Гᴧᴀʙᴀ 46. С чиᴄᴛᴏᴦᴏ ᴧиᴄᴛᴀ
8 августа 2025 г., 23:15
Примечания:
Музыка:
소형 – Hello
Дождь в Сеуле идёт уже второй день – липкий, вязкий, раздражающе равномерный. С утра до вечера. Без гроз, без ветра, без настоящего облегчения. Он просто… капает. Смывает пыль с небоскрёбов, но не приносит желанной прохлады. Воздух – как тяжёлое мокрое полотенце: влажный, пропитанный городским жаром, словно мегаполис варится на медленном огне под свинцовой крышкой туч. Машины на дорогах пухнут от пробок, асфальт под ногами блестит, как отполированная скользкая чешуя, и даже стекло в окне запотевает снаружи. Тэхён ведёт тёмно-серый Jaguar F-Type расслабленно положив одну руку на руль, другую – на подлокотник. Обычно он выбирает либо Мерседес – броню для официальных выездов, либо Лексус – надёжную скорлупу для офисных будней. Но сегодня вторник, настроение балансирует на лезвии равнодушия и тоски, и он выбрал Ягуар – любимую игрушку, с низким рёвом двигателя, пахнущим дорогой кожей салона и этой недосказанной дерзостью, будто машина умеет скалить решётку радиатора и морщить фары, как и он сам по утрам.
Тэхён едет в танцевальную академию HND – собственность и детище Чон Хосока. HND (Hoseok Nam Dance) – это не просто студия. Это живой бренд, пульсирующий ритмом. Просторное здание на окраине Каннама, залитое зеркалами, светом и звуком, куда приходят и те, кто едва умеет держать ритм, и те, кто выступает на сцене перед тысячами фанатов. Хосок – не просто владелец. Он основатель, преподаватель, хореограф. И не для галочки. Он лично ведёт классы, ставит выступления, работает с айдолами, актёрами, моделями, и у него есть чувство – то самое чувство тела и момента, которое не купишь и не обучишь искусственно. Репетиции с ним – как тренировка с ураганом: выматывают, но делают тебя живым.
Академия давно стала чем-то вроде творческой штаб-квартиры. Здесь рождаются номера для грандиозных шоу, снимается контент, который взрывает интернет, иногда – репетируются целые туры. Хосок берёт в оборот только тех, кто выдержит: будь то ученик с улицы или участник трижды дебютировавшего бойз-бэнда. Тэхён не спешит. Он знает, что Хосок не из тех, кто сидит с бумажками и планёрками. Он скорее вытирает пот со лба, отталкивая танцора на метр назад с криком «Снова!», чем отвечает на звонки. И всё равно Тэхён едет. Потому что сейчас ему нужно увидеть друга. Не бизнесмена, не тусовщика, не бессменного «танцующего демона» – а Хосока, который когда-то учил его двигаться в ритме, когда тот сам не понимал, что делает. На светофоре он смотрит, как капли скатываются по лобовому стеклу, как люди на тротуарах идут с согнутыми спинами, прячась под зонтами, и думает, что в такой погоде есть своя справедливость. Потому что в ней можно тонуть, не отпуская рук с руля, и это хоть какое-то да подобие контроля.
Паркуется Тэхён, как обычно, не внизу у въезда, а на втором уровне крытой стоянки, предназначенной для персонала и приглашённых гостей. Ливень всё ещё стучит по крыше парковки, и даже короткий переход от машины до входа Тэхён преодолевает с лёгким раздражением – промокнуть не удаётся, но обувь всё равно собирает влагу. Здание академии встречает его тёплым светом и запахом пота вперемешку с дезинфекцией. Здесь всегда пахнет телом – не грязным, а живым, натренированным. Просторный холл, полированный бетон, металлические перила на лестнице, стойка администратора с ярким неоновым логотипом HND, несколько постеров с Хосоком и его учениками – в прыжках, в репетициях, на сцене. Всё стильно, чисто, без пафоса: эта студия про движение и труд, а не про глянец.
Тэхён проходит по коридору, минует раздевалки, один пустой зал, ещё один. Пол гулко отзывается на его шаги, кроссовки слегка скользят – плитка немного влажная от людей, входящих с улицы. Где-то вдалеке сквозь стены пробивается бас, прерывистый счёт «Раз-два-три-четыре» и звонкий голос – кто-то репетирует, кто-то ругается, кто-то дышит так, будто добежал до финиша. Тэхён идёт целенаправленно: заранее списался с Хосоком, договорился, что заедет. Обычно он здесь не появляется – нет нужды, да и времени часто не хватает. Но сегодня… Сегодня нужно. Потому что у него в голове грохочат взрывы один за другим. И он либо всё это переварит сам, либо вывалит на кого-то, кто способен это выдержать. А Хосок всегда умел слушать. И вот Тэхён подходит к нужной двери, за которой гремит музыка – что-то быстрое, с тяжёлым ритмом. Приоткрывает.
Зал – огромный, в длину почти как баскетбольная площадка. Высокие потолки, по одной стене – сплошное зеркало. По другой – окна до пола, за которыми сереет дождь. Пара человек отплясывает от центра зала к краю – синхронно, с чёткими движениями корпуса и ног. Где-то в углу стоит мощная колонка, изрыгающая бит, и рядом – он. Хосок. В чёрной майке, с влажной от пота шеей, с наполовину спущенными на бёдра спортивными штанами, в кроссовках, которые выглядят так, будто выжили после танцевальной войны. Он что-то кричит одному из учеников поверх музыки, хлопает в ладоши, задавая бешеный темп, и вдруг – замечает Тэхёна в проёме. И улыбается широко, по-настоящему, освещая зал теплее софитов.
Тэхён делает пару шагов внутрь, прикрывая за собой дверь. Он не сразу скажет, что пришёл за советом. Сначала – просто будет стоять, смотреть на зал, вдыхать запах пота и лака, думать о том, как хорошо, что есть хотя бы одно место на этой планете, где никто не врёт, не скрывает, не обманывает. Хосок тем временем заканчивает счёт, хлопает в ладони и сразу же перекрывает музыку пультом, будто в зале кто-то сдёрнул штору, открыв пространство настоящему воздуху. Ученики, двое парней, выдыхают, один из них плашмя падает на пол, расстёгивая манжеты на коленях, другой, шатаясь, тянется за водой.
— Так! — менторским тоном кричит Хосок. — Перерыв. Полчаса. Максимум сорок минут. Поесть, попить, отдышаться и подумать, почему вы такие кривоногие, когда никто не смотрит.
— Мы и при тебе кривоногие, — бурчит один из парней, вытирая лицо полотенцем.
— Я об этом и говорю, — усмехается Хосок, хлопая ученика по плечу. — Отдыхайте. Если вернусь и услышу хотя бы одного за игрой в «Пабг» – выгоню, женюсь и усыновлю ваших будущих детей. — Хосок оборачивается и вновь цепляется взглядом за фигуру у двери. Тэхён. Тогда он снова широко улыбается, поднимает руки и подбегает, без лишних слов затягивая друга в крепкое, потное, дружеское объятие, как будто не видел его не неделю, а год. — Ну, кто это к нам тут пришёл? Мистер Архитектурный Хаос?
— А ты, я погляжу, всё ещё отплясываешь на грани истощения, — усмехается Тэхён, похлопывая товарища по мокрой от пота спине.
— Держусь изо всех сил, пока не наступила супружеская казарма, — фыркает Хосок. — Хотя… с этим как раз, кстати, изменения. Иди-ка, расскажу тебе за жизнь. — Они идут вдоль зеркальной стены зала, Хосок машет кому-то из ассистентов, мол, на связи, если что. Дальше они сворачивают в короткий коридор, по пути минуя плакаты с подписями: «Dance first. Think later», «You move, you live». Всё выглядит по-хорошему неформально: строгий порядок, но с характером. Как и сам Хосок. — Так вот, — начинает он, пока они идут. — Свадьбы в июне не будет. Не потому что передумал, а потому что мать Чжихи внезапно решила, что ей срочно нужно ехать в Канаду. У сестры родился ребёнок. И, как ты понимаешь, свадьба без мамы – это не свадьба, а позор на всю жизнь. Так что откладываем. На середину июля. Или на август. Или на сентябрь. Я в какой-то момент понял, что дата свадьбы – это вообще вещь нефиксированная. Это как стройка. Хотел дом с бассейном и видом на океан – построил коробку и купил надувной тазик.
Тэхён смеётся.
— А Чжихи как?
— Чжихи в порядке, — говорит Хосок. — Она теперь ведёт переговоры с фауной, чтобы дождя не было. Я женюсь на ведьме, если что. Ты как?
— Позавидовал. Хоть кто-то у нас тут с ведьмой и стабильностью. — Тэхён говорит это легко, но во взгляде Хосока на секунду что-то меняется. Он улавливает подтекст. И замолкает. Они доходят до кабинета – небольшого, но уютного. Стены увешаны фотографиями выпускников, дипломами, парой граффити, которые сам Хосок когда-то рисовал на обложки своих старых микстейпов. Компьютер, бутылка воды, две кружки. Стол с бумагами, кресло, диван у стены.
— Садись. Давай, рассказывай. — Хосок хлопает Тэхёна по плечу. — Я знаю это лицо. Либо ты хочешь уволить половину отдела, либо только что подписал контракт с дьяволом.
— Почти. — Тэхён опускается на диван, проводит рукой по лицу. — Но, боюсь, всё гораздо хуже.
— Юнин? — приподнимает брови Хосок, присаживаясь рядом, внимательно смотрит. Тэхён кивает. И в комнате становится ощутимо тише.
— Мне… плохо без неё.
— Вот так сразу? Без прелюдий, без вина и свечей? — усмехается Хосок. В его глазах уже нет иронии, только чистое внимание.
— Не смешно, — спокойно отсекает Тэхён, — я серьёзно. — Он откидывается на спинку дивана, закидывает голову назад. — Я всегда это чувствовал, ещё тогда, когда она была рядом. Просто рядом с ней мне всегда было легче. Дышать. Спокойнее работать. Хотелось домой. А после того, как мы… всё стало… правильно. Целостно, как будто.
— Ну да, известный синдром: трахнулись и прозрели. Стандартная клиническая картина, — со смешком роняет Хосок, тут же смягчая улыбку, видя лицо друга.
— Прозрел – это мягко сказано. За те пару дней после… этого, я впервые за чёрт знает сколько времени почувствовал, что у меня есть что-то настоящее. Не красивая картинка, не удобный компромисс, не выгодный актив, а настоящее. А потом… — Тэхён замолкает. Хосок не торопит. Щурит глаза. — А потом свалилась эта правда. О сыне. — Он проглатывает комок в горле. — Я бы не сказал, что она разбила мне сердце. Она скорее вытащила его, засунула в ледяную ванну и оставила там плавать. Без предупреждения.
Хосок внимательно смотрит.
— Ты ей говорил?
— Нет, — качает головой Тэхён. — Но… в воскресенье мне позвонил Минсук. Сказал, что она взяла больничный. Я и сам подозревал, что ей хреново, но когда это подтвердилось… — Его взгляд становится отстранённым. — Я же её знаю, Хоби. Она… очень впечатлительная. Всё принимает близко к сердцу. Даже если не показывает. Может улыбаться, пока у неё из-под ног земля уходит. И я просто… — Тэхён сжимает руки в замок, — я реально боюсь за неё. Не дай Будда… в больницу попадёт. Или срыв. Или…
— Эй, — мягко перебивает друга Хосок, — не загоняйся раньше времени. Я не психотерапевт, но если она взяла больничный – значит, не отрицает, что ей тяжело. Это уже шаг. Значит, она не делает вид, что всё нормально. Это важно. — Тэхён молча кивает. — А ты? — уточняет Хосок. — Ты сам как, нормально?
