой кремовый рюкзак и достаёт оттуда ланч-бокс с перекусом.       — Вот. Специально для тебя. Мандаринки, рисовые шарики и любимое печенье с лисичкой.       — Спасибо, мам, — говорит мальчик и берёт коробочку двумя руками. Юнин улыбается и прижимается щекой к его животу.       — Ну что, обнимашки? — спрашивает она. Тэквон кивает. Подходит ближе, обвивает её шею маленькими руками. Пак обнимает его в ответ – долго, крепко, как будто в этом одном утреннем объятии надо уместить всю свою любовь. — Ты у меня самый лучший, — шепчет Юнин сыну в щёку. — Самый добрый. Самый умный. Самый мой.       — И ты моя, — бормочет мальчик в ответ. — Только не души, ладно? — Они оба смеются, а Юнин всё ещё на корточках, держит ребёнка за руки и не торопится отпускать.       — А если тебя кто-то будет дразнить, что ты скажешь?       — Скажу, что у меня самая красивая мама.       — И?       — Что я ничего не боюсь.       — Вот именно, — Пак целует сына в щёку. — Потому что ты тигрёнок. Маленький, но смелый.       Тэквон фыркает, вытирает щеку ладонью, но всё равно улыбается. И вдруг в группу вбегают двое: мальчик и девочка – одна в зелёной толстовке, второй в синих штанах и с рюкзаком на один ремень. Оба размахивают руками.       — Тэквон! — кричит Бёнхон. — Ты идёшь? Мы сегодня будем строить дом из подушек!       — Нам воспитательница разрешила! – добавляет Хегё, подпрыгивая на месте. Тэквон разворачивается к ним с радостным лицом:       — Да, я сейчас приду!       — Привет, строители. Смотрите, чтобы дом не развалился, — приветствует друзей сына Юнин.       — У нас крыша будет из трёх подушек. И стены из одеял. Мы уже пробовали, — гордо заявляет Бёнхон.       — А Тэквон будет главным! — добавляет Хегё. Юнин наклоняется к сыну и шепчет:       — Я знала, что ты станешь начальником. Уже в пять лет. Осталось только выдать тебе каску.       Тэквон смеётся, хватает друзей за руки и оборачивается:       — Пока, мам!       — Хорошего дня, тигрёнок!       Пак машет им, наблюдая, как троица убегает к игровому уголку – в мир, где важнее всего подушки, динозавры и кто сегодня лидер. Затем она поднимается, задерживает взгляд на сыне ещё на пару секунд и выходит из группы. Всё, что нужно было сказать, она сказала. Всё, что нужно было обнять – она обняла. Теперь можно ехать в парикмахерскую.

* * *

      Йонсан-гу. Пространство, где когда-то была пустая ровная площадка, теперь гудит: кран медленно вращается над скелетом будущего здания, воздух напоён пылью, солнце отражается от металлических конструкций. Вокруг – шум, грохот, разговоры в касках и жилетах. Группа архитекторов и подрядчиков идёт вдоль главной оси стройки. Минсук – впереди, в белой каске и чёрной ветровке, с планшетом под мышкой. Он время от времени останавливается, делает пометки, смотрит вверх на арматуру, на стыки, на то, как распределяется пространство будущих залов. Рядом идёт Юнин – всё в том же мягком вишнёвом костюме, только теперь на её голове строительная каска, а в руках планшет с расписанием и заметками. Она сосредоточенно сверяет списки, отвечает на сообщения и успевает краем уха слушать всё, что происходит рядом.       — Здесь будет вход в малый зал, — говорит Минсук, останавливаясь и указывая ребром ладони на грубую рамку будущего проёма. — Мы немного смещаем угол, чтобы сохранить целостность потока с улицы. Линия подхода к зданию должна быть свободной, не ломаной.       — Если мы двигаем угол, — вступает инженер-подрядчик, — то нужно будет переиграть схему креплений. Иначе пойдёт трещина при усадке.       — Тогда уточните у конструкторов, сколько свободы у нас остаётся. Нам важно удержать визуальную логику фасада, — кивает Минсук. Юнин быстро прокручивает экран и шепчет:       — У них есть запас по проекту – до сорока сантиметров. Если не выйдем за это, никаких согласований не потребуется, — говорит она. Минсук смотрит на неё с лёгким одобрением:       — Отлично. Тогда сразу передай это Хан Ынчжу. Пусть проверит схему с учётом изменений. И добавь в повестку на завтра – встреча с дизайнерами по внутренним переходам.       Юнин кивает и делает пару быстрых отметок, одновременно отвечая на звонок – логистическая компания подтверждает доставку материалов на северный участок. Они продолжают идти – мимо будущей парковки, мимо колонн, которые уже отлили на треть. Где-то позади слышны переговоры рабочих, сварка потрескивает на металлической лестнице. Над залитым основанием будущего балетного пространства стоит небольшая группа ландшафтников – обсуждают посадку деревьев и форму скамеек в парковой зоне. Минсук вдруг останавливается:       — Смотрите. Видите линию тени от вот этой балки? В пять вечера она будет ложиться прямо на вход в репетиционное пространство. Это случайность, но символически – сильно. Оставим. Запиши, пожалуйста, — говорит он Юнин. — Это надо зафиксировать в концепции. Тень – как часть движения.       Юнин делает пометку и улыбается. Она всё чаще ловит себя на мысли, что ей нравится быть здесь. В этом процессе. В этом хаосе, который складывается в форму. Не просто ассистентка – координатор, связующее звено, тот, кто держит всё на линии. Сзади кто-то зовёт Минсука – по вопросам вентиляции. Он отходит, переговаривается с техником, а Юнин тем временем перепроверяет список задач на день. Ей предстоит связаться с городским отделом землепользования, подтвердить время встречи с дизайнерами интерьеров и подготовить короткий отчёт по поставкам для Минсука. Здание ещё не выросло. Но уже начинает дышать. И она – часть этого дыхания.       Затем Юнин отходит чуть в сторону, ближе к краю строительной площадки, где ещё не разметили будущую клумбу. Поднимает лицо к солнцу, прищуривается и встряхивает волосами под каской. Привычное движение, лёгкое, и сразу по воздуху разносится запах салонного шампуня: свежий, сладковатый, с нотками чего-то травяного. Волосы снова светлые. Блонд живёт на ней иначе, и Юнин нравится. Правда нравится. И она надеется, что это – надолго. Что больше ей не придётся перекрашиваться. И, пусть Будда хранит, надеется, что Тэхён, в своей вечной склонности к символизму, не решит вдруг тоже осветлиться. Хотя нет. Чёрный ему идёт лучше всего. Чёрный – его спокойствие. Его граница.       Юнин берёт планшет, хочет сверить расписание, и в этот момент экран айпада вспыхивает уведомлением. Официальная рассылка. Корпоративный адрес. Всё, как положено. Тогда она машинально открывает письмо. 📌 BCHO Architects Associates От: Kim Taehyung taehyung.kim@bcho.co.kr Кому: Park Yoonin yoonin.park@bcho.co.kr Тема: Уточнение по доставке чертежей (проект SD47) Отправлено: 23 мая 2021, 12:47 РМ ________ Помощница Пак, Прошу в течение дня уточнить, были ли доставлены финальные версии чертежей по лобби второго корпуса (проект SD47). Если доставка подтверждена, направьте электронное письмо Кан Джэхону с приложением соответствующего пакета. Формулировка письма стандартная, согласование – по цепочке. Доступ к файлам в облачном архиве, ссылка обновлена. Ожидаю отчёт о выполнении до конца дня. 📎 Приложение: SD47_Lobby_Plans_Final.pdf (12 страниц) ________ With best regards,  Kim Taehyung | 김태형 Founder | CEO | Lead Architect | Head of Design, Development & Strategic Planning  BCHO Architecture & Design Group 📍 7 Teheran-ro, 98-gil, Gangnam-gu, Seoul, 06181, South Korea  📞 +82 10-8832-6041 (офис) | +82 10-2738-1940 (мобильный)  ✉️ taehyung.kim@bcho.co.kr  🌐 http://www.bchoarchitects.com ▌BCHO ARCHITECTS ASSOCIATES ▌ ________       Юнин моргает, перечитывая. Один раз. Второй. Потом изнемождённо прикрывает лицо ладонями и шепчет:       — Ну спасибо, Ким Тэхён. Гениальная задача. Уточнить доставку.       