— Нет, — честно признаётся Тэхён. — Я вообще не нормально. И понятия не имею, что теперь делать.
Хосок плюхается в своё кресло напротив, вытягивает вперёд усталые ноги и берёт бутылку воды. Открывает с характерным щелчком.
— Ну, тогда давай. Сейчас будем думать, как вытаскивать тебя из этой ямы. И как сделать так, чтобы ваша история не стала корейской драмой с рейтингом 19+. Потому что, брат, ты выглядишь как главный герой, у которого осталась одна серия до финала, и он всё ещё не знает, кто отец ребёнка.
Тэхён смеётся в нос.
— Вот именно. Только я как раз знаю. И мне от этого ещё хуже. — Он тоже тянется за бутылкой воды, но так и не открывает. Просто сжимает холодный пластик в руках. — Я не просто хочу знать, что с ней. Я хочу быть рядом, Хоби. Хочу, чтобы она знала: я рядом. Не потому, что обязан. А потому что хочу.
— Рядом с Юнин? Или с… — Хосок ненавязчиво делает жест рукой, указывая вниз, туда, где, по его представлению, может быть ребёнок.
— С обоими, — без паузы отвечает Тэхён. — Я хочу быть его отцом. Не на бумаге. Настоящим. Чтобы он знал, что может на меня положиться. Что у него есть семья. Чтобы он не чувствовал себя тем, кого скрывали. Не из-за него же всё это. Он просто ребёнок. Он ни в чём не виноват.
Хосок кивает.
— Это круто, — делает глоток воды. — Но ты понимаешь, да, что это не только про «хочу»? Это процесс. Юридический. Эмоциональный. Ты не просто заходишь в комнату и говоришь: «Привет, я твой батя. Пошли в парк».
— Я знаю, — вздыхает Тэхён. — Но я готов. Наверное. Я хочу быть частью его жизни. Постепенно. Правильно. Как положено отцу. — Он смотрит куда-то в сторону, в окно, где стекают струи дождя. — Просто… я не знаю, как наладить всё с Юнин. После этого. После того, как она мне столько лет врала.
— Ну, — осторожно вставляет Хосок, — у неё же на то были причины.
— Наверняка. Но она не дала мне выбора. Понимаешь? Не поставила перед фактом тогда. Не спросила: «Тэхён, готов ли ты? Хочешь ли ты быть отцом?». Просто решила за меня. Что меня там не будет. Что я не справлюсь. Не захочу. — Хосок не перебивает. Ждёт. — И при этом… я всё равно хочу быть с ней. — Тэхён криво улыбается, облизывает губы. — Вот идиот, да?
— Ну, ты не одинок в своём идиотизме. В академии у меня есть подростки, которые неделями убиваются по девчонкам, с которыми даже на свидание ни разу не сходили. Так что ты ещё держишься молодцом.
— Я просто боюсь… — Тэхён прячет за ладонью глаза, — что если сейчас сделаю шаг – она оттолкнёт. Или вообще исчезнет. А если не сделаю – потеряю навсегда. И её, и сына.
— Не торопи. — Хосок встаёт с кресла, останавливается напротив Тэхёна. — Ты же её знаешь. Она не из тех, кто забывает всё за пять минут. Но она и не из тех, кто мстит. Если ты будешь рядом – не давить, не шантажировать прошлым, не сыпать упрёками, а просто… быть. Присутствовать, поддерживать – она почувствует. И, скорее всего, примет.
— А если не примет?
— Тогда ты хотя бы будешь знать, что сделал всё, что мог. — Хосок с улыбкой кладёт руку Тэхёну на плечо. — И, брат, ты же архитектор. Мосты – твоя специализация. Построй один между вами. Даже если она его сожгла.
— Спасибо, — благодарно улыбается Тэхён.
— Я всегда за тебя. Но если соберёшься делать предложение – предупреждай. Мне надо заказать костюм и подготовить речь.
На минуту-другую они оба замолкают. Затем Хосок садится рядом с Тэхёном на диван, поворачивает голову.
— Слушай, а ты её простил?
Тэхён сжимает бутылку. Наступает тишина. Такая, где даже дождь за окном начинает звучать громче. Он опускает взгляд.
— Я… не знаю. Наверное, нет. Но знаешь, что странно?
— Что?
— Я злюсь, но всё равно люблю её. — Он смотрит в одну точку перед собой. — И, чёрт возьми, я скучаю. Даже когда мне больно, даже когда думаю о том, как гадко она поступила – я скучаю.
— А если не сможешь простить? — дёргает бровью Хосок.
— Тогда это будет моя трагедия. А не её. Потому что я не знаю, как жить без неё. И если моя обида окажется сильнее любви – мне с этим жить, не ей.
— Глубоко. — Хосок скрещивает руки на груди. — Звучишь так, будто и не хотел неделю назад разбить машину.
— Ну, я и хотел. И, возможно, всё ещё хочу. Но на пассажирское сиденье её посажу. И пристегну.
— Это угроза или романтическое признание?
— Пока не решил, — смеётся Тэхён. — Зависит от того, даст ли она мне шанс.
— Проблема в том, — начинает Хосок спокойно, глядя в окно, — что вы оба думаете, будто прощение – это конечный пункт. Знаешь, типа: «Вот сегодня не простил, а через неделю проснусь и всё, простил, можно жить». А так не работает. — Тэхён молча кивает. Как будто и сам знает, и сам не хочет это принимать. — Это процесс, — продолжает Хосок. — Длинный, муторный, иногда даже неприятный. Ты просыпаешься и думаешь, что всё – простил. А потом видишь её чашку на кухне или фотографию с сыном, и тебя снова прошибает. Ты снова злишься. Снова чувствуешь себя преданным, обманутым. — Он делает паузу. — И вот в этот момент самое главное – не свернуть. Не начать всё с нуля, не отменить всё, что вы выстроили до этого.
Тэхён фыркает себе под нос.
— Смотри. Всё это понятно – ты зол. Шок ещё не выветрился. Ты держишься, но внутри у тебя каша из обиды, любви и страха. А она, скорее всего, сидит дома и винит себя, прокручивая всё снова и снова, думая, как заслужить твоё прощение. И пока вы оба заняты вот этим – «кто перед кем виноват больше, кто должен прогнуться, кто будет ждать, кто кого предал сильнее» – вы теряете самое главное.
— Что именно?
— Время, — отвечает Хосок, глядя прямо. — Своё. И его. Ребёнка. — Он слегка подаётся вперёд. — Понимаешь, пацану не нужна битва за прощение. Не нужны холодные взгляды, паузы и шаги навстречу, которые делаются не из любви, а потому что пора. Ему нужны родители. Настоящие. Нормальные. Которые могут вместе смеяться, спорить, решать, как он будет учить математику и на кого он похож, когда хмурится.
Тэхён опускает голову. Пальцы сжимаются в кулаки.
— Детство не повторяется, — ровно добавляет Хосок. — Его нельзя потом пройти ещё раз, когда ты, наконец, простил. Пока ты решаешь, «готов ли», он растёт. И будет помнить не то, простил ты или нет, а то, как ты смотрел на его мать. Как говорил. Как молчал.
— Это манипуляция через ребёнка, — бурчит Тэхён.
— Это не манипуляция, — отрезает Хосок. — Это правда жизни. Ты можешь любить сына всем сердцем. Но если ты будешь продолжать ненавидеть его мать, он это почувствует. Он не поймёт, почему, но ему будет холодно. Отчуждение. Напряжение. И ему будет холодно рядом с вами. В его же доме.
— Я… я не хочу, чтобы ему было холодно, — выдыхает Тэхён. — Он не виноват. Вообще ни в чём.
— Вот и начни с этого. — Хосок поднимается с дивана и с силой ставит бутылку на стол. — А всё остальное – позже. Прощение. Объяснения. Отпуск на Ба́ли. Кольца. Сначала – он. Тот, кто вообще ничего не выбирал, но оказался в эпицентре вашей драмы.
— Сын, — шёпотом произносит Тэхён. — Он ведь… похож на меня?
— Очень, — улыбается Хосок. — Только глаза её. А нос твой. Такой себе симбиоз боли и сарказма.
Они оба смеются. Хосок вздыхает и, будто выжидая подходящий момент, качает головой.
— Я вот о чём ещё подумал, — говорит он, потягиваясь. — Ты, конечно, имеешь полное право злиться. Но, блин, Тэ… тебе не кажется, что ты порой забываешь, сколько ей тогда было лет?
Тэхён молчит, сжимает челюсть.
— Сколько ей было, когда вы поженились? — напирает Хосок, не слыша ответа. — Семнадцать, мать его. Сем-над-цать. Понимаешь, нет? Ребёнок. Девочка. Маленькая, наивная дурёха, которую засунули в какой-то межсемейный договор, как фишку на обмен.
— Я тоже не был стариком, — возражает Тэхён.
— Да я не об этом. Ты хотя бы понимал, на что идёшь. У тебя уже был голос, деньги, крыша, независимость. А она? Она в одну ночь стала женой взрослого мужика и начала жить в доме, где ей все были чужими. Потом, когда ты её бросил, ещё и семья от неё отвернулась. Остался только Чимин. Всё. Ни поддержки, ни дома, ни денег, ни безопасности. Вообще ничего. — Тэхён отворачивается к окну. Лицо напряжённое. — А потом она узнала, что беременна, — продолжает Хосок. — И, заметь, не побежала делать аборт, хотя могла. Ей даже не надо было никому говорить. Она могла бы избавиться от ребёнка – и никто бы ничего не узнал.
Он выжидает паузу, чтобы дать Тэхёну осознать вес его слов.
— Но она не избавилась. Она выносила. Родила. Воспитала. Даже когда не знала, что есть на что надеяться. Когда каждый день, наверное, казался адом. И всё это – одна. Сама ребёнок. И ещё с ребёнком на руках.
Тэхён сжимает пальцы. Линия челюсти дрожит.
— Знаешь, о чём я думаю? — продолжает рассуждать Хосок. — Это поступок. Чёртов подвиг. Ты можешь сколько угодно быть зол, считать, что она предала, скрыла, врала. Но ты, по крайней мере, все эти годы жил в комфорте, с родителями, с друзьями. А она тогда осталась с пустыми руками. И, чёрт возьми, даже с этим решила не избавляться от твоего сына. Может, это и не делает её святой. Но, по крайней мере, достойной уважения – точно.
Повисает тишина. Только дождь за окном мерно стучит по стеклу. Тэхён хрипло выдыхает, будто глотая что-то тяжёлое.
— Я думал об этом… но ты прав. Я забываю, сколько ей было. И сколько на неё было свалено.
— Я знаю, ты сейчас весь в конфликте. Головой понимаешь одно, сердце орёт другое, — горько хмыкает Хосок. — Но, брат, ты же сам сказал, тебе без неё плохо. Так, может, хватит жить, как будто ты ещё выбираешь?
— А если я не справлюсь? — Тэхён поднимает взгляд. — Если я снова сделаю ей больно? Или себе. Или… ему.
— Слушай, ошибиться можешь ты, можешь не ты – но пока вы оба топчетесь в этой жиже: кто прав, кто виноват, кто кому сколько должен, кто когда разозлился, кто когда соврал… пока всё это продолжается, он растёт, — Хосок поднимает указательный палец. — Он растёт. Смотрит. Впитывает. Чувствует.
— Я знаю…
— Да ни хрена ты не знаешь, — жёстко отрезает Хосок. — Ты ведь не хочешь быть тем человеком, который забудет, через что она прошла. Особенно теперь, когда у тебя есть шанс всё исправить. Не перед ней даже. Перед пацаном. Перед сыном.
Тэхён откидывается назад, проводит рукой по лицу, словно пытается стереть с себя груз этих дней.
— Просто… — глухо басит он. — Я до сих пор не понимаю, как она могла так поступить. Как можно было молчать столько лет? Я смотрю на него – и не понимаю, как можно было не дать мне знать о нём.
— Она боялась, — просто говорит Хосок. — Тебя. Ситуации. Твоей семьи. Своей семьи. Этого мира, в котором ты её оставил. Не оправдываю – объясняю. И, кстати, ты говоришь «Не дала мне знать», а ты дал ей шанс быть с тобой честной? Тогда, после всего?
Тэхён молчит. Он знает ответ.
— Иногда, брат, чтобы быть честным, человек должен быть уверен, что ему не вырвут душу в ответ, — спокойно продолжает Хосок. — А она, возможно, так и не поверила, что ты захочешь знать её до конца. Что примешь всю. Не только ту сладкую Юнин, с которой у вас ночи, тепло и ваниль. А ту, которая запуталась, налажала и спасала себя, как могла.
Тэхён долго молчит. Смотрит в пол, будто пытается там вычитать хоть какой-то смысл из прошлого.
— А если я всё-таки хочу попробовать? Не знаю, получится ли. Не знаю, простил ли окончательно. Но я хочу. Ради него. Ради неё. Ради себя. Это… нормально?
Хосок усмехается, слегка хлопает его по плечу.
— Это чертовски нормально. Это даже красиво, если ты не обосрё… не накосячишь снова. Просто не тяни. Чем дольше ты тянешь, тем глубже становится трещина. Между вами, между тобой и пацаном, между твоей жизнью и тем, чем она может стать.
— Я знаю, — снова говорит Тэхён.
— Так иди к ней. Или хотя бы позвони. Если не хочешь снова потерять ту, ради которой, по сути, живёшь.
Тэхён хрипло усмехается.
— Уже потерял. Просто надеюсь, что не навсегда.
— Так вот и сделай так, чтобы не навсегда, — настаивает Хосок. Пауза. А затем Тэхён достаёт телефон и… просто сидит. Не двигается. Его пальцы застывают над экраном. На дисплее – её имя. Просто: Моя. Словно насмешка. Словно забытый пароль от потерянного рая. Как будто это слово само себя обманывает. Как будто ещё имеет значение. Он не нажимает. Только смотрит. Молчит. А Хосок, чуть приподняв брови, переглядывается с ним и выдыхает с ехидцей: — А как она, напомни, сына назвала?
Тэхён будто не сразу осознаёт, что тот обращается к нему. Медленно поднимает глаза.
— Тэквон, — отвечает он.
— Тэквон?.. Тэквон, — вытягивает имя мальчика Хосок, точно пробует то на вкус, и затем с полуулыбкой цедит: — Почти как… Тэхён. Твоё имя, чуть изменённое. Ты это понимаешь?
Тэхён хмурится.
— Звучит… почти одинаково, — говорит он.
— Да не почти, — качает головой Хосок. — Это как если бы кто-то попытался прошептать твоё имя сквозь годы и боль, изменил всего одну букву, но оставил суть. Ты ведь сам рассказывал мне, как говорил ей, — продолжает Хосок, не сводя с Тэхёна пристального взгляда, — ещё тогда, когда вы были вместе, что хотел бы назвать сына Тэквоном.
Тэхён снова резко поднимает глаза. Это правда. Он тогда сказал это у себя в кабинете, шесть лет назад, между делом, когда она спросила, когда он разбирал коробки с книгами. Юнин стояла рядом, слушала. Хосок видит, как у него всё происходит на лице – это осознание, это всплеск воспоминания. Поэтому он просто добивает:
— Ну так… если она правда хотела тебя вычеркнуть, если ненавидела, если хотела забыть, стереть – стала бы она называть ребёнка так? Она могла дать ему любое имя. Любое. Хоть Ынчжу, хоть Пак Ужаснейший. Но дала то, которое запомнила от тебя. Которое ты сам хотел.
Тэхён сидит молча, но взгляд у него уже другой. Глаза блестят не от света, а от чего-то вроде укола в сердце. И он сам себе тихо шепчет:
— Она помнила.
— Вот именно, — спокойно кивает Хосок. — Всё это время.
Он не давит на Тэхёна. Просто смотрит. Как человек, который понимает, что в такие моменты не надо кричать, не надо убеждать – достаточно ткнуть в нужное место, а всё остальное уже сделает сердце.
— Ты же знаешь, — продолжает он уже тише, — она ведь не обязана была. — Садится, откидывается на спинку кресла, сцепляя руки за головой. — Ни говорить тебе, ни рожать вообще. Все бы вокруг только и твердили: «слишком молодая», «у неё никого нет», «ей одной не потянуть». А она потянула. Одна, пусть и с братом. Без тебя, без родителей, без поддержки. Ты, может, злишься, что она тебе не сказала. Но, чёрт побери, она не сдалась. Хотя могла.
Тэхён опускает голову. Пальцы всё ещё держат телефон, но взгляд уже не на экране. В никуда.
— И ты говоришь, тебе страшно за неё, — добавляет Хосок. — Я это вижу. Я верю. Но ты только подумай, как страшно было ей. Когда она поняла, что одна. Что никто не поддержит. Что ты ушёл. Что жизнь, как отвесная скала, и она с этим ребёнком – просто первокурсница с дрожащими руками. И она всё равно решила оставить его. — Он выпрямляется. — Вот что такое сила. Не крики, не скандалы, не «как ты могла?». А вот это – остаться. Родить. Воспитать. И назвать его твоим именем, хотя ты даже рядом не был.
Тэхён поднимает голову. В его взгляде – столько боли, что у Хосока на секунду сжимается горло.
— Она не была обязана тебя любить, — мягко заканчивает Хосок. — Но она и не переставала.
Молчание повисает в комнате, густое, как дождь за окном. И только экран телефона продолжает светиться на ладони Тэхёна. Контакт – «Моя». И одна мысль, которая вдруг становится невыносимо громкой: а вдруг… и я всё ещё её? Тэхён сглатывает, несколько долгих минут смотрит на экран. Большой палец завис над зелёной кнопкой. Ещё чуть-чуть – и он бы нажал. Но тут:
— Так, стоп, — раздаётся предельно чёткий голос Хосока. Он, как будто читая мысли, отбирает у друга телефон. — Хватит. Завязывай с этим страдальческим лицом. Ты не на драме для старшеклассников.
Тэхён сурово смотрит на него исподлобья. Тот стоит и явно собирается выдать одну из своих коронных проповедей.
— Слушай сюда, мой бедный разбитый пельмень, — начинает Хосок, — ты уже неделю ноешь, бесишься, мечешься, как кот с горящей жопой. А толку?
— Я не…
— Нет, ты именно так и выглядишь. — Хосок усаживается на край стола и наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. — У тебя есть два варианта. Первый – сидеть здесь, глотать слюни, смотреть на контакт «Моя» и представлять, как она лежит в постели, страдает, вся в слезах. Второй – сесть в машину, приехать к ней и разобраться со всем как взрослый мужик. Или как очень мотивированный экс-мужик. С выбором перспектив на будущее. — Тэхён закатывает глаза, с трудом сдерживая ухмылку. — Она дома, скорее всего, — продолжает Хосок. — У неё больничный, ты сам сказал. Чимин, вероятно, на работе. Мелкий в садике. У тебя есть окно. Шанс. Пространство. И священный долг как уставшего, голодного, и, извини, сексуально фрустрированного мужчины.
Хосок смотрит. Сканирует. Анализирует. Пытается понять, доходит ли до Тэхёна смысл его слов.
— Я серьёзно, Тэ. Просто поезжай, — поднимает брови Хосок. — Поезжай и… ну, сам знаешь. Разговор, поцелуи, всё такое. А потом пусть эта больничная койка трещит не от температуры, а от страсти. — Тэхён хмыкает, вскакивает на ноги и забирает телефон обратно.
— Ты когда-нибудь думал сменить профессию?
— Я? Конечно. Но тогда бы у тебя не было такого мудрого друга, который подсовывает тебе гениальные сценарии для секса-примирения, — усмехается Хосок с довольным лицом.
— Спасибо за гениальные сценарии. Особенно за разбитый пельмень.
— Всё, давай, поезжай. Ты не адвокат. Ты архитектор. Построй мост обратно. И желательно – с крепким основанием, если понимаешь, о чём я.
Тэхён решается. Пальцы снова обнимают ключи от Ягуара. Хосок поднимает ладонь – ладошка для пятюни.
— Устрой ей перезагрузку. Ну, ты понял.
Тэхён ехидно улыбается, шлёпает по ладони и, не оборачиваясь, направляется к выходу. Коридор наполняется чужой музыкой, но для него она глохнет – в груди звучит одно-единственное, ясное до боли: я иду к ней. Я возвращаюсь домой.
незнакомый образ.
— Папа?..
— Привет, малыш, — выдыхает Тэхён. И вот их взгляды встречаются. Юнин чуть ослабляет объятие, отпускает сына – медленно, с трепетом, и отходит в сторону. Останавливается рядом с Чимином, который всё ещё молчит, сжав руки в карманы и не сводя с Тэхёна глаз. Он стоит как охранник у сейфа с самым ценным, что у него есть. А Тэквон остаётся посреди коридора, стоя между двумя мирами. Его губы дрожат, как будто он вот-вот заплачет или вот-вот засмеётся. Он смотрит на Тэхёна снизу вверх. В глаза. Детская неуверенность и взрослая серьёзность переплетаются в этом взгляде.
Тэхён делает шаг вперёд и опускается перед ним на корточки. Он словно боится спугнуть этот момент, как бабочку, севшую на ладонь. Его колени касаются пола, руки лежат на бёдрах, лицо – почти на уровне лица Тэквона.
— ..Папа, ты пришёл? — повторяет мальчик. Тэхён расправляет губы в улыбке – сдержанной, нежной, самой искренней за долгие годы.
— Да, малыш. Прости, что так долго. Я очень хотел прийти. Всё это время.
Тэквон моргает. Его глаза – точь-в-точь мамины. Большие, ясные, трепетные, с длинными ресницами. Он смотрит, изучает черты отца, словно сверяет с картинкой из своих грёз.
— А ты теперь будешь здесь?.. Всегда?.. — Он делает крошечный, робкий шажок вперёд. Тэхён медленно, осторожно протягивает ему руку. Ладонь раскрыта. Предложение. Доверие. Обещание.
— Я постараюсь. Очень-очень постараюсь. Если ты разрешишь мне остаться.
Тэквон смотрит на протянутую ему ладонь. Считает тиканье часов в своей голове. Секунда. Две. Три. Потом робко кивает. И, не медля больше ни секунды, кидается к Тэхёну в объятия, врезаясь в его грудь и крепко обвивая его шею тонкими, удивительно сильными ручками.
— Ты правда мой папа… — шепчет мальчик, жмуря глаза. На его ресницах тут же собираются капельки слёз. — Я так долго тебя ждал…
Тэхён осторожно обнимает его в ответ – как будто боится сломать. Его подбородок дрожит. Он прижимает ладонь к затылку сына, вдыхая его запах – аромат детского шампуня, солнца, улицы, чистоты и того, чего он так долго не знал. Впереди Чимин – шумно выдыхает, отводит взгляд. А Юнин сжимает ладонь у губ, кусая костяшку пальца, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Тэквон же, обнимая Тэхёна и тесно прижимаясь к его телу, подносит губы к его уху.