Не то чтобы сложно. Просто настолько… ничего. Простая пересылка. Никаких встреч. Никакой конкретики. Только подпись, как всегда – Founder, CEO, Lead Architect. Не то чтобы она ожидала чего-то грандиозного. Но всё равно… немного обидно. Как будто Тэхён нарочно выдал ей задание, с которым справится и студент на практике. Пак опускает планшет и, стоя посреди стройки, чувствует лёгкое раздражение. Или нет, не раздражение. Печаль. Потому что если раньше он писал ей по ночам, с вложениями на двадцать пять слайдов, с фразами вроде: «Проверь, пожалуйста, только тебе доверяю», то теперь – это. Впрочем, на полной ставке в офисе ВСНО ей осталась всего неделя. Через семь дней Пак Юнин станет наполовину свободной – от бесконечных писем, от вечных уточнений, от утренних собраний, где Тэхён делает вид, что не знает, во сколько она проснулась. Останется только он. Без должности. Без контекста. Без обязанностей. И это – самая страшная часть.       Минсук подходит к Юнин достаточно тихо, с планшетом под мышкой и лёгкой складкой на лбу. Он что-то обдумывает, глядя на фундамент будущего театрального зала, и, кажется, только сейчас замечает, что Пак немного отвлеклась.       — Юнин, ты успела обновить список поставок по северной части? — спрашивает он, глядя на неё поверх очков.       — Да, — кивает девушка, пряча телефон в карман. — Уже отправила логистам и прописала временные окна в таблице. Они подтвердили доставку на среду. — Минсук кивает и хмуро смотрит на солнце, будто сверяется с собственными внутренними часами.       — Ты планируешь идти обедать? — любопытствует он. Юнин на секунду задумывается, будто вспоминает, что, оказывается, день уже давно перевалил за полдень.       — Да, в принципе, уже можно, — отвечает она. — Мне только пара звонков осталась.       — Мы с ребятами хотим пообедать вместе, — оповещает свою ассистентку Минсук, отступая от строительного шума. — Там внизу есть ресторанчик, недалеко от перекрёстка. Вроде бы нормальный. Пойдёшь с нами?       — Конечно, — улыбается Юнин. — Звучит лучше, чем жевать рис из контейнера на ветру.       — Тогда пойдём. Остальные уже собираются.       Они вместе двигаются к краю стройки. К ним присоединяются ещё двое архитекторов – парень в сером худи и женщина с блокнотом и большим планшетом. Все неторопливо спускаются по временной металлической лестнице, перекидываются фразами о схеме проходов, смеются над тем, как один из рабочих случайно налепил стикер «Служебный вход» на туалет. Юнин идёт чуть сбоку, поправляя каску, сквозь которую всё равно выбиваются светлые пряди. Она слушает и не вмешивается – просто впитывает это новое для неё пространство. Тут все разговаривают по делу. Улыбаются глазами, а не должностями. За стройкой начинается город – пыльная улица, за ней перекрёсток, мимо проезжает автобус. Воздух тёплый, пахнет солнцем и цементом. И немного свободой.

* * *

      В здании ВСНО свет ложится на бетон под правильным углом. Пространство дышит стеклом и тишиной. Всё чётко – как линии на чертежах: воздух условно разделён на отделы, этажи, роли. Архитектура сама следит, чтобы сотрудники не говорили слишком громко, чтобы туфли не цокали слишком резко, чтобы всё происходило в рамках: по плану, по срокам, по уставу. На верхнем этаже, в кабинете с видом на реку, Тэхён держит в руке телефон. Он не сидит. Стоит у окна, опирается одной рукой о стену, в другой – трубка. Пальцы на стекле двигаются плавно, описывая невидимые окружности.       — Тэхён-щи, добрый день. Это доктор Ли Чанхён, отделение нейрореабилитации. Удобно говорить?       — Да, слушаю вас, доктор, — отвечает Тэхён. Он не записывает, не отвлекается. Только слушает.       — Состояние вашей матери остаётся стабильным, — говорит доктор. — Основные показатели в пределах нормы: артериальное давление, пульс, насыщение кислородом – всё в рабочем диапазоне. Сегодня у неё был спокойный день, без эпизодов дезориентации.       — По речи? — уточняет Тэхён, не меняя интонации.       — Улучшения постепенные. Она стала увереннее использовать простые слова, имена. Сегодня в разговоре с логопедом назвала вас по имени – дважды, без подсказки. Это хороший признак.       — Координация движений?       — Без отрицательной динамики. Левая сторона тела всё ещё слаба, но мышечный тонус стал лучше. Мы продолжим стимуляцию и пассивную гимнастику. Через неделю будет новый цикл МРТ, по результатам дадим уточнённый прогноз. — Тэхён коротко кивает, хотя врач этого не видит.       — Она спрашивала про меня?       — Да. Не ежедневно, но спрашивает. Иногда – по имени, иногда – просто «Сын». Эмоциональный отклик на ваше упоминание стабильно положительный.       — Хорошо.       Пауза. На том конце провода – короткий выдох, затем:       — Я понимаю, насколько вы заняты, но если будет возможность – рекомендую приехать. Присутствие близких положительно влияет на пациентов в её состоянии. Даже краткий контакт может способствовать восстановлению когнитивных связей.       — Приму к сведению, — холодно отвечает Тэхён. — Спасибо за звонок, доктор.       — Всегда на связи, Тэхён-щи. Сегодня вечером вам придёт обновлённый отчёт на электронную почту. Если будут вопросы – можете звонить напрямую.       — Благодарю.       Звонок завершается. Тэхён некоторое время продолжает стоять у окна. Он не делает заметок. Всё, что нужно, он уже запомнил. А ещё он не возвращается сразу к работе. Некоторое время просто стоит, прислонившись к стене плечом, а затем открывает контакты и находит нужное имя: «Хён». Звонок длится недолго – Сокджин отвечает быстро. Фон гудит: похоже, он в машине.       — Алло?       — Это я, — говорит Тэхён. — Есть минута?       — Есть. Что-то случилось?       — Только что разговаривал с лечащим врачом. Состояние стабильное. Сегодня она узнала меня по имени, дважды. Координация без изменений, речь – медленно, но продвигается. — На том конце провода слышится короткий вздох.       — Хорошо, что стабильное. Я собирался сам позвонить им на днях, но рад, что ты вышел на связь.       — Они рекомендуют навестить её. Говорят, личное присутствие может помочь.       — Хочешь поехать вместе? — спрашивает брата Сокджин после небольшой паузы. Тэхён смотрит в окно. Река отсвечивает серебром.       — Можно. На выходных. Думаю, лучше в воскресенье. До обеда.       — У меня утром встреча, но если выдвинуться после десяти – успею.       — Подойдёт.       Снова тишина. Та самая братская, в которой слышно не слова, а внутреннюю настройку на одно и то же. Сокджин говорит первым:       — Я не думаю, что она полностью осознаёт, где сейчас находится, но если услышит нас двоих – может ей станет хоть чуточку лучше.       — Да, — кивает Тэхён. — Даже если не вспомнит целиком, тело запомнит голоса.       — Ты в порядке? — вопрос Сокджина младшему задаётся просто, без давления. Но Тэхён всё равно отвечает с паузой и тяжёлым выдохом.       — Я работаю.       — Это не совсем ответ.       — А другой ты всё равно не примешь.       — Упрямый, — Сокджин тихо усмехается.       — Ты тоже.       — Ладно. Тогда так. В воскресенье, десять тридцать, у тебя внизу?       — Договорились.       — Не забывай есть, братец.       — И ты.       Они отключаются почти одновременно. И в комнате снова становится тихо. Минута, и в дверь кабинета кто-то стучит – чётко, два раза. Без промедления. Тэхён поднимает глаза.       — Да?       Открывается дверь, появляется секретарша.       — Господин Ким, к вам пришёл Кан Виен. На собеседование.       — Пусть заходит, — кивает Тэхён, после чего направляется к столу, убирает телефон, закрывает документы на экране, поправляет манжеты рубашки, приводит в порядок поверхность стола – компьютер, бумаги, стакан воды. Всё – в строгом порядке.       Кан Виен – человек, с которым они прошли немало. Когда Тэхён ещё работал в POSCO, под крылом отца, в совете директоров, Виен был одним из ключевых людей на производственном блоке. Инженер-аналитик высокого класса, специализировался на операционном управлении проектами в тяжёлой промышленности. Умный, дисциплинированный и, что особенно ценно, не подлизывающийся к вышестоящим. Они часто пересекались на стратегических встречах. Иногда спорили, иногда соглашались с полуслова. Когда Тэхён ушёл в свободное плавание и начал собирать собственную архитектурную компанию, связи с теми, кто остался в POSCO, почти оборвались. Виен продолжал работать, продвинулся по должности, курировал несколько крупных проектов, но в итоге тоже ушёл. Не сразу, не громко. Просто исчез с радаров.       Пару дней назад он позвонил.        — Привет, Тэхён. Не хочу лезть в лоб, но решил всё же позвонить. Сейчас на паузе, ищу новый вектор – хочется чего-то более живого и гибкого, чем то, чем я занимался в последние годы. Вспомнил о тебе и твоей компании. Если будет время – давай увидимся. Ни к чему не обязывает. Просто поговорим. Буду рад заглянуть к тебе в офис на днях, если не против.       Тэхён ответил как всегда просто:       — Хорошо. Подъезжай. Обсудим.       Теперь он садится в кресло, собирает пальцы в замок и смотрит на дверь, которая вот-вот откроется.       И открывается. В кабинет входит Виен. Всё тот же – высокий, аккуратный, подтянутый. В чёрной рубашке без галстука, с прямой спиной и тем же спокойным взглядом. Тэхён встаёт навстречу, слегка улыбается:       — Давно не виделись. Проходи.       — И правда давно, — отзывается Виен, пожимая ему руку. — Спасибо, что нашёл время.       — Присаживайся. Чай, кофе?       — Чёрный, без сахара, если можно.       Тэхён нажимает кнопку на панели связи:       — Ёнок, принеси нам два кофе. Один – без сахара.       — Слушаюсь, — отвечает секретарша. Они садятся. Кабинет всё тот же: строгий, светлый, с видом на реку и стеклянной перегородкой, за которой уже всё привыкло к молчанию Тэхёна. Но сейчас здесь непривычно тепло. Без официоза. Виен смотрит на стол, на бумаги, потом снова на Тэхёна.       — Не думал, что скажу это, но… рад снова быть в таком пространстве. У тебя тут всё дышит.       — Это ещё только фасад, — спокойно отвечает Тэхён. — Но спасибо. — Кофе приносят быстро. Горячий, ароматный. Несколько секунд они с Виеном пьют молча. И Тэхён, не дожидаясь подходящего момента, откидывается в кресле: — Ты ведь долго оставался в POSCO после того, как я ушёл. Мне казалось, тебе там было комфортно. Что изменилось?       — Всё понемногу, — Виен с доброй улыбкой смотрит Тэхёну в глаза. — Сначала стало меньше задач, которые вызывают азарт. Потом – больше управленческих слоёв. Ты знаешь, как там всё устроено: чем выше поднимаешься, тем реже принимаешь решения сам. Сначала я пытался это проглотить. Потом понял, что начинаю уставать от процесса, где всё идёт по шаблону. Даже проблемы стали предсказуемыми, — делает глоток кофе и продолжает: — Когда ты ушёл, я думал: «Слишком рискованно». А сейчас смотрю и понимаю, что, может, надо было тогда за тобой. Но, как говорится, всему своё время.       — Не жалеешь, что ушёл? — интересуется у старого знакомого Тэхён. Он слушает не глазами, а вниманием. У него редкое качество: в нужный момент он умеет быть полностью включённым в человека, с которым беседует.       — Ни секунды. Пауза дала мне понимание, чего я больше не хочу. А вот что хочу – как раз и хотел обсудить с тобой, — говорит Виен. Тэхён кивает и слегка отодвигает чашку.       — Тогда давай. Рассказывай.       — Я не жду чёткой позиции прямо сейчас, — начинает Виен. — Просто хочу обозначить, в каком направлении думаю двигаться. По сути, я остаюсь в том же: операционное управление, проектная логистика, интеграция задач между отделами. Мне всегда было ближе не столько придумывать, сколько дожимать – доводить проекты до точки. Работать между звеньями, чтобы финальный результат был чистым и без дыр.       Тэхён слушает, почти не моргая.       — Ты присылал резюме?       — Да. На корпоративную почту.       — Сейчас открою.       Тэхён разворачивается к моноблоку Apple, быстро открывает почту, находит письмо. Кликает на вложение, и на экране появляется аккуратно составленное CV – лаконичное, без лишнего оформления. Тэхён бегло просматривает основные блоки: должности, годы, обязанности. Он это умеет – видеть суть за цифрами: опыт – 9 лет. Последняя позиция: Руководитель группы по операционной логистике, POSCO Project Management Division. Подпроектов – десятки. Один из них – международный.       — У тебя отличное резюме, Виен. Да и я тебя знаю не по бумагам. Структура понятная. Опыт сильный. Но сейчас у нас, откровенно, не лучший момент по части вакансий. Не все отделы в активной фазе. Где-то мы уже укомплектованы, где-то даже слишком укомплектованы, — Тэхён откидывается на спинку кресла и, наконец, смотрит прямо на Виена, который лишь расстроенно пожимает плечами. — Но ладно, давай я задам тебе несколько вопросов, по-честному. Как на обычном собеседовании. Идёт?       — Конечно, — спокойно отвечает Виен. — Я на это и рассчитывал.       — Скажи, с каким типом команд тебе комфортнее всего работать? Малые группы? Смешанные отделы?       — Предпочитаю небольшие, динамичные составы. Где у каждого есть зона ответственности, но при этом команда взаимодействует напрямую, а не по цепочке через пять менеджеров. В POSCO я руководил проектной связкой из шести человек. Мы вели отгрузку и монтаж оборудования одновременно в трёх локациях. Полная координация через меня.       Тэхён коротко кивает.       — Как ты относишься к пересечению компетенций? Например, если логистика начинает влиять на дизайн-сроки, или если архитектор требует адаптаций на стадии доставки?       — Спокойно. Это часть процесса. Считаю, что инженер, работающий на стыке, должен быть гибким. Главное – не терять контроль и уметь отстоять технические границы. Но без войны.       Тэхён откидывается на спинку кресла и скрещивает руки.       — Кем ты себя видишь у нас? Не по названию должности, а по сути. Что ты бы хотел делать?       Виен чуть задумывается.       — Собирать сложное в простое. Следить за тем, чтобы проект не рассыпался на части. У тебя компания с высоким визуальным стандартом, но при этом куча подвижных элементов. Архитектура, поставки, логистика, внешний подряд. Я могу взять на себя всё, что касается организационной инженерии: от первичных таблиц до итоговых актов.       — Спасибо. Это уже ближе к делу, — усмехается Тэхён, делая пометку у себя на экране, а потом снова поднимает взгляд: — У нас действительно нет открытых вакансий в твоём направлении. Но я подумаю, куда тебя можно встроить. Не хочу торопиться. Ты для меня не просто возможный сотрудник, и мне важно не ошибиться.       — Это взаимно. Я не жду быстрых решений.       Они снова обмениваются коротким взглядом. Уважение здесь не декларируется – оно живёт между строк. Кофе на столе уже остыл, но ни один из них не дотрагивается до чашки. Разговор переходит в спокойную деловую плоскость. Виен чуть наклоняется вперёд и с интересом смотрит на потенциального работодателя:       — Можно спрошу? У вас что-то произошло внутри? Почему так с вакансиями туго? Это всё-таки не стартап на коленке. Я думал, с таким пулом проектов вы сейчас расширяетесь.       — Мы и расширяемся, — Тэхён еле заметно улыбается. — Но не по прямой. Сейчас у нас переходный этап. Несколько крупных объектов сдали, несколько новых – в стадии согласования. Есть приторможенные лоты, где клиент отложил запуск из-за регуляторных ограничений. А ещё мы начали чистку внутри – от ненужных звеньев, раздутых должностей. Я решил остановить автоматическое пополнение, пока не выстроим ядро команды.       — Сжатие вместо наращивания?       — Временно. Я не сторонник принципа «больше людей – выше скорость». Я за то, чтобы у каждого на месте был вес. Не дубликат, не заполнитель. Люди должны расти, а не дублировать друг друга. Мы перегружены пересекающимися функциями. Вот сейчас расчищаю.       Виен кивает, не перебивая. Только уточняет:       — А кто координирует сейчас проекты? Есть кто-то на позиции, которую ты примерно описал для меня?       — У нас есть логистический отдел, есть группа технических координаторов, есть архитекторы, которые лезут в расчёты и страдают, — Тэхён почти сухо усмехается. — Но нет одной точки, где всё бы сходилось. И в этом, если честно, сейчас слабое звено.       — Ты думаешь об этом? Или пока нет ресурсов?       — Думаю. Но я не могу поставить туда первого попавшегося. А ты – не кто попало. Я понимаю, что твой уровень выше того, чтобы сидеть и сверять накладные. Поэтому и нужен такой разговор. Я должен понять, куда именно тебя вписать, чтобы ты не сгорел через три месяца.       Виен откидывается и улыбается:       — У тебя подход всё такой же. Только раньше ты говорил это строже.       — Это потому что раньше я делал вид, что у меня нет слабых мест, — отвечает Тэхён. Пауза. Тепло. Без пафоса. — Ты же понимаешь, — продолжает он, — если я тебя позову, то не для заполнения вакансии. А как человека, который будет менять процессы. А для этого мне нужно перестроить структуру. И сделать так, чтобы твоя должность реально работала.       — Это как раз то, ради чего я пришёл, — Виен в предвкушении ёрзает на стуле.       — Тогда, — Тэхён поднимается, — дай мне три дня. Я поговорю с управляющими. Подниму диаграммы по нагрузке. И если всё сойдётся – начнём с ввода через проектную группу.       — Буду ждать. Спасибо за разговор, — Виен пожимает Тэхёну руку, но они не торопятся расходиться. Виен смотрит на стол, потом на Тэхёна, который опускается обратно в кресло, и с лёгкой усмешкой спрашивает: — А ты вообще отдыхаешь?       — В смысле? — Тэхён поднимает бровь.       — Ну, отпуск, выходные, выключенный телефон. Ты когда последний раз просто… лежал?       — У меня, кажется, был один вечер… в прошлом октябре.       — И то, наверное, на телефоне в заметках чертёж редактировал? — хмыкает Виен.       — Нет. Тогда я просто смотрел в потолок. Полтора часа. Это был прогресс, — оправдывается Тэхён. Виен усмехается и качает головой.       — Я всё надеялся, что ты за это время стал хоть чуть-чуть расслабленнее. Но нет. Всё тот же.       — Я не умею отключаться. Если мозг не занят, он начинает есть сам себя. Лучше пусть работает.       — А отпуск?       — Был запланирован, — Тэхён пожимает плечами. — Один раз. Но я не поехал. Слишком много задач совпало.       — И сейчас тоже не планируешь?       Тэхён смотрит в окно, будто проверяет – какой сегодня день недели, какое время года.       — Возможно, если команда стабилизируется. Или если случится что-то, что заставит меня отключиться.       — Например?       — Если я потеряю контроль над чем-то важным. Или кем-то. Тогда – да. Тогда мне придётся уйти в себя, чтобы не развалиться. — Виен становится тише. Смотрит на него чуть внимательнее.       — Ты в порядке, Тэхён?       Тот встречает его взгляд и отвечает просто, без театра:       — Пока да. Но у меня давно нет иллюзий, что в порядке – это что-то постоянное.       Пару секунд они просто молчат. Не от тяжести – просто от взрослой, мужской тишины, в которой не надо объяснять всё до конца.       — Тогда не теряй себя, пока будешь пытаться удержать всё остальное, — говорит Виен. — Даже самые крепкие могут треснуть, если никто не следит за трещинами. — Тэхён кивает. И в этом движении – признание. Без слов. Виен уже вроде бы собирается уходить, но всё же задерживается у стула, опираясь рукой о спинку. — А если не секрет… куда ты тогда собирался поехать? В тот самый несостоявшийся отпуск.       Тэхён смотрит на него с лёгким удивлением, как будто сам давно забыл об этом вопросе. Несколько секунд молчит, потом холодно произносит:       — В Изео. Маленький город в Италии, у озера.       — Неожиданный выбор.       — Я был там один раз… давно. Ещё до армии. С родителями. Тихо. Вода ровная. Люди не пристают. Там никто не знает, кто ты.       — Красиво звучит. Словно место, где можно остановиться.       — Именно. Я хотел, чтобы всё хоть на пару дней просто… остановилось.       — А потом не поехал?       — Потом случилось всё сразу. Проекты, форс-мажоры, семейное.       Он не уточняет. Виен не спрашивает.       — Ну что ж, — тихо говорит второй. — Если вдруг снова решишь поехать – не забудь взять с собой хотя бы один день без связи. Просто день. Ради баланса.       — Постараюсь, — со смешком отвечает Тэхён. — Хотя бы запомню, как озеро называется. — Они оба усмехаются. Уже легче. Виен практически стоит у двери, как вдруг оборачивается. В голосе у него не насмешка, а обычное мужское любопытство:       — Слушай… а у тебя кто-то есть сейчас? — Тэхён чуть приподнимает бровь. Он не удивлён самому вопросу – скорее, тому, что он прозвучал сейчас. Виен уточняет: — Я просто… Последний раз, когда мы пересекались, ты вроде бы был с Юнджи. Или я путаю?       — Не путаешь. Мы тогда действительно были вместе.       — И?       — Это давно закончилось. По-честному, без драмы. Мы оба понимали, что держимся друг за друга из благодарности, а не из чувства.       — Ясно, — Виен немного подозрительно улыбается. — Но вопрос был не про прошлое. А про сейчас.       Тэхён опускает взгляд, будто на секунду отвлекается. В голосе появляется усталое, честное:       — Всё сложно, — признаётся он. Виен ничего не говорит. — Есть человек, — продолжает Тэхён после короткой паузы. — Очень близкий. Но не всё в наших руках. Есть прошлое. Есть боль. Есть решения, которые я не могу принять за неё. И не могу заставить.       — Ты хочешь быть с ней?       — Хочу.       — Тогда, может, стоит поехать не в Изео, а туда, где она?       Тэхён смотрит прямо, спокойно. Ни тени раздражения – только усталость, похожая на честность.       — Я уже там. Каждый день.       И этого достаточно, чтобы Виен больше не спрашивал.       — Береги себя, Тэхён, — Виен уходит, не закрывая дверь резко. Тэхён не двигается сразу. Он сидит в кресле, оперевшись локтями о подлокотники, смотрит в никуда – через стекло, на реку, на город, который больше не даёт ему покоя. Всё слишком. Слишком много шума. Слишком много ожиданий. Слишком много Юнин и слишком мало её рядом.       Он думает: может, правда, всё бросить к чертям?       Всё. Этот офис. Эти стены. Эти проекты, которые тянут его на дно быстрее, чем приносят удовлетворение. Этот город, в котором каждая улица – воспоминание, каждый перекрёсток – рана. Сеул стал не домом, а триггером. Он на него давит. Удушает. Тонко, ежедневно. И всё чаще возникает мысль: а если просто уехать? В Изео. Озеро. Солнце. Молчание. Пустые улицы. Никаких расписаний, никаких писем на почту в 2:47 ночи. Там никто не знает, кто такой Ким Тэхён. Там он просто мужчина, который умеет сидеть у воды. И всё же, ещё сильнее, чем это желание исчезнуть, подступает другое. Тэхён представляет: как приходит к ней. Просто стоит у двери. Юнин открывает. У неё в руках кружка, волосы собраны в небрежный пучок, она в тех своих домашних пушистых штанишках. Он не говорит ничего сложного. Просто:       — Собирай чемодан. Мы летим. В Италию. Сегодня. К черту всё.       И она… улыбается. Или плачет. Или молча кивает.       Тэхён так ясно это видит, что сердце почти делает движение вперёд. Но потом – глухой откат. Увы. Он не может. Не имеет права. Она не свободна от прошлого. Не свободна от обид. От страха. От всего, что между ними теперь стоит как стена, выложенная его отцом, её болью и их взаимным упрямством. Тогда Тэхён медленно поднимается, подходит к окну. Стоит, не касаясь стекла, просто смотрит. Если бы всё было иначе… Но всё именно так. И другого пока не дано.