— Я боялся, что ты не придёшь, потому что я плохой… — произносит он, и Тэхён ощущает, как маленькие пальчики чуть сильнее сжимаются на его спине. — Мамочка плакала… и я думал, это из-за меня. Что я… сделал что-то не так…
Эти слова пронзают Тэхёна, как раскалённое лезвие под рёбра. Он резко закрывает глаза, чтобы не дать эмоциям хлынуть наружу.
— Нет… нет, малыш… — шепчет он, поглаживая сына по спине, — ты ничего не сделал. Совсем ничего. Ты не виноват. Слышишь?
Тэквон немного отстраняется, чтобы взглянуть на отца. В глазах ещё блестят невысохшие слезинки. Тэхён подносит ладонь к его щеке и мягко смахивает влагу большим пальцем.
— Ты – самый лучший мальчик на свете. И я горжусь тобой. Правда. — Он усмехается. — Если кто и был дураком, так это я.
— Ты не дурак, — хмурится Тэквон, надувая губы, — ты просто… долго шёл. Но ты пришёл.
Тэхён коротко всхлипывает. Да, вот теперь можно. Боль выходит наружу. Он целует сына в лоб, на секунду задерживая губы на его гладкой коже.
— И я больше никуда не уйду. Никогда…
Юнин, что стоит у порога, сжимает пальцы у губ, прикусывает ноготь – её трясёт от эмоций. Чимин рядом – с перекошенным лицом, будто ему одновременно хочется заплакать и дать Тэхёну в нос. Он всё ещё не сказал ни слова. Только смотрит. Спустя пару минут Тэхён медленно поднимается на ноги, берёт сына на руки и подходит к Юнин и Чимину. Взгляд встречается сначала с Юнин – та слабо улыбается. Потом с Чимином. Тот встречает его взгляд без приветствия.
— Привет, — выдыхает Тэхён, пытаясь сохранять спокойствие. — Спасибо, что… ну, что привёл его.
— Не мне спасибо, — бросает Чимин и кивает на Тэквона, — ему. Он всё это время тебя ждал. Не мы. Он.
Между мужчинами повисает напряжённая пауза, но в ней нет злобы. Только усталость. И история, которую никто пока не готов проговаривать. Тэквон, сидя у Тэхёна на руках и держась за его шею левым локтем, оборачивается к дяде:
— Чимин, а можно папа поужинает с нами?
Чимин скашивает глаза в сторону Юнин, та быстро кивает, и только тогда он нехотя говорит:
— Можно.
Тэквон сияет.
— Ура! У нас есть макароны с сыром!
— И салат, — поправляет мальчика Юнин, подходя ближе. Треплет сына по голове, поправляет его шортики и после смотрит на Тэхёна. Тот наклоняется к ней и, не отпуская Тэквона, шепчет:
— Спасибо тебе… За всё. Даже за то, что я узнал… только сейчас.
— Лучше поздно, чем… никогда, — грустно усмехается Юнин. Они обмениваются взглядом – крепким, настоящим. А потом Тэквон нетерпеливо хлопает в ладоши.
— А теперь – ужин!
— Есть, шеф, — усмехается Тэхён, и вся четвёрка, пусть ещё немного покалеченная прошлым, но впервые – настоящая семья, направляется на кухню.
* * *
Лёжа на кровати в своей спальне, поджав под себя колени и обнимая обеими руками подушку, Юнин безнадёжно взирает вперёд, смотря на свой шкаф. Есть ей не хочется, пить тоже. Ей вообще ничего не хочется. Только лежать и думать о своём. Это именно то состояние, когда все силы души и тела пребывают в полном отчаянии. Депрессия, одним словом, которая длится у неё уже более пяти дней. Всё, что Юнин делает, так это лежит и периодически ходит в туалет. А ещё принимает душ почти четыре раза в день, ибо ванная комната – это то место, где ей предоставляется возможность смыть с себя усталость прошедшего времени, а ещё – грех своего никчёмного существования. Она чувствует себя как после тяжёлой болезни, как измученная родами кошка – настолько ей тяжело. Тэхён не разговаривает с ней уже несколько дней. Он не отвечает ей на сообщения, которых она отослала ему уже около сотни. Сколько ещё времени ему понадобится для того, чтобы собрать всю волю в кулак и, наконец, встретиться с ней? Сколько он намерен тянуть? Ведь Юнин тоже не всесильна. С каждой минутой ей становится всё хуже и хуже. Всё, что ей нужно, так это услышать от него хотя бы одно слово. Просто услышать, как он снова говорит с ней – уже для неё было бы настоящим подарком. О чём ещё она смеет просить его? В дверь раздаётся неожиданный звонок, и Юнин кое-как поднимает с подушки голову. Один раз моргая, она жмурит глаза и присаживается на постели. Кого там могло принести? У неё есть только одно предположение: курьер, который должен был подъехать ещё вчера и привезти ей небольшой набор с масками для лица, заказанный ею ещё две недели назад. Вставая с кровати, Юнин надевает на ноги пушистые тапочки и шагает в прихожую. Ей плевать, как она сейчас выглядит: длинная тёмно-зелёная юбка в пол, которую давным-давно следовало бы выбросить, на верхней части тела – однотонная серая кофта на поясе, скрывающая за собой обнажённую грудь, потому как лифчик Юнин не надевает уже который день подряд, макияжа на лице – ноль, вообще ни грамма, на макушке головы – неряшливый пучок, перевязанный чёрной лентой. Да вообще фиолетово! Ей просто нужно сказать курьеру «здравствуйте», забрать у него свою посылку и тут же попрощаться. Только и всего. Именно с таким настроем Юнин подходит ко входной двери и, даже не смотря в глазок, без заминки отворяет замок. Зря она всё-таки вчера на ночь выпила снотворное: сознание ещё не встало на место, видимо, ведь не может же она видеть перед собой Тэхёна, верно? Он просто не может стоять на пороге её квартиры. Это всё проделки её больного воображения, которое секунду назад нарисовало прямо напротив полупрозрачную мужскую фигуру в чёрной кожаной куртке, футболке и в тех самых дизайнерских джинсах, в которых Тэхён вернулся из Америки. Но когда пелена перед глазами рассеивается, оторопь отходит на второй план. На первом же остаётся непонимание вкупе с невыразимо-глубокой радостью. — Тэхён… — девичьи уста едва размыкаются. — Ты… Я… — Юнин вообще не понимает, не знает, что сказать. На неё вновь нападает какое-то тупое оцепенение: она с трудом соображает, что, в какой последовательности и зачем нужно делать. Удерживаясь в состоянии абсолютной неподвижности, она разом прочищает горло и задерживает взгляд на бесстрастном лице мужчины. Тэхён, держа руки в карманах своей кожанки, оглядывается через плечо, затем снова смотрит на Юнин, опускает глаза на уровень её груди, которой практически не видно за помятой кофтой, и спустя мгновение жадно облизывает губы. — Тэквон дома? — Он не сводит с неё внимательного взгляда, как и она, забывая моргать и дышать. — А Чимин? — Не дожидаясь, пока Юнин ответит на первую часть его вопроса, сходу задаёт ей второй Тэхён, без полученного на то разрешения заходя в квартиру. Юнин машинально отступает на шаг назад и ещё выше вздёргивает подбородок – чем ближе Тэхён к ней подходит, тем ниже на его фоне она становится. Он наощупь захлопывает дверь и продолжает надвигаться на неё. — Н-нет… — бубнит Юнин, слепо сворачивая чуть в сторону и упираясь поясницей в край комода, что стоит в коридоре. — Никого нет, — договаривает она и, когда Тэхён вплотную подходит к ней, она касается ладонями края того самого комода и опускает взгляд вниз. Тэхён принёс с собой неуловимый запах дождя и остывающего летнего города, а ещё аромат немецких духов и лосьона для бритья с лёгкими цитрусовыми нотками. В который раз рядом с ним ей, в хорошем смысле этого слова, становится плохо. Её мозг отключается начисто, а сердце продолжает прыгать набатом где-то под горлом. — Зачем… — Она снова сглатывает, едва находя в себе силы поднять на мужчину глаза. — Зачем ты пришёл?.. Тэхён не отвечает. Однако Юнин видит, с какой частотой он всё это время дышит. Жмурясь, он делает глубокий вдох и, крепко обводя ладонями женское лицо, впечатывает в её уста чувственный поцелуй. Юнин мычит в его губы, подаётся вперёд и обнимает Тэхёна за шею, в то время как тот обводит руками её спину, а потом – цепляется пальцами за пучок на её голове и одним ловким движением распускает его, дабы её волосы густой копной рассыпались по её плечам. Не проходит и минуты, как Тэхён с закрытыми глазами принимается стягивать с себя куртку и параллельно наступать на пятки своих ног, чтобы снять кроссовки. В какой-то момент он настолько бессовестно углубляет поцелуй, ненароком делая Юнин больно, что последняя уже хочет оторваться от него, оттолкнуть, однако Тэхён ей не позволяет. Заместо этого он решительно проводит ладонями по её бёдрам, стискивает ткань юбки и тянет её куда-то в сторону. — Где спальня?.. — шепчет Тэхён сквозь поцелуй, потому как находится в сей квартире всего второй раз и понятия не имеет, куда идти. Он спешно перебирает ногами, как оказывается после, в нужном направлении, потому как Юнин хоть и идёт туда, куда её ведут, на самом же деле это она ведёт за собой Тэхёна, а не наоборот. Ненароком врезаясь в дверь спальни, она всего на секунду открывает глаза, а затем момент – и Тэхён падает вместе с ней на кровать. Не отрываясь от её губ, он на скорую руку развязывает коротенький пояс на её талии, дабы распахнуть края этой безразмерной серой кофты и наконец-таки увидеть её налитые груди. Они оба в одночасье теряют голову от любовной лихорадки и не стыдятся этого. Целуя Юнин сначала в шею, а затем в подбородок, Тэхён спускается ниже и захватывает губами тёмную ареолу одного из её сосков, начиная играть с ним, легко сжимая, чуть оттягивая и потом отпуская. От удовольствия, от того, насколько горячи мужские губы, от того, как Тэхён умело орудует языком и втягивает в рот ареолу, Юнин закатывает глаза и, обводя ладонями его затылок, сжимает пальцами тамошние волосы и притягивает мужчину ближе к себе. Как только Тэхён переходит на вторую грудь, Юнин невольно стонет, что вызывает одновременно и облегчение, и новый виток возбуждения в её животе. Вбирая в рот практически всю её левую грудь, мужчина утробно рычит и снова целует Юнин в губы, параллельно запуская руку вниз и задирая вверх ворох её длинной юбки. Юнин хватается за подбородок Тэхёна пальцами левой руки и шире раскрывает рот, встречая его язык. Болезненное возбуждение заставляет Тэхёна быть грубым, однако по приходе сюда он и не собирался с ней церемониться. Упираясь левым коленом в матрас, он слегка приподнимается на кровати, нависая над женским телом, и получше засучивая подол её юбки, цепляется пальцами за её чёрные трусики, стягивая их с её ног и затем поднося те к своему носу. Юнин, как ошпаренная, подпрыгивает на месте и тянется руками к его, дабы забрать у Тэхёна своё нижнее бельё. Однако тот выставляет перед ней свой локоть, не давая ей забрать то, что она желает вернуть, и продолжает вдыхать вобранный в её трусики запах. Немного кисловатый, щелочный аромат, который по-своему сводит с ума, опьяняет и взвинчивает до упора. Тэхён глубоко и судорожно вдыхает фимиам женских гениталий и, млея от удовольствия, натужно хрипит. — Будда, помилуй… — потрясённо лепечет он, переводя на Юнин невидящий взгляд. Та сидит на коленях и жалостливо смотрит на него, а точнее на то, с каким блаженным удовольствием и ненасытной