* * *

      Ночь висит густым пологом, прошитым стрекотанием невидимых насекомых. Лес – чёрный, как застывшая смола. Деревья тянутся вверх, их стволы, покрытые мхом, напоминают скрюченные пальцы, пытающиеся схватить луну – тусклую, затянутую дымкой. Солдаты шагают по узкому трапу, проложенному через чащу, доски под их сапогами скрипят, словно старые кости. Тёплый воздух пропитан запахом сырой земли и хвои, но на плечи армейцев ложится прохлада, словно тени сами по себе несут холод. Юнин идёт в середине строя, её спина горит под лямками рюкзака, набитого палатками и канистрами. Волосы, выбившиеся из-под каски, прилипают к вискам, и она раз за разом откидывает их резким движением головы, будто отмахивается от назойливых мыслей. Впереди мелькают спины солдат – силуэты в камуфляже, сливающиеся с темнотой. Сзади – глухой топот, но она не оборачивается. Жёлтые сапоги шлёпают по трапу, уложенному поверх болотистой почвы, и с каждым шагом доски прогибаются всё сильнее, выбрасывая во все стороны брызги чёрной воды.         — Сержант Пак, — голос Тэхёна возникает за спиной так внезапно, что Юнин чуть не наступает на пятки впереди идущему. Его шаги не слышны – он появляется рядом, как тень, отброшенная луной. Его форма, зелёная в крапинку, безупречно сидит на его спортивной фигуре, даже в полумраке видно, как нашивки лейтенанта аккуратно пришиты по краям. В руках он держит карту, свёрнутую в трубку, но вместо символов на ней нарисованы звёзды и спирали.         — Лейтенант, — кивает в ответ Юнин, стараясь не смотреть на его губы. В темноте они кажутся синими, как чернила. Тэхён начинает идти рядом, изредка поглядывая на тропу впереди.       — Когда дойдём до поляны, разобьёте лагерь. — Он говорит ровно, но в его интонации сквозит лёгкая насмешка. — Паёк выдадите тройной порцией.         — Тройной? — невольно поднимает бровь Юнин. Правила запрещают даже двойную.         — Да. Сегодня солдаты едят за будущее.       Юнин чувствует его взгляд, как прикосновение холодного лезвия к шее. Не оборачивается. Сжимает лямки рюкзака, пытаясь перераспределить вес, но груз давит сильнее. Тэхён приближается и, не глядя, вкладывает ей в ладонь компас.       — И проверьте палатки. В прошлый раз одна улетела.         Юнин кивает, пряча компас в карман. Тэхён делает шаг в сторону, его сапоги бесшумно увязают в грязи, и он исчезает в темноте, словно растворяясь в воздухе. Колонна продолжает движение. Где-то вдалеке кричит сова, и звук её крика разлетается эхом по округе, словно лес специально дразнит солдат своей непроницаемостью. Вдруг Юнин замечает, как один из вояк впереди спотыкается о корень, чёрный и скользкий, как змея. Он падает, каска с глухим стуком ударяется о доски, но он тут же вскакивает, подхваченный соседом. Никто не смеётся. Никто не ругается. Тэхён снова появляется слева. Теперь в его руках фонарь, луч которого режет темноту, выхватывая из черноты корявые ветви, блестящие глаза ночных зверей и бледные грибы на стволах деревьев. Свет падает на Юнин – на миг она видит свою тень, растянувшуюся по трапу, как длинный чёрный шлейф. Он направляет фонарь вперёд, и луч выхватывает поляну – круглую, как дно гигантской чаши, заросшую травой, что светится голубоватым, будто под ней спрятаны светлячки.         — Сержант, после разбивки лагеря проверь восточный периметр, — голос Тэхёна снова звучит ровно. — Там ручей. Возьми двух солдат.         — Ручей? — подозрительно хмурится Юнин, поправляя ремень рюкзака. — По карте здесь нет воды.         — Карта вчерашняя. — Тэхён протягивает ей листок, где вместо условных знаков нарисованы крылья птиц. — А сегодня ночью лес решил иначе.         Юнин сильнее сжимает карту, и бумага в её ладони шуршит, как сухой лист.         — И если не найду?         — Тогда вернёшься и скажешь, что я ошибся, — поворачивая корпус в сторону, говорит Тэхён, и свет его фонаря скользит по стволу берёзы с вырезанными цифрами. — Но я не ошибаюсь. Ты знаешь. — Мгновение, и он поднимает руку, сжимая пальцы в кулак. Колонна останавливается. Солдаты замирают, и в тишине становится слышно, как капли воды падают с листьев на каски. Тэхён указывает на поляну, затем на часы – циферблат светится зелёным, стрелки показывают полночь. Юнин сбрасывает на землю рюкзак, и уже через несколько минут первая палатка расправляет свои крылья, как летучая мышь, вырвавшаяся из клетки. Она не видит, куда Тэхён уходит после. Только чувствует, как его взгляд ещё долго висит у неё за спиной, пока она вбивает колышки в землю, а лес вокруг шепчет что-то на языке, который нельзя понять никому, кроме тех, кто спит.

* * *

      Костёр трещит, вырывая из темноты напряжённые лица вояк и выплёвывая искры в чёрное небо. Солдаты давно разбрелись по палаткам, лишь у дальнего края поляны маячит дежурный – силуэт с винтовкой, сливающийся со стволами деревьев. Юнин сидит на земле с раскрытыми к огню ладонями. Пламя отражается в её камуфляже, превращая зелёные крапинки в золотые блики. Рядом сидит рябой солдат с гитарой за спиной – молоденький, лет девятнадцати, – жуёт галеты и болтает о доме.         — А у нас в Чинджу, сержант, после дождей лягушек столько, что… — Он вдруг резко замолкает, замечая, как тень лейтенанта Кима ложится на огонь. Тэхён подходит беззвучно, словно выныривая из дыма. Каски на нём нет – только чёрные волосы, слегка растрёпанные, падают на лоб, воротник формы расстёгнут, обнажая бронзовую кожу у основания горла. В руках же он держит две консервные банки, нагретые на углях.         — Освободите место, рядовой, — приказывает Тэхён. Солдат вскакивает на ноги так резко, что чуть не роняет гитару.         — Так точно, лейтенант! — И он исчезает в темноте, бросая на Юнин взгляд, полный подросткового любопытства. Тэхён занимает место на земле рядом с ней. Его плечо касается её плеча – намеренно или случайно, Юнин не понимает. Затем он протягивает ей банку: внутри тушёнка, смешанная с гречневой кашей, что пахнет дымом и солью.         — Ешь. Ты сегодня не притронулась к пайку, — низкий голос Тэхёна звучит тише, чем треск веток в огне.         — Вы следили? — Она принимает банку, и её пальцы слегка дрогают. Тэхён тяжело вздыхает и начинает пялить глаза на огонь, параллельно ковыряясь вилкой в такой же банке.        — Заметил, — наклоняется вперёд, чтобы свободной рукой подкинуть в костёр сухую ветку. — Ты всегда забываешь поесть, когда нервничаешь.       Юнин замирает. В груди что-то ёкает – слишком личным было это замечание. В реальности Тэхён тоже подмечает такие детали: как она теребит ручку, когда злится, как прячет лицо в чашке кофе, избегая его взгляда, как фырчит и ворчит в ответ на любую его реплику.       — Я не нервничаю. Просто…       — Просто боишься, что кто-то увидит, как мы разговариваем у костра? — усмехается Тэхён, откидываясь спиной на бревно позади. — Весь лагерь уже ставит на нас. Говорят, к полнолунию ты либо ударишь меня, либо поцелуешь.         Ложка замирает прямо у девичьих губ. Огонь вдруг становится жарче.         — Вы это придумали.         — Проверь сама. Спроси рядового Пак Чжоона – он даже график составил. — Тэхён вытаскивает из кармана смятый листок с каракулями: сердечки, даты, стрелки. Юнин возмущённо фыркает, но всё равно невольно улыбается.       — Вам нравится меня дразнить.         — Мне нравишься ты. — Тэхён резко отталкивается от бревна, садится точно так же, как и Пак, и, вытягивая вперёд ноги, ставит банку с гречневой кашей на землю рядом с собой. — Даже когда ты злишься и пишешь моё имя в отчётах с тремя восклицательными знаками.         Юнин опускает взгляд на банку. Гречка вдруг становится слишком пресной и невкусной.         — Мы в армии, лейтенант. Вы – мой командир.         — А во сне? — Тэхён приближается к ней сзади и кладёт левую ладонь на её спину, что скрыта за камуфляжной курткой в цифровом пиксельном исполнении с преобладанием зелёных, чёрных, бежевых оттенков, обеспечивающих армейцу маскировку на разных типах местности. — Здесь мы просто два человека у костра. И между нами… — подаётся вперёд и утыкается носом в правое женское ухо, — нет званий. — Юнин не шевелится. Вдалеке завывает ветер, и костёр вдруг вздрагивает, осыпая их обоих искрами. Юнин вдыхает запах гари, его сандалового мыла, а ещё – запах своего страха. — Ты сегодня почти не смотришь на меня, — вдруг подмечает Тэхён и снова откидывается к бревну, бросая ветку в огонь. — Неужели и правда боишься, что кто-то заметит?       — Заметит что? — Юнин тянется за флягой, косится на Тэхёна и смотрит на то, как он крутит в руках ветку, кончик которой тлеет в огне. Его форма, зелёная в крапинку, расстёгнута до середины груди, обнажая чёрную футболку, прилипающую к коже. Жёлтые сапоги забрызганы грязью, но он не обращает на это внимания.         — Что я смотрю на тебя так, будто готов сжечь этот лес, лишь бы остаться с тобой наедине.         Внезапно Тэхён обвивает тело Юнин со спины руками и поворачивает её лицо к себе за подбородок. Его пальцы – шершавые от прикладов и канатов. Юнин пытается отвернуться, но Тэхён настойчиво прижимает её ближе. Пламя отражается в его глазах, превращая их в два уголька, готовых вспыхнуть.         — Лейтенант… — просяще шепчет Юнин, но он перебивает:         — Не здесь. Здесь я не лейтенант, — его губы находят её внезапно, грубо, как будто он готовился к этому поцелую все дни марша. Вкус дыма, соли, чего-то горького – кофе без сахара. Юнин обводит левой ладонью мужскую шею и шире раскрывает рот. Тэхён скользит рукой под её куртку, его горячая ладонь жжёт ей кожу через тонкую ткань футболки, и тогда она разрывает поцелуй, с опаской прикладывая к мужским губам подушечки пальцев.       — Я не могу… — Она часто дышит. — Ты же знаешь, что мы не можем…       — Почему? — Тэхён прижимается лбом к её виску. — Потому что вокруг лес? Потому что они там? — кивает на палатки. — Мы найдём место.         — Где? — нервно смеётся Юнин и отворачивается к костру. — В болоте? Или на ветке сосны?         — Хотя бы. — Тэхён улыбается в ответ и притягивает Юнин к себе за талию, ставя подбородок ей на правое плечо и начиная точно так же, как и она, прожигать взглядом костёр. — Каждую ночь представляю, как срываю с тебя эту чёртову форму и как ты дрожишь, но не от холода.       Юнин закрывает глаза. Его слова липнут к коже, как смола. Льстят. Бесят. Возбуждают. А после по спине пробегают мурашки. Тогда, когда Тэхён нежно целует её в чувствительное местечко под её правым ухом.       — А если нас поймают? — пугается Юнин. — Ты – офицер. Меня отдадут под трибунал. Тебя – тоже.       Тэхён вдруг начинает тихо, беззвучно посмеиваться, и целует её снова – медленнее, слаще, выжигая её примитивную логику и любые попытки сопротивляться.       — Во сне нас не поймают. — Его рука опускается на её пояс и начинает расстёгивать пряжку, но Юнин резко хватает его за запястье, останавливая. — Ешь давай. Похоже, ты забыла, что у людей есть желудки, — внезапно Тэхён переводит тему, отпускает женское тело, поджимает под себя колени и вытягивает вперёд ладони, согревая пальцы.       — Забота начальника трогает, — усмехается Юнин, поднимает с земли банку и тычет ложкой в густую тушёнку, не глядя на своего командира. — А если я отравлюсь? — спрашивает с подковыркой, когда начинает пережёвывать кашу.       — Тогда напишешь гневный рапорт. «Лейтенант Ким убил подчинённого гречневой кашей», — хмыкает Тэхён, разламывая сухарь пополам. Хруст эхом расходится по спящему лагерю. Юнин подносит ложку ко рту. Огонь лижет её щёки, превращая пятнистый камуфляж в золотистую мозаику.         — Почему вы всегда даёте мне двойную порцию? — спрашивает она вдруг Тэхёна, тыча ложкой в банку. Тэхён ухмыляется, крутя в пальцах кусок сухаря.         — Потому что ты единственная, кто тащит на себе рацию, аптечку и ещё эти чёртовы палатки.       — А рядовый Чон с миномётом?         — Чон ест как бегемот. Тебе повезло.         Юнин фыркает. Костёр трескается, выбрасывая вверх веер искр. Тэхён тянется в сторону, чтобы подбросить в огонь пару веток, и на миг касается левым ботинком точно такого же женского, но на восемь штихов меньше. Юнин вздрагивает, откладывает банку с тушёнкой в сторону и обнимает колени руками, ставя на них подбородок.       — Вы спите когда-нибудь? — неожиданно спрашивает Юнин, глядя на огонь и стараясь не показывать, как ей холодно даже здесь, у костра. — Или только ходите по лагерю и пугаете дозорных?         — Спал два часа у ручья. Видел, как ты проверяла периметр, — усмехается Тэхён, замечая, как дёргаются её ресницы. — Ты напевала под нос.         — Не врёте?         — «Чайный домик той зимой», Чо Ёнпиль. Тысяча девятьсот девяносто третий год. — Юнин резко поднимает глаза и смотрит на Тэхёна через плечо. Он сидит, откинувшись назад, с видом кота, поймавшего мышь.         — Вы… подслушивали.         — Я охранял. От медведей и прочих опасностей. — Он указывает рукой в сторону леса, где что-то шуршит в кустах.         — Медведи тут не водятся.         — А солдаты? Они опаснее любой живности в дюжину раз.         Тишина повисает в гуще дыма. Где-то за палатками слышится храп одного из армейцев. Костёр догорает, оставляя в воздухе запах пепла и хвои. Тэхён сидит, перебирая в руках гильзу – вертит её так, будто пытается высечь из металла ответы. Юнин, сгорбившись, смотрит на огонь, трясётся, и её лицо в тенях кажется почти вырезанным из камня.       — Тебе холодно? — спрашивает наконец девушку Тэхён, сбрасывая с плеч пятнистую куртку, намереваясь накинуть её на Юнин.       — Нет.       Та отстраняется, но Тэхён всё равно накидывает пятнистую ткань на её плечи, позволяя ладоням задержаться на её теле. В тишине слышится, как трещат угли, а где-то далеко падает шишка. Тэхён крепче сжимает пальцы на худом теле и судорожно сглатывает.        — Юнин…       — Лейтенант, если это о завтрашнем маршруте…       — Не о маршруте. — Тэхён резко встаёт на ноги, проходится вдоль костра, а затем останавливается, упирает руки в бока и смотрит на Юнин сквозь догорающее пламя. — Чёрт, я не могу… Ты знаешь, что я делаю каждый раз перед тем, как лечь спать? — Он заламывает руки за спину. — Перечитываю твои рапорты. Ищу между строчками… хотя бы одно слово не о службе.         — Вы… — Юнин поражённо каменеет.       — Я не «вы» здесь! — обходя костёр, Тэхён падает перед Пак на колени. — Я – человек, который сходит с ума от твоего смеха в столовой. От того, как ты кусаешь ручку, когда злишься. От этих чёртовых семи кубиков льда, которые ты считаешь, лишь бы не смотреть на меня! — мужчина цепляется пальцами за её колени, в то время как Пак пытается отодвинуться к бревну позади. Лес вокруг затихает. Даже огонь перестаёт трещать. Расстёгнутый воротник обнажает капли пота на шее Тэхёна. Юнин знает – он нервничает. — Юнин. Мы не можем продолжать так.         — Так – это как?         — Притворяться, что я не вижу, как ты вздрагиваешь, когда я подхожу. Что не слышу, как ты задерживаешь дыхание, когда мы остаёмся одни, — Тэхён выпрямляет спину, стоя на коленях, и заслоняет Пак от огня. — Это пытка.         Юнин хочет пошутить, сказать что-то вроде: «У вас богатое воображение, лейтенант», но слова застревают в горле. Вместо этого она лишь ухмыляется левым уголком губ:         — А что мы можем? Бежать? Снять форму и забыть про устав?         — Нет, — Тэхён подползает к ней ближе, упирается ладонями в землю по бокам от её бёдер, наклоняется к её лицу и трётся носом о её нос. — Но мы можем хотя бы перестать врать.         Пак прикрывает глаза и сладко облизывает губы. Запах Тэхёна – лаванда, груша, пачули – прямо как в реальности, а также: порох, дым и что-то ещё, что-то горькое – обволакивающее куда сильнее дыма. О Будда, делай что угодно, только не позволяй мне проснуться прямо сейчас…       — Вы… — Юнин тотчас исправляется и выдыхает мужчине в лицо. — Ты же знаешь, чем это кончится.         — Знаю. Но я устал бояться, — Тэхён берёт её руку – медленно, давая ей время отдёрнуть. Но Юнин этого не делает. Тогда его пальцы обвивают её запястье, шершавые от оружия, но нежные в этом жесте, после чего он мягко касается губами её щеки. — Когда ты была ранена на учениях, я три дня не спал. Когда ты смеёшься с солдатами, я хочу пристрелить каждого из них. Это… невыносимо.         