жадностью он вбирает в себя запах её белья. Предпринимая очередную попытку забрать своё, Юнин привстаёт на коленях, отчего её юбка снова соскальзывает вниз, и тянется за трусами, но вместо того, чтобы отдать ей бельё, Тэхён показательно отводит от неё руку и слезает на пол. Сохраняя с ней зрительный контакт, он снова демонстративно втягивает в себя по-особенному прекрасный аромат её трусиков и затем, сминая их и откидывая прочь, принимается расстёгивать свои джинсы. У Юнин сердце стучит барабанным боем, а нервы натягиваются стальными канатами, когда Тэхён снимает с себя футболку и боксёры, оставаясь стоять перед ней полностью обнажённым. Его грудь вздымается порывисто, неровно. Тогда Юнин снова привстаёт на коленях и тянется пальчиками обеих рук к Тэхёну, дабы тот поскорее залез обратно на постель и сделал то, ради чего пришёл. Ухмыляясь уголками рта, Тэхён так и поступает: залезает на кровать, ползком подбирается к девушке, за плечи толкает её на спину, опять задирает вверх подол её юбки, за икры подтягивает её к своему паху и, наклоняясь вперёд, одной рукой упирается в матрас, потом целует Юнин в губы, а после, разрывая поцелуй, подносит пальцы правой руки ко рту, смачивает их своей слюной и заносит руку вниз, увлажняя женскую промежность. — Ах… — негромко стонет Юнин, когда ощущает внутри себя мужские пальцы, но поддаётся им навстречу. Затем Тэхён ложится между её ног, принимая миссионерскую позу, пристраивает член у маленького, такого желанного отверстия, большим пальцем надавливает на её подбородок, просовывая его глубже в её рот, и вместе с тем решительно толкается внутрь её влагалища. В этот момент они в унисон стонут, как если бы занимались сексом впервые в жизни. Тэхён в живом темпе начинает поступательно двигать бёдрами и проводит правой ладонью по нагому бедру Юнин, от ягодицы и до колена, после чего хватается пальцами за её грудь и сжимает ту, как сжимают эспандер, а потом снова впечатывает в её губы поцелуй. Юнин же не знает, куда деть свои руки. Ей и больно, и приятно. И легко, и неудобно. И смешно, и серьёзно одновременно. Секс для неё – это когда ты хочешь, чтобы это поскорее закончилось, и в то же время мечтаешь, дабы это не заканчивалось никогда. Она машинально тянется кончиками пальцев к бёдрам Тэхёна, наверное, силясь донести до него, чтобы он остановился и наряду с этим даже не смел об этом думать. Вот только он не слышит. Ему так хорошо сейчас. Так сладко. Так горячо. Всё потому что внутри женского тела так упоительно тепло. Он натягивает пальцы на ногах и ускоряется, а Юнин рефлективно раскрывает рот, перемещает ладони на его плечи, стараясь не заорать вслух. Её лицо перекашивает от всего и сразу. Тэхён не смотрит ей в глаза, нет. Он следит за собственными движениями, за танцующими по девичьему телу губами, что очерчивают линию её ключиц и потом перемещаются к её маленьким грудям, чтобы коснуться их, изощрённо болезненно прикусить твёрдые соски и заставить Юнин задохнуться от взрывающегося под кожей восторга. Меняя положение головы, Тэхён склоняется над её плечом, жадно целует и намеренно оставляет на правой стороне её шеи багряный засос. Юнин закусывает нижнюю губу, дабы не вскрикнуть, затем снова находит мужские губы и соединяет их со своими. Наступает время сменить позу. Из горла Тэхёна вырывается хриплый стон, когда ему приходится выйти из девичьего влагалища и стянуть наконец-таки с её ног эту чёртову юбку. После же он встаёт на колени, подаётся вперёд, поднимает ноги Юнин вверх, прижимает их к своим плечам и затем обнимает их, перед этим снова входя в неё и на первом толчке задерживаясь внутри до упора. Юнин на мгновение выпадает из реальности. Каждый нерв в её теле натягивается настолько, что упади сейчас на неё хотя бы одна солёная капля с мокрого мужского лба, она скончается от разрыва сердца. Тэхён наклоняется ниже, словно проверяя её на гибкость, потому как данная поза именно этого от женщины и требует, а потом скользит влажными губами по её коленке, когда прижимает те уже к её собственной груди. У Юнин на вздохе обрывается дыхание. Она обхватывает лицо Тэхёна ладонями и тянется к нему за поцелуем, но замирает в сантиметре от его губ, когда тот совершает очередное глубокое погружение в её лоно. — Тебе нравится?.. — произносит, слегка пришёптывая, Тэхён. Юнин блаженно улыбается в ответ. Конечно, ей нравится. Конечно, ведь она тоже желает его, буквально постоянно, ибо бешеная ненасытность Тэхёна заставляет её чувствовать себя самой желанной женщиной на планете. Сложные чувства накрывают её новой волной. Тэхён увеличивает частоту фрикций и в очередной раз приникает ртом к девичьей шее. Поглаживая ладонями её лодыжки, он чуть приподнимает корпус и оставляет мягкий поцелуй на внутреннем пучке её правой ступни. Тебе нравится? Хочешь ещё? Хочешь, чтобы я продолжал? — М-мне нравится всё, что н-нравится тебе… аа-х… — сбивчиво проговаривает Юнин, смотря мужчине точно в глаза. Беззвучный крик застывает на её искажённом от больного восторга лице. — Пожалуйста, Тэ… пожалуйста… — остановись, нет, молю, только не останавливайся. Её подбородок задирается вверх, а уста снова раскрываются: из горла вырывается сдавленный хрип. Юнин приподнимается на локтях, осознанно подставляясь под мужские губы. Ощущать свою беспомощность и власть Тэхёна над собой, лежать перед ним – обнажённой, с бесстыдно раздвинутыми бёдрами, умолять его сорванным голосом, целовать и потом снова обессилено падать на постель, потому как его глубокие толчки уносят её далеко за пределы вселенной – ещё полчаса назад о подобном она и мечтать не смела. Тэхён же, чуть ли не срываясь на рык, протяжно стонет и, привставая на коленях, разводит её ноги в стороны и за руки поднимает её со спины. Он очень сильно старается для того, чтобы не кончить раньше времени. Всячески отвлекает себя, думает о чём угодно, только не о том, как жаждет излиться прямо в неё. Выпрямляя ноги вперёд, он присаживается на постели и усаживает на свои бёдра Юнин. Та же, упираясь коленками в матрас, обнимает Тэхёна за шею руками и напористо целует его, в то время как Тэхён обводит пальцами свой член и плавно насаживает на него Пак. Последняя до боли прикусывает его нижнюю губу и смотрит на него сквозь пелену розовых облаков, стоит ему приложить правую ладонь к её ягодицам и начать надвигать те на себя. Затем они снова соединяют губы в одно целое, и Юнин обнимает Тэхёна за голову. Она не знает, как долго они целуются, но за это время все её страхи и сомнения сгорают в огне желания. Тэхён плавно стягивает с женских плеч серую кофту, и всё: более на них обоих нет ни одного элемента одежды. Оглушённые жадным натиском, они жмутся друг к другу, обнимают друг друга, Тэхён обводит спину Юнин руками, пока та гладит его по мягким волосам. Сколько ещё проходит времени – неизвестно. В какой-то момент Тэхён просто не выдерживает и опускается на спину, оставляя Юнин сидеть сверху. Поза «Наездница» активирована. Теперь бёдрами движет уже она, а не он. Как только затылок мужской головы касается края кровати, Юнин наклоняется за Тэхёном следом, проводит языком по его кадыку, что выступает на его горле, и продолжает совершать фрикционные движения, самолично насаживаясь на мужской член, как никогда чувствуя и понимая, что им нельзя жить порознь, нельзя жить, отгораживаясь друг от друга. Они – единое целое, и так будет всегда. Тэхён жалобно раскрывает рот и глядит в потолок, одной рукой придерживая девушку за талию, а другую держа на её бедре. Вот так, по капле вкушать наслаждение, к слову, не первое в жизни, однако неизъяснимо глубокое, и потому такое острое – настоящее блаженство. Он позволяет Юнин перенять эстафету, что та в скором времени и делает. Сначала она проходится дорожкой мелких поцелуев по линии его подбородка, затем проводит языком по яремной вене под кожей его шеи, далее целует его в гладкую безволосую грудь, дабы после прильнуть губами к его коричневому соску и несколько секунд покружить по нему языком, а после снова вернуться к мужскому лицу и соединить их губы. Точно просыпаясь от сладкой, щемящей муки, в такой мере ранее неиспытанной, Тэхён возвращает себе контроль над ситуацией, резко приподнимается со спины, смотрит Юнин в глаза, просовывает локти под её коленями, поднимает её вверх, слезает с кровати, делает два шага к мебельной гарнитуре в виде резного комода и, усаживая её на этот самый комод, снова раздвигает её ноги и отчётисто входит. Юнин начинает сбивчиво дышать, и каждый раз, когда Тэхён толкается в её лоно, она стонет в такт его толчкам. Цепляясь за заднюю часть его шеи, она закусывает нижнюю губу, переводит взгляд с его лица вниз и смотрит на его шикарный рельефный пресс, а затем – туда, где их тела сливаются друг с другом, то отдаляясь, то приближаясь, образуя сплошную шевелящую массу. — Я люблю тебя… — судорожно лепечет Юнин, прикладывая левую ладонь к мужскому лбу и ощущая на нём жаркую испарину. По вискам Тэхёна стекают капли пота, ему жарко, он весь горит, но прерываться не смеет. Нежно обводя девичье лицо своими ладонями, он проводит большими пальцами по её щекам, гладит их, а затем наклоняется и целует её в губы. — Я люблю тебя… — словно находясь в каком-то бреду, повторяет Юнин и крепче обхватывает ногами мужскую талию. Когда Тэхён скользит лёгким поцелуем по её маленькому носу, а затем делает то же самое, но уже в обратную сторону, она обнимает его и подушечками пальцев царапает ему спину. — Я люблю теб… ах… Люблю тебя… Тэхён не говорит ей ответных слов любви. Он и сам не знает, почему. Наверное, потому, что на данный момент он находится не в том состоянии, дабы в очередной раз признаваться Юнин в чувствах, о которых ей и так известно. Вместо этого он снова поднимает её вверх и идёт обратно к кровати, после чего осторожно укладывает её на помятую постель, перекидывает обе её ноги на правую сторону, а сам, упираясь коленями в матрас, наклоняется вперёд, прижимает головку члена ко входу в её влагалище, буквально на миг замирает, пытаясь отсрочить совсем скорую разрядку, а затем резким движением засаживает в неё своё естество и принимается входить в неё уже под другим углом. Юнин подчиняется, хотя выбора как такового у неё нет. Обессиленно сжимая пальцами простынь, она жмурит глаза и испускает протяжный вздох. Пока Тэхён продолжает жадно вбиваться в её тело и шипеть от удовольствия и ненасытности, ибо сколько бы они ни занимались сексом, ему всегда будет мало, Юнин жмётся щекой к кровати, глядит на высокий шкаф, что стоит у стены, и совсем перестаёт думать: что происходит, как происходит, зачем происходит. У неё в голове гудит колокол, а в груди томительно сладко вибрирует тонкая струна, натянутая до отказа… Боковым зрением она видит, как Тэхён наклоняется к её плечу, оставляет несколько мокрых поцелуев на её коже, левой рукой находит её грудь и, до боли сжимая ту пальцами, прислоняется носом к её щеке, потом коротко касается губами уголка её рта и что-то тихо шепчет ей на ухо. Юнин не особо понимает, что конкретно, однако сердцем чует – шёпот Тэхёна содержит в себе то самое признание, которое она так хотела услышать, которого так ждала и в то же время – так сильно боялась.* * *
Стрелки настенных часов движутся слишком быстро. Юнин всё бы отдала, только б этот день не заканчивался. Они с Тэхёном только недавно пришли к тому, что принято называть кульминацией, вершиной удовольствия, точкой невозврата, апогеем любви. Ну, по крайней мере Тэхён пришёл, и пока не думают покидать постель. Юнин лежит на его груди, плавно водит ладошкой по его торсу, в то время как сам Тэхён держит локоть левой руки под головой, а пальцами правой гладит нагую женскую спину, что вызывает у Юнин на коже приятные мурашки. Они просто лежат, молчат и слушают, как тикают часы. После столь горячего, страстного секса большего делать и не хочется. Но Юнин ещё с момента прихода Тэхёна к ней в дом не покидает один вопрос, на который он, между прочим, так и не ответил: зачем он пришёл? Чтобы потрахаться? Утолить жажду, так сказать, да? Знал же, что она не откажет. Потому что виновата перед ним. И готова сделать всё для него, что бы он ни сказал, о чём бы ни попросил. — Тэ, — зовёт мужчину Юнин и, приподнимаясь на локте, поворачивает лицо к Тэхёну. Тот молча переводит на неё немного отчуждённый взгляд. Тогда Юнин облизывает губы, нервно прочищает горло и один раз проводит ладонью по его груди. — Ты меня ненавидишь? Тэхён молчит полминуты. — Нет, малышка, нет никакой ненависти, — когда он касается костяшками пальцев её щеки и легко улыбается, у Юнин сразу же отлегает от сердца. — Я тебя люблю. Очень люблю, — добавляет Тэхён и проводит ладонью по длинным женским волосам. Однако вот этого Юнин боялась услышать больше всего. Как он может любить её? Она ему столько боли причинила своим враньём, своими поступками, что давным-давно должна была потерять все права на его любовь. Присаживаясь на постели, она прижимает к груди стёганное одеяло, обнимает руками колени и утыкается в них лбом. — Мне так стыдно, — секунда, и комнату пронзает сдавленный, жалобный плач. — Прости меня, пожалуйста. Я… я сто раз прокручивала в голове, как всё рассказать… Как признаться. Но каждый раз мне было страшно. Страшно, что ты меня возненавидишь, что… что ты откажешься от него. Что скажешь, что он тебе не нужен. Я не знала, как с этим жить, Тэ… — Юнин сглатывает, но ком в горле никуда не уходит. Сзади слышится тихий вздох, затем матрас слегка пружинит. Тэхён разочарованно вздыхает, тоже присаживается на кровати, разводя колени немного в стороны, затем наклоняется вперёд и начинает перебирать свои пальцы, осматривая их и периодически сжимая в кулаки. Он не торопится её перебивать. Смотрит на изгиб её плеч, на волосы, скатившиеся с ключиц, и чувствует, как у него внутри опять всё сжимается – не от злости, не от страха, а от той бездонной боли, что давно сидит между ними, как третье существо. — Я не должна была скрывать… не должна была… — пытается объясниться Юнин и звонко, по сравнению с предыдущими разами, всхлипывает. Тэхён напрягает желваки под кожей лица и смотрит на неё боковым зрением. — Я понимаю, как это звучит. Как глупо, как подло. Ты имел право знать. Он твой сын, Тэхён. С самого начала был твоим. Просто… я тогда думала, что между нами всё кончено. Что я тебе больше не нужна. Что, если я скажу – всё станет только хуже. И мне казалось, что я его спасаю. Сберегаю от боли, от сложных решений. И отца, который может не захотеть его знать… — Юнин. — Тэхён называет её по имени впервые за всё время. — Посмотри на меня. Юнин медленно поворачивает голову, в глазах – океан. Обычный, человеческий океан, в котором плещется и страх, и раскаяние, и… любовь. — Я злюсь не потому, что ты испугалась. Я злюсь, потому что ты была одна. Одна всё это время. Потому что я не был рядом, когда должен был быть. — Тэхён тянется к ней, его ладони скользят по её рукам, пока не находят пальцы. — Ты справилась одна. Родила его. Воспитала. Ты сделала всё, что могла. И знаешь… я бы тоже, наверное, боялся. Может, и не поступил бы лучше. Но теперь мы оба знаем. И теперь мы не одни. — Юнин дрожит. Слёзы катятся по щекам, и она, словно девочка, просто кидается в его объятия, замуровываясь в его шею. — Мне правда очень жаль, — выдыхает Юнин. — Я думала, что не заслуживаю второй шанс… — А я думаю, ты всегда заслуживала лучшего. — Тэхён крепче обнимает её. — Нам нужно будет многое обсудить. Но не сейчас. Сейчас просто… побудь со мной. Побудь моим сейчас, ладно? — И Юнин, не отрываясь от него, только кивает. Он рядом. Он обнимает. И больше она не одна. Тишина, что устанавливается между ними, уже не кажется тяжёлой. В ней больше нет ледяной отчуждённости, только тёплая, осторожная близость. Та, что строится с нуля, почти с обломков, но всё ещё строится. Юнин глубже вдыхает аромат мужской кожи, в которой чувствует нотки чего-то родного: может быть, капельку кофе с утра, может быть, остатки его духов, а может, просто – себя. Тэхён проводит ладонью по её спине, потом слегка отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза. — Нам придётся многое навёрстывать, — произносит он. — И с тобой, и с ним. — Я знаю, — кивает Юнин. Её глаза немного опухли от слёз, но взгляд яснее, чем за последние недели. — Я хочу, чтобы ты был частью его жизни, Тэ. Я правда этого хочу. И… если ты вдруг решишь, что не готов быть со мной – я пойму. Но он – твой. Он заслуживает тебя рядом. Тэхён опирается локтем на подушку, щурится. — Эй, — касается кончиком пальца её подбородка, — прекрати говорить обо мне так, будто я в вашей жизни случайный прохожий. Я никуда не уйду, — наклоняется вперёд, касается её лба губами. — Он не просто мой сын, Юнин. Он часть нас. Он наш. Ты даже не представляешь, как это слово звучит для меня сейчас. Наш. Юнин опускает глаза. А ведь вселенная давала ей подсказки. В виде снов, которые, как оказалось по итогу, были вещими. Очень даже. Но на тот период времени она не придавала им значения. Ну, снится что-то и снится. Сколько снов, что мы видим в жизни, действительно что-то означают? Сказал бы кто ей об этом раньше, мол, доверяйте, верьте своим снам, она б посмеялась. Просто посмеялась и забыла. А по итогу что? Продолжаем идти путём пробок и ошибок, в попытке оседлать эту странную, бездушную машину под названием жизнь. — А ты не представляешь, как долго я мечтала, чтобы ты когда-нибудь сказал это вслух. — Тогда считай, что мечта сбылась, — шепчет Тэхён, не отрывая взгляда от её лица. Он снова касается её волос, проводит ладонью по затылку, притягивает ближе. — И она больше не будет мечтой. Она будет реальностью. Юнин улыбается сквозь слёзы. Сначала немного неуверенно, словно боится, что Тэхён исчезнет, стоит только моргнуть. Но он не исчезает. Он лежит рядом. Греет кожу, греет сердце, греет то, что так долго было заморожено в ней этим треклятым страхом перед всем миром. — Мне всё ещё очень страшно, — признаётся она. — Я не знаю, получится ли у нас. И не потому что я не хочу… А потому что боюсь снова всё испортить. Снова навредить тебе. Или ему. — Перестань думать, что ты можешь всё испортить. В этом доме не ты одна принимаешь решения. Если мы что-то и будем портить – то вместе. И вместе будем чинить. — Тэхён целует её руку. Юнин слабо смеётся, опуская глаза. — Звучит как семейная психотерапия. — Добро пожаловать. У нас есть подушка, одеяло и душевные травмы. Всё, как полагается. — Они смеются вместе. Улыбка появляется и в девичьих глазах тоже, впервые за долгое время. — Завтра я хочу увидеть его, — говорит Тэхён уже серьёзнее. — Отвезти в садик, забрать, неважно. Просто быть рядом. Показать, что я здесь. — Тебе не нужно ждать до завтра, — перебивает мужчину Юнин, сжимая в руках край одеяла. Тэхён вопросительно дёргает бровью. — Чимин заберёт его из садика. Примерно через час они будут дома. И мы… будем тут. Все вместе. — Все вместе, — повторяет Тэхён. — Звучит… чертовски правильно. — Он наклоняется ближе, скользит губами по девичьей щеке, ниже – к шее. Юнин замирает, глядя в сторону, но не отстраняется. — Знаешь, — шепчет Тэхён, обводя пальцем контур её бедра, — я снова тебя хочу. Юнин невольно вскидывает на него взгляд. Щёки краснеют. Уши предательски вспыхивают. — Тэхён… — Хочешь, сделаю кунни? — выдыхает Тэхён ей прямо в ухо. — У нас есть целый час, малыш. Я хочу, чтобы ты кайфанула. По-настоящему. — Тэ, я… я ещё не мылась, — бормочет Юнин и стеснительно прикрывает глаза ладонями. — Я не знаю, может, я плохо пахну. Это вообще… не очень… — Оу, — приглушённо смеётся Тэхён, после чего плавно укладывает Юнин на матрас, набрасывает на свои нагие бёдра одеяло и, опускаясь на локти, что находятся по бокам от её тела, приникает губами к её грудной ложбинке. — Во-первых, Юнин, я тебя уже всю и обтрогал, и обнюхал, и облизал. А во-вторых, вагина – не розарий. Она не может и не должна выглядеть и пахнуть как роза. — Но это… — осекается Юнин, как только Тэхён кончиком языка делает круговое движение вокруг одного из её сосков, втягивая в рот ареолу. — Это что? — Он ползком подбирается выше, чтобы его глаза оказались напротив её глаз. Юнин боязливо смотрит на него в ответ и затем бросает короткий взгляд вниз: у неё опять начинает приятно сводить живот. — Ты правда думаешь, что меня сейчас может спугнуть запах твоей кожи после секса, в постели, где мы только что трахались? — Тэхён проводит кончиком носа по её лбу и, прикрывая веки, оставляет на нём нежный поцелуй. — Юнин, я хочу быть с тобой, когда ты красивая, когда ты растрёпанная, потная, злая, грустная. И когда ты смущаешься, что, возможно, пахнешь не как персиковая пена для душа, – тоже. Юнин почти улыбается, но всё ещё слегка зажимается. — Я просто… — Она кладёт ладони на боковые стороны мужской шеи и, скрепляя там пальцы рук, притягивает Тэхёна немного ближе. — Не хочу, чтобы ты чувствовал отвращение… — Слушай меня, — резко перебивает её тот. — Между нами не будет отвращения. И не будет этой еб… дурацкой неловкости. Ни её, ни робости, ни замкнутости. Потому что мы удалим её. Удалим все эти глупые предрассудки. Потому что я хочу, чтобы ты чувствовала себя максимально комфортно рядом со мной. Не стеснялась, не боялась, не думала, чем и где у тебя что-то там пахнет. Я хочу, чтобы ты расслабилась. Чтобы знала: ты – моя. И я обожаю тебя всю. Без фильтров. — Тэхён целует её в лоб. — Так что скажи мне, малыш: хочешь, чтобы я сделал тебе хорошо? Прямо здесь. Сейчас. Без всей этой фигни в голове. Тебе просто надо кивнуть. Юнин моргает. Думает. А затем сомнительно вздыхает и коротко кивает, после чего касается кончиками