Юнин мягко обводит ладонями контур мужского лица, ведёт по нему большими пальцами, и огонь отражается в её глазах – два крошечных костра.         — А если нас разлучат? Или того хуже – переведут?         — Тогда я подам в отставку.         — Ты сумасшедший, — Пак истерически смеётся и притягивает Тэхёна ближе, сглатывая напряжённым горлом. — Ты родился для этой формы.         — Родился для неё, возможно. Но живу… — Тэхён поднимает правую руку, смахивает с девичьей щеки пыль, которой там нет, и после тянет Юнин к себе за подбородок, ласково касаясь губами её носа. — Живу ради этих секунд…       Пак судорожно выдыхает и непроизвольно стонет. Ким Тэхён рядом – это что-то… из разряда опасных привычек. Стоит один раз поддаться – и ты уже не можешь без этого. Это будто постоянный огонь под кожей: не обжигает, но греет слишком близко. Это как выстрел, который каждый раз попадает точно в сердце, и ты даже не пытаешься уклониться.       — Мы сломаем друг друга…       — Уже сломаны, — мужчина прижимает её ладонь к своей груди, где его сердце бьётся как пулемётная очередь. — Но я предпочитаю это пустоте. — Костёр захлёбывается пеплом, и темнота смыкается вокруг. Они не целуются – это было бы слишком просто. Вместо этого они сидят, лоб в лоб, дыша одним воздухом, пока Тэхён не решает снова перевести тему. — Сержант, — он вдруг отстраняется и остаётся сидеть перед Пак на картах. — Завтра пойдём на разведку к северному рубежу. Возьмёшь двоих из своего отделения.         — Опять я? — Юнин наконец начинает смотреть на своего командира без стеснения. — В прошлый раз Чон едва пальцы не отморозил.         — Чон болван. Ты – нет, — Тэхён внезапно поднимается на ноги. — Ты всегда возвращаешься, — и протягивает девушке правую ладонь. Юнин смотрит на его длинные пальцы, которые сводят её с ума не только в реальности, но и здесь, а затем переводит глаза на его лицо.        — Это приказ?         — Просьба.         Юнин вкладывает в мужскую ладонь свою, после чего Тэхён тянет её на себя, помогая ей встать на ноги, и тогда Пак начинает отряхивать от земли форму.         — Вы просите меня рисковать жизнью. Опять.         — Я прошу тебя довериться мне, — Тэхён делает шаг вперёд, отрезая ей путь к отступлению. — Как тогда в ущелье, помнишь? Когда ты полезла за мной без страховки.         Пак стискивает зубы. Помнит. Непонятно откуда, но она помнит. Помнит то, чего никогда не было. Его рука, вцепившаяся в её ремень. Его дыхание на своей шее со словами: «Не смей умирать».        — Это была глупость.         — Нет. Это был выбор, — Тэхён прикасается к её жетону, что висит поверх куртки. — Ты могла отпустить. Но не отпустила.         Юнин отшатывается.       — Чего вы хотите, лейтенант?       — Хочу, чтобы ты перестала делать вид, что не видишь, что мы с тобой здесь не ради учений.         Костёр на мгновение погасает, будто даже сам лес затаивает дыхание. В темноте рука Тэхёна находит её талию и прижимает к себе.         — Вы… переходите черту.         — А ты? — Он придвигается к ней так, что его губы почти касаются её губ. — Думаешь, я не вижу, как ты считаешь шаги между нашими койками? Как прячешь мои записки в подкладке рюкзака? — Юнин пытается отстраниться, но Тэхён крепко обхватывает пальцами её подбородок и уже практически целует. — Здесь нет камер, Юнин. Нет устава. Только ты и я. И этот чёртов лес, который помолчит, если попросишь, — нежно проводит поверхностью губ по её губам, после чего переплетает их пальцы и тянет Пак куда-то в чащу.       Лес поглощает их шаги, превращая каждый звук в шёпот мха под сапогами. Тэхён идёт первым, не оглядываясь, но его сильная рука сжимает пальцы Юнин так, будто он боится, что лес может украсть её у него. Ветви цепляются за рукава их форм, словно пытаются удержать, но Тэхён пробирается сквозь чащу с упрямой решимостью, раздвигая заросли плечом. Луна, пробиваясь сквозь кроны, бросает на землю серебристые осколки света, и Юнин ловит краем глаза мужской профиль – сведённые брови, резкую линию подбородка, капли пота на висках. Они спускаются в овраг, где воздух густеет от сырости. Корни деревьев, как сплетённые змеи, пытаются споткнуть её, но хватка Тэхёна не даёт ей упасть. Где-то вдалеке кричит сова, и эхо растворяется в гуле крови, что стучит в ушах. И вдруг Тэхён останавливается возле гигантского камня. Поворачивается – его глаза, обычно холодные, горят странным огнём.         — Помнишь, как ты чуть не пристрелила меня на первых учениях? — Тэхён делает шаг за шагом вперёд, заставляя Пак отступать, пока её спина не упирается в ствол сосны рядом с булыжником. Кора впивается в ладони, но боль теряется в волне тепла, когда его ладони ласково ложатся ей на талию, а губы находят её шею. Юнин улыбается. Его дыхание – горячее, с оттенком кофе – смешивается с запахом хвои. Руки Тэхёна двигаются методично: расстёгивают пояс, сбрасывают одну куртку, затем переходят к другой – той, что лежит под первой. Каждый его жест – это приказ, который сержант Пак не может нарушить.         — Ты сам виноват, — она откидывает голову назад, давая мужчине доступ к своим ключицам. — Приказал не целиться в живые мишени, а сам встал как идиот перед моим прицелом…       — Я проверял, слушаешь ли ты то, что тебе приказывают.         — А я проверяла, умеешь ли ты прыгать в сторону, — Юнин улыбается и проводит ладонями по смуглой коже сильных мужских рук с заметным рельефом. — Ты тогда ругался как сапожник, — встаёт на цыпочки и приникает к его губам своими. Тэхён улыбается в ответ, в то время как лунный свет продолжает пробиваться сквозь кроны и рисовать серебристые узоры на их формах. Затем Тэхён прижимает Юнин к стволу старой сосны, его губы скользят по её щеке, а пальцы запутываются в её волосах. Она цепляется за его ремень, чувствуя, как смех обоих прорывается сквозь прерывистое дыхание.         — «Сержант Пак, вы – грёбаное бедствие!», — шепчет Тэхён, пародируя свой же гнев прошлых лет, и Юнин тихо хихикает, вспоминая, как он тогда злобно топал ногой, вытирая грязь с формы. — А потом… — его голос становится серьёзнее, а ладонь останавливается на её левом бедре, медленно спускаясь к ягодице, — ты подошла и сказала: «Лейтенант, в следующий раз стреляйте первым».         — И ты ответил…         — «Если бы я стрелял в каждого, кто меня бесит, армия осталась бы без офицеров», — Тэхён срывает с Пак камуфляжную куртку, бросает ту на землю и опускает губы к шраму у её плеча – след от пули, которой на самом деле никогда не было. Юнин проводит пальцами по его спине, чувствуя под чёрной тканью шрам от её же штыка на тех давних учениях, и которых тоже никогда не было.       — Мы всегда били друг друга.       — И всегда возвращались в строй.       Юнин не отвечает. Ответом становится медленный, жгучий поцелуй, который стирает границу между «тогда» и «сейчас». А где-то в глубине сна, под вой ветра, остаётся эхо их первого спора – начала того, что привело их к этой сосне, к этой ночи, к этому предательству устава ради чего-то большего. Лес вокруг молчит, даже комары перестают жужжать. Только их дыхание, сплетаясь, рвёт тишину. Тэхён приподнимает Пак за ягодицы, ставя её на выступ корня, и в этот же момент она ловит отражение луны в его глазах – два узких серпа, готовых упасть в пропасть. Тэхён медленно проводит пальцами по её щеке, сдвигая прядь волос, и его прикосновение оставляет за собой мурашки, как след от падающей звезды. Его губы касаются её лба – легко и нежно. Потом скользят к виску, где пульс бьётся частой дробью, и задерживаются там, вдыхая запах её кожи, смешанный с сосновой смолой. Юнин запрокидывает голову, и он ловит её губы своими.       — Знаешь, о чём я подумал, когда впервые увидел тебя? — шепчет девушке в губы Тэхён, принимаясь одной рукой расстёгивать свои камуфляжные брюки. Юнин отрицательно машет головой и начинает помогать ему со штанами. — «Ещё одна новичок, которая сломается через неделю», — говорит он, когда приспускает форму ниже, практически до колен. — Или «Надо быстрее перевести её в другой взвод. Иначе она перестреляет всех нас, если дать ей шанс».         — Лестно, — отзывается Юнин и оттягивает нижнюю губу Тэхёна на себя. Весь мир, громоздко суетящийся вокруг, кажется лишь хитроумным препятствием к тому, чтобы уединиться, насытиться и извлечь из предстоящего слияния тел сержанта и лейтенанта космическое счастье. Тэхён задирает тёмно-зелёную футболку на женском теле выше, просовывает ладони под её спортивным лифчиком и обеими руками сжимает маленькие грудные полушария. Слабый глухой стон пронзает воздух.       — Не то чтобы… — Тэхён начинает с удовольствием сминать в ладонях девичью грудь и снова целует Пак в губы: их рты едва соприкасаются, обмениваясь дыханием, тёплым и сладким от невысказанных слов. — Ты тогда в стрельбище попала в десятку с закрытыми глазами. Нарочно. Чтобы показать, что можешь.         — А ты подошёл и сказал: «Сержант, следующую мишень рисуй сама», — Юнин меняет положение головы, чувствуя упирающийся ей в живот член. Тэхён до больного сжимает её бюст пальцами, после чего отпускает его и резко разворачивает Пак к себе спиной, вынуждая ту схватиться руками на кору старой, толстой сосны и в сладостном томлении зажмурить глаза. Медленно, но уверенно он расстёгивает её камуфляжные штаны и стягивает их вместе с трусами с её бёдер.       — И ты нарисовала моё лицо, — смеётся Тэхён, вспоминая жёлтую мишень с карикатурными рогами, и отчётисто входит в девичье тело. — Командир чуть инфаркт не схватил.       — Аа-х… А ты… Что подумал, когда я в первый день назвала т-тебя самодовольным индюком при всём взводе? — Юнин жалобно скулит, пока Тэхён продолжает ритмично двигать бёдрами, и закусывает губу, дабы не закричать. Тэхён наклоняется вперёд, цепляется зубами за кожу её шеи, чтобы не заорать самому, а после спускает левую ладонь вниз, проводя той по внутренней стороне её бедра.       — «Она права».         — Ах-х… — Пак скулит, как беспомощный щенок, принимая в себя мужчину без какого-либо противодействия. — А я… подумала, что ты слишком мол… А-аа… молод для лейтенанта, — прогибается в спине и жмурит глаза не столько от боли, сколько от удовольствия. — И слишком красив. Это раздражало…       — Красив? — Тэхён приподнимает бровь и, сильнее надавливая ладонью на разгорячённую плоть, погружается в девушку ещё глубже, ловя пальцами крошечный бугорок между её половыми губками. Дразняще теребит его, растирая влагу на лепестке крайне чувствительного бутона, а после издаёт хриплый стон. Под их ногами валяются обе камуфляжные куртки, на одну из которых Тэхён без раздумий наступает грязной подошвой ботинка, когда по новой вторгается во влажную женскую глубину, блаженно закатывая глаза.       — Как манекен за витриной, — от испытываемых ощущений Юнин даже перестаёт скулить. Только смотрит в кору возле своего носа, то и дело ударяясь грудью о ствол сосны, когда Тэхён снова и снова вколачивает в её задницу свой твёрдый член. — М-мм… без изъянов. Как будто не настоящий…       — А потом ты увидела шрам от твоего же штыка, — не останавливаясь ни на секунду, Тэхён берёт её левую руку, заводит ту за спину, ей же приподнимает край своей футболки и проводит её пальцами по старой отметине у своего ребра. — И поняла – я живой.         Юнин не отдёргивает ладонь.         — Живой. И упрямый.       — Как и ты.         Больше они не говорят. Слова здесь излишни. Давление его тела, дрожь в пальцах, горячий вздох на её губах – всё кричит громче любых признаний. А когда Тэхён ускоряется, как будто боясь разбить хрупкую грань между сном и реальностью, сосны начинают шелестеть сильнее, словно отворачиваясь, давая им насладиться последней щепетильной секундой уединения. И только ветер, пробегая сквозь листву, уносит обрывки подавленного стона сержанта Пак – единственную молитву, которую она позволяет себе в этом священном предательстве. Через две минуты этот торжествующий и дикий акт любви заканчивается слитным рёвом достигнутого. Лес застывает, завороженный их любовью. Тэхён мученически дышит, приводя дыхание в норму, а затем, натягивая на ноги форму вместе с боксёрами, обессилено падает на землю. Юнин облегчённо выдыхает, надевает штаны и ударяется пятой точкой о ту же землю, вымотанно откидывая голову к мужскому плечу.       Они сидят под сосной: её ствол, шершавый и вековой, словно впитывает в себя их тепло. Лунный свет струится сквозь хвою, превращая кожу Юнин в серебро, а капли пота на шее Тэхёна – в россыпь алмазов. Его рука медленно скользит по её спине, рисуя на той невидимые узоры, а её голова мирно покоится у него на груди, где сердце бьётся ровно подобно метроному – ни сбоя, ни лишнего удара.       — Ты помнишь, как мы встретились в тот дождь? — спрашивает девушку Тэхён, за плечи притягивая её к себе. — Ты стояла под навесом, вся промокшая, а я подошёл предложить плащ… и ты выхватила его так, будто это был вражеский флаг. — Юнин в ответ смущённо смеётся и прячет лицо в мужской шее.       — Ты тогда сказал: «Сержант, вы сражаетесь даже с непогодой».         — И ты ответила: «А вы, лейтенант, слишком много говорите». — Тэхён наклоняется, и его губы касаются её виска. — Но сейчас я хочу сказать то, о чём молчал слишком долго, — берёт её руку, прижимает ладонь к своей груди, где под формой скрывается старый шрам – след от пули, которую она когда-то достала пинцетом в полевых условиях. — Ты всегда была моей тишиной перед боем. Моей картой, когда я терялся, — его пальцы переплетаются с её, словно корни, что невозможно разорвать. — Я люблю тебя, сержант Пак. Не как офицер, а как человек, который готов раз за разом сжигать все уставы, лишь бы задержаться в этом сне ещё хотя бы на миг.         Юнин резко и поражённо поднимает глаза. И тогда Тэхён целует её – медленно, как будто впервые. Его губы мягкие, и в этом поцелуе она ощущает всю тяжесть лет, прожитых в отказе. Лес начинает таять. Сосна становится прозрачной, звёзды гаснут, как свечи на ветру. Сон трещит, как старое стекло. Где-то за его границами их настоящие «я» смеются в кафе за чашками латте, но здесь они – всего лишь солдаты. Лишь игра её подсознания, где Тэхён – всё ещё загадка, а она – женщина с винтовкой, которая даже во сне не может забыть, как пахнет лаванда и груша. Юнин просыпается внезапно с его именем на губах и слезой, скатывающейся по подушке. На часах: 3:17. Присаживаясь на постели, она вытирает мокрые глаза длинными рукавами ночной рубашки и тюкается лбом в колени.       Эти чёртовы сны для неё – как ловушка, захлопывающаяся в самый неожиданный момент. Она знает, что спит, но это знание похоже на тусклый фонарь в тумане: светит, но не спасает. Каждый раз, когда Тэхён касается её во сне, её тело реагирует как на явь – мурашками, учащённым пульсом, предательским сжатием в груди. И это бесит. Бесит, потому что в реальности она старается учиться прятать это за ледяным «Доброе утро» и стопкой документов между ними. Но вот он, её лейтенант. Она ненавидит, как его голос звучит здесь – без офисной сдержанности, с насмешливыми нотками, которые будто дразнят: «Ты же помнишь, каково это – смеяться вместе?». И она помнит. Слишком хорошо. Поэтому во сне её смех выходит громче, чем нужно, а потом её давит вина: «Ты разрешаешь себе это только потому, что это не по-настоящему».       Когда они целуются среди ржавых гильз, когда обнимаются у костра, когда занимаются сексом в сосновой чаще леса – одна её часть тонет в его губах, в грубости камуфляжа, втягивающегося в кожу. Другая же холодно фиксирует: «Это не он. Это твоя тоска слепила его из пепла». А потом – пробуждение. Резкое, как щелчок затвора. Юнин ненавидит эти сны. Ненавидит, потому что они выворачивают наружу всё, что она закопала под словами «Пауза» и «Мне нужно время». Но больше всего она ненавидит то, что, проснувшись, первым делом проверяет, не пахнут ли руки порохом? И горько смеётся над собой, потому что порох давно замешан с кровью в её сердце. А Тэхён, даже не зная о её снах, продолжает оставлять на её столе тигровые лилии – немые намёки на холм, которого никогда не существовало.