пальцев мужской щеки, тянет лицо Тэхёна на себя и сдержанно целует его в губы. В её положении этот поцелуй сроден первому признанию. У неё столько лет не было близости с мужчинами, что не имеет значения, чему она научилась, когда они с Тэхёном ещё были вместе. За шесть лет разлуки она позабыла обо всём. Со всеми своими сексуальными навыками она распрощалась ещё в день их развода. Поэтому сейчас начинается новый этап её обучения. Тэхён больше не задаёт вопросов. Он улыбается – так, как умеет только он. Смотрит ей в глаза, как будто читает между строк её волнение, её стыд, её ожидание – всё, что копилось, всё, что мешало ей раньше чувствовать себя по-настоящему свободной. — Хорошая девочка, — шепчет он. И снова соединяет их губы. Тэхён почти боится спугнуть её согласие. Он хочет, чтобы Юнин сама поверила – в себя, в него, в то, что она имеет право просто лежать и получать удовольствие. Юнин же, лёжа под ним, напрягается. Тэхён чувствует это и тут же приподнимает голову. — Просто дыши, — просит её он, — я здесь. Всё хорошо. Тэхён делает это не потому, что она ему должна. Не чтобы утешить или загладить вину. И уж точно не чтобы кайфануть самому. А потому что хочет подарить ей то, чего она так долго была лишена – возможность отпустить всё и просто быть любимой. Закрывая глаза, Тэхён углубляет поцелуй и опускает правую руку вниз, находя пальцами девичью промежность. Прежде всего ему следует расслабить Юнин, а ещё лучше в достаточной мере возбудить её. Да и плюсом ко всему может выступить ещё кое-что: женский клитор – слишком чувствителен, и брать его нахрапом – не лучшее решение. Имитируя фрикции, Тэхён продолжает входить в тело Юнин и спустя пару минут к указательному пальцу добавляет средний, вместе с тем опуская губы к её левой груди и легонько прикусывая тёмный сосок, который моментально поддаётся на ласку, становясь крохотной твёрдой горошиной. Посасывая этот маленький коричневый комочек, Тэхён втягивает его в рот и переходит ко второму, пока Юнин, поддаваясь ласкам, наслаждается тем, что с ней делают. Отрываясь от девичьей груди, Тэхён принимается ползком двигаться вниз, параллельно скользя мокрыми поцелуями по другим частям женского тела: он целует Юнин в место солнечного сплетения, потом в пупок, затем задерживается на надлобковой области (прямо под пупком) и бросает на неё взгляд исподлобья. Ему важно видеть и понимать, что он всё делает правильно, и что Юнин нравится. Иначе, в чём смысл? Заканчивая подготавливать Юнин к долгому наслаждению, которое она постигнет с минуты на минуту, Тэхён ложится на живот, обхватывает ладонями её бёдра, раздвигает их в стороны и, приникая губами ко входу во влагалище, легко проводит по нему языком вверх-вниз. На этом моменте Юнин выгибается в спине и тянется руками вверх, дабы схватиться за изголовье кровати. Она чувствует, как Тэхён сосредотачивается на облизывании области передней спайки, время от времени лаская языком её набухший клитор. — Будет лучше, если ты мне скажешь, как тебе больше нравится, — сквозь какую-то фиолетовую пелену слышит Юнин голос Тэхёна и тогда, чуть склоняя голову вбок, смотрит на его лицо, находящееся между её ног. Она не совсем понимает сути вопроса, поэтому вопрошающе вскидывает брови и закусывает костяшку указательного пальца, продолжая пребывать в сладкой неге, что теплом окутывает её сердце. — Как тебе больше нравится? Когда я облизываю клитор сверху вниз и наоборот, когда делаю это по кругу, когда вывожу что-то типа символов или когда просто посасываю? Что тебе приносит больше удовольствия? — Т-тэхён, Будда, я не знаю… — лепечет она. Он с такой простотой и открытостью спрашивает о таких интимных вещах, что Юнин вмиг теряется и отворачивает от него голову. Она не может сказать ему, как ей больше нравится, потому что сама ещё не успела понять этого. — Не беда. Значит, попробуем разные варианты. Дай знать, когда поймёшь, — ухмыляется мужчина и, слегка дуя на розовый комочек нервов, снова приникает к нему губами. Юнин разом выгибается дугой и, вытягивая вверх шею, издаёт жалобный стон. Да, Тэхёну удаётся найти ту самую точку. И он это понимает, поэтому, не отрываясь от её лона, поднимает взгляд, смотрит на то, как Юнин извивается под его ласками, и гордо задирает вверх голову. Девочка, тебе нравится? Мне удалось найти то самое, особенное место твоего тела? Юнин закатывает от бешеного удовольствия глаза, опускает руки вниз, обводит пальцами запястья, соответственно, мужских рук и кладёт их ладони на свою грудь, что Тэхён воспринимает с огромной симпатией. Ты прониклась, солнышко? Отныне будешь чаще просить меня поласкать тебя там? — Тэ-э… — Юнин в прямом смысле слова сносит крышу. Ворочая головой из стороны в сторону, она тянется правой рукой к волосам Тэхёна и сжимает те пальцами, пока его умелый язык входит в её влагалище и совершает там внутри что-то невероятное. Но именно в эту секунду она осознаёт, как ей больше нравится, какой из предложенных Тэхёном вариантов действует на неё наиболее восприимчиво. — Тэ… — Юнин наощупь приподнимает его лицо за подбородок и проводит большим пальцем по его влажным губам. — Так… Когда ты делаешь это по кругу и когда… втягиваешь его в рот… я… у меня там всё так приятно сводит… — Я тебя понял, — оповещает девушку о том, что услышал её, Тэхён, и начинает лизать переднюю спайку её половых губок. Прижимая верхнюю губу к месту над клиторальным капюшоном, он принимается облизывать область вокруг самого клитора. Главное, что Тэхён усвоил за долгие годы тренировок, женщинам нравятся стабильные ласки. Поэтому, когда Юнин называет ему тот самый способ, он не изменяет ему до самого конца. Медленно, но верно приближаясь к финалу, Юнин чувствует, как до оргазма остаётся всего ничего, а потому приподнимает раздвинутые колени чуть выше, правой ладонью закрывает свой рот, чтобы снова не заорать вслух, как ей хотелось заорать полчаса назад. Тэхён не меняет ритма, продолжает в том же темпе, однако в определённый момент, когда замечает, как Юнин искажает в собственных чувствах, он плотнее смыкает её ноги, дабы усилить стимуляцию, и в последний раз целует её там. Мгновение, и из её вагины выстреливает густая белая струя, которая тотчас начинает стекать вниз по её промежности и часть которой Тэхён слизывает, дабы попробовать на вкус результаты собственных стараний. И ему нравится, хотя как такого вкуса у женской эякуляции – нет. Юнин часто дышит, вглядываясь в трещинки потолка и заставляя воздух заполнять лёгкие ровными порциями. О, Просветлённый… Это было подобно свободному падению сквозь облака – стремительное, головокружительное, лишающее опоры. Её лицо искажает гримаса экстаза, глаза плотно сомкнуты, словно защищаясь от ярчайшего света, а уголки рта сами собой растягиваются в улыбке. После этого раза Юнин никогда больше не будет противиться куннилингусу. Не зажмёт бёдра в страхе, не закусит губу, чтобы не просить. Не будет, как и просил Тэхён, мучительно думать о том, как пахнет её тело там, внизу, и какова её вагина на вкус. Потому что секунду назад Тэхён выпил её целиком и ответил без слов: его срывающееся дыхание и влажный блеск на губах – всё кричало, что ему это было нужно так же отчаянно. Он смотрит на неё, и в его глазах она видит отражение собственного безумия – его удовольствие было тканью, сплетённой из каждой её судороги, каждого сдавленного стона за эти пятнадцать минут вечности. Отбрасывая одеяло в сторону, как ненужный барьер, Тэхён вытирает губы тыльной стороной ладони и ползёт обратно, наверх. Его тело занимает пространство рядом, лицо – напротив её лица. Его дыхание сбито не от усилий, а от интенсивности чувств, вложенных в каждое прикосновение языка, в каждую секунду, прожитую в святая святых её тела. И Юнин первым делом ищет его глаза. А там – целая вселенная: и нежность, похожая на боль, и желание, граничащее с отчаянием, и смятение, и что-то новое, почти опасно решительное. Но вот только не прощение. Нет. Не здесь. Не сейчас. — Ты… — Она сглатывает, — ты же сделал это не потому, что всё нормально, да?.. Тэхён не отвечает сразу. Смотрит сначала Юнин в левый глаз, затем в правый, а после медленно облизывает свои губы, словно пробуя её остатки на вкус, и целует её в подносовой желобок. — Я сделал это, потому что хотел, — произносит он. — Потому что скучал по тебе. По твоей коже, по твоему телу. По твоим звукам. Но нет. Это не значит, что всё нормально. Юнин сглатывает. Она вроде бы и знала, но слышать об этом – всё равно больно. Она отворачивает лицо, прячась в тень подушки, однако Тэхён тут же надавливает тёплым указательным пальцем ей на щеку, возвращая её голову в прежнее положение и заставляя её встретиться взглядом с его упрямой правдой. — Не отворачивайся. Это важно. Мы не можем снова просто делать вид, будто ничего не было. Я не хочу получать от тебя только секс, Юнин. Я хочу, чтобы мы с тобой… были настоящими. Даже если сейчас… это больно. Даже если… это будет долго. Если ты готова пройти через всё со мной – я останусь. Я буду рядом. Но если ты хочешь, чтобы я просто был тут ради удовольствия… — Тэхён не договаривает. Юнин дрожит, но вдруг резко притягивает его лицо к себе. — Я не хочу делать вид. Я хочу быть с тобой. И пройти через всё… Через всё, что ты скажешь. Тэхён не улыбается. Только переваливается на свободную сторону кровати. Подушка принимает его голову рядом с её головой. Он не целует, не тянется обнять. Просто остаётся рядом. Делит пространство постели и эту невероятную тяжесть между ними. — Тогда давай начнём. С чистого листа. С правды. И они лежат в тишине, их дыхание постепенно синхронизируется. Уже не как случайные любовники, а как двое, стоящие на краю пропасти и решившие строить мост. Юнин выдерживает несколько секунд молчания. Затем поворачивает голову, её ладонь находит его грудь – не просто чтобы почувствовать биение сердца, а чтобы ощутить подъём и спад его грудной клетки, ритм жизни, который она чуть не разрушила. Пальцы её слегка дрожат. Она копит смелость, ищет в его глазах разрешение. Но находит лишь терпеливое ожидание. — Тэ… а ты простил меня?.. Тэхён не отвечает. Его взгляд уплывает в потолок – не избегая, а собирая мысли воедино. Ответ слишком сложен для простого «Да» или «Нет». Он делает глубокий вдох, будто ныряет вглубь себя. Потом переводит глаза на неё. В них – не гнев, а усталая, выстраданная честность. — Я… я стараюсь. Юнин опускает голову. Не рыдает, не заламывает руки, не драматизирует – просто вздыхает. Как цветок под тяжестью росы. Это честно. И это ранит. — Я понимаю, — шепчет она. — Это… больше, чем я надеялась услышать. — Я всё ещё злюсь. — Тэхён тянется к ней, касается её руки, подносит к своим губам, целует костяшки. — Не так, как раньше. Но где-то внутри… это сидит. Вопросы, страх, обида. Они не исчезли. Но знаешь, что точно исчезло? — риторически интересуется он. Юнин отрицательно машет головой. — Желание тебя наказывать, — отвечает Тэхён. — Оттолкнуть. Сделать тебе больно в ответ. Я больше не хочу этого. Может, это ещё не совсем прощение… Но я двигаюсь к нему. Каждый раз, когда смотрю на тебя – не как на ту, кто меня предала, а как на женщину, которая вынесла невыносимое и всё равно осталась сильной… я ближе. Серьёзно. — Тогда я подожду. Сколько надо – подожду, — улыбается Юнин. Тэхён мягко касается подушечкой пальца её губ. — Я уже почти там, Юнин. Почти. — Он наклоняется, прижимается лбом к её лбу, создавая их маленький, тёмный, дышащий мирок. — Просто… не предавай меня больше. Не вали всё на себя. Не лги. Не отталкивай. Дай мне право быть рядом – со всеми ошибками, со всей болью. Потому что несмотря ни на что… я всё ещё тебя люблю. Очень сильно. Юнин закрывает глаза. Улыбается. Две тёплые капли выскальзывают из-под ресниц и исчезают в подушке. Она томно сглатывает, позволяя этим словам омыть её изнутри, растворить хоть часть камня на душе. — Я тоже… тебя люблю. — Тогда всё будет, — заключает Тэхён. — Пусть не сразу. Пусть с ранами. Но будет. Он замолкает. Минута тянется, как резина, наполненная всем сказанным и несказанным. Юнин лежит, укрытая одеялом до подбородка, слушая, как её сердце бьётся в унисон с его сердцем. Пауза – как затишье после бури, когда мир заново обретает форму. Тогда она, набираясь смелости, вздыхает и первой нарушает тишину: — Хочешь… я покажу тебе его комнату? — спрашивает она. Тэхён поворачивает голову, ловит её взгляд. Просто смотрит. Долго. Безо всяких «зачем?», без напряжения. Молчаливое «Да», прочитанное в тёмных зрачках. И в них же – тень чего-то влажного, похожего на благодарность. — Да, — отвечает Тэхён чуть охрипшим, простуженным чувствами, голосом. — Хочу. Юнин отводит глаза, словно эта простая реплика ослепила её. Затем сбрасывает с себя одеяло, но тут же одёргивает его обратно, инстинктивно прикрывая грудь. Щеки заливает тёплая волна стыдливого румянца – абсурдного, как будто это их первая совместная ночь, а не вторая, после стольких лет. — Я… сейчас, — бормочет она, торопливо скатываясь с кровати с грацией испуганного оленёнка и натягивая пижамные штаны. Они немного мнутся по бедру, но она не поправляет. Просто хватает первую попавшуюся футболку и натягивает на себя, пряча взгляд. Только тогда поднимает глаза, чтобы проверить – не смотрит ли Тэхён. А он смотрит. Конечно смотрит. Он тоже отбрасывает одеяло, встаёт с кровати и накидывает футболку. Потом надевает боксёры, подтягивает джинсы. Юнин поправляет волосы, поднимает с пола свои носки и суетливо надевает и их. Видно, что она всё ещё немного стесняется. Не его взгляда – себя. Своей неуверенности. Внутри неё всё ещё шумит чувство вины, и даже простая футболка на голое тело кажется ей слишком интимной в такой момент. Но она собирается. Делает шаг к двери и, оборачиваясь, слегка улыбается. — Пойдём? — Это приглашение больше похоже на вопрос к самой себе. Готова ли она открыть ему эту дверь? В прямом и переносном смысле. Тэхён кивает и подходит ближе, проводит пальцами по её спине, как бы говоря: я рядом. Юнин открывает дверь спальни, и они вместе выходят в коридор. Тот самый, по которому Тэхён когда-то проходил, уходя. А теперь – идёт, чтобы остаться. Они идут по коридору медленно, неспешно. Лампа на кухне горит жёлтым мягким светом, слегка подсвечивая их фигуры. В этой тишине слышно, как часы в гостиной отсчитывают секунды. Юнин останавливается у одной из дверей – третьей по счёту от её спальни, делает глубокий вдох и берётся за ручку. — Это здесь, — говорит она, боясь потревожить воздух. Щёлкает замок. Дверь плавно открывается, впуская запах детства: восковых карандашей, плюшевого слона и чего-то беззащитно-сладкого. Комната Тэквона дышит жизнью. Небольшая, уютная. У стены – маленькая кровать с бортиками, укрытая пёстрым одеялом, где оранжевые тираннозавры гоняются за зелёными трицератопсами. На подушке, словно капитан, восседает плюшевый слон с благородно вытертым до блеска носом – ветеран тысячи объятий. Напротив – детский столик с простыми пластмассовыми стульями, на нём разбросаны карандаши и бумага. Один рисунок вырвался из общей стопки и сполз на пол: нечто вроде человека с безумно длинными руками и подпись «Папа» под корявым силуэтом. У стены – белый комод, на котором стоит ночник в форме облака, стопка книжек с закладками и коробка конструктора. На полках – машинки, кубики, мягкие игрушки. Возле окна – зелёный коврик с дорогами и домиками, на нём стоит парковка из Lego и пожарная машина. Атмосфера витает тёплая, сладкая – мир, где драконы добрые, а папа может достать до неба. Тэхён молча заходит внутрь. Осматривается. Его лицо меняется: сначала лёгкое удивление, потом – осознание, медленно заползающее в черты. Он поворачивается к Юнин, всё ещё стоящей на пороге. — Ты ведь тогда… — начинает он. — Когда я был здесь в последний раз. Комната была закрыта. Юнин опускает взгляд. — Я всё прибрала, — признаётся она. — Игрушки, одежду, даже рисунки с холодильника сняла. Дверь держала закрытой. Я… не хотела, чтобы ты что-то понял. Тэхён хмурится, но не злится. Просто переваривает это. Затем подходит к полке и берёт в руки кубик с буквой «ㄷ». Потом – поворачивает голову и берёт плюшевого слона с кровати. — Он спит с ним? — спрашивает Тэхён, разглядывая игрушку. Юнин улыбается, и в этой улыбке вспыхивает нежность давней памяти. — С рождения. Это была первая игрушка, которую я купила, когда узнала, что жду его. Тогда у меня не было денег даже на УЗИ… Но я увидела этого слона на уценке и подумала: он точно будет с нами. Мы дали ему имя Ёнён. Это она. Тэхён гладит ткань плюша пальцами. Плюш уже местами вытерт, у уха виден маленький шов. Он оборачивается к Юнин. — А этот рисунок? — указывает на валяющийся на полу лист. — Это он рисовал нас. Несколько дней назад. Там… ты с руками, как у супергероя, — смущённо усмехается Юнин. — Потому что он говорит, что папа сможет достать даже до звёзд. Тэхён сглатывает. Молчит. Садится на край маленькой кровати, точно боясь сломать её своим весом, и смотрит по сторонам – на игрушки, стены, лампу, ковёр, стол. Комната перестаёт быть просто комнатой. Она становится доказательством времени, которое все эти годы текло без него. — Всё это время… всё это было. Тут. В этой квартире. А я ничего не знал. Даже не подозревал. — Прости, — говорит Юнин, оставаясь у двери. — Я не горжусь этим. Тэхён остаётся сидеть. Потом кивает – не ей, не себе. Просто принимает факт. Груз. Как принимают непогоду. — Он… счастлив? — спрашивает Тэхён, глядя на пожарную машину, застывшую с поднятой лестницей. — Думаю, да, — отвечает Юнин и подходит ближе, чтобы сесть рядом на пол у мужских ног. — Мы с Чимином старались. Очень. Тэхён смотрит на ночник-облако. Его силуэт отбрасывает мягкую тень на потолок. Комната больше не кажется маленькой – она кажется новой вселенной, частью которой он теперь обязан стать. И уже не как турист. Юнин проводит рукой по ковру, потом опирается на ладони, всё ещё сидя у ног Тэхёна. Её взгляд скользит по комнате, по игрушкам, по выбившимся карандашам, по стопке пижам у шкафа. — Я не знаю, как бы справилась без Чимина, — шёпотом произносит она. — Он взял на себя так много… Иногда мне казалось, что он сам стал Тэквону и братом, и отцом, и лучшим другом. Тэхён опускает глаза, задерживает взгляд на её лице. Молчит, слушает. Юнин облизывает губы. — Он с первых дней был рядом, — продолжает Юнин. Голос её теплеет от благодарности. — Я ведь… даже не знала, что делаю. Я паниковала, плакала по ночам, не знала, чем кормить, когда укладывать, как вообще… быть мамой. А Чимин просто был. Без вопросов. Без упрёков. Он… ни разу не сказал, что это не его проблема. А когда я спросила, не жалеет ли он, что втянулся во всё это, он посмеялся и сказал: «Тэквон – лучшее, что с нами случалось». Тэхён в ответ с уважением кивает. — Он всегда был хорошим братом, — замечает он. — Но я и представить не мог, насколько. — Он всё ещё иногда орёт, что ему нужно личное пространство, но потом идёт и забирает Тэквона из садика раньше, чем я успею попросить. Тэхён по-доброму усмехается. В комнате на секунду становится легче. Но только на секунду – за ней всё равно тянется тень тех лет, в которых его не было. В которые его даже не посчитали нужным пригласить. — Надеюсь, он не убьёт меня, — вздыхает Тэхён. — Хотя бы не сразу. — Убьёт. Но потом простит, — отзывается Юнин. — Он же тоже всегда хотел, чтобы ты узнал. Много раз подталкивал меня. Говорил, мол, расскажи. Просто… боялся, что я сломаюсь, если ты не захочешь быть рядом. — А теперь ты не сломаешься? — Тэхён протягивает руку и касается её плеча. Юнин смотрит ему в глаза. — Теперь у меня есть на кого опереться, — говорит она. И в этой фразе – не только признание, но и просьба. И напоминание. Тэхён сжимает её плечо. Он не отведёт руку, пока она сама не скажет, что готова. — Знаешь, — беззвучно усмехается он, глядя на полку с книгами и фигурками роботов, — я раньше не представлял, как будет выглядеть детская комната моего сына. А теперь… она такая тёплая. Уютная. Живая. Прям как вы оба. Юнин сминает ткань своих штанов на коленях, бросает взгляд в сторону кроватки, на которой разбросаны плюшевые игрушки. — Мы старались. Я много всего читала. Хотела, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Чтобы у него было своё место. Даже если у нас тогда не было денег или сил… хотя бы пространство должно было быть его. Тэхён встаёт и подходит к стене, где висит детский рисунок – каракули с подписями, где криво, но старательно выведено: «Мама + Чимин + Тэквон = семья». Щурится, вглядывается. — А можно… я оставлю здесь кое-что от себя? — вдруг спрашивает Тэхён. Юнин моргает, удивлённая. — Что? — Ну, не прямо сейчас. Но, может, потом. Фотографию. Или… кораблик. Или, не знаю, книгу, которую мы вместе будем читать. Юнин добродушно улыбается. — Конечно можно. Это теперь и твоя комната тоже. Он будет счастлив. Я знаю. — Тэхён склоняет голову, оставаясь у стены. Его взгляд теплеет, как будто он действительно начал верить в то, что сможет стать частью этой жизни. Этой семьи. — Ты ведь знала, — произносит он, глядя на рисунок. — Что когда-нибудь я всё-таки приду. — Я… надеялась. Не знала. Просто… верила. Мечтала. Тэхён разворачивается, подходит ближе, опускается рядом на корточки и едва слышно говорит: — Мечты тоже имеют вес. Особенно такие. Юнин не отвечает – только тянется к нему, и в этот раз не для секса, не для примирения тел, а просто чтобы обнять. Крепко. Настояще. С благодарностью. Так они и сидят – среди игрушек, рисунков, коробок с пазлами и какой-то новой, ещё непривычной, но всё более осязаемой надежды. И вдруг – Тэхёна словно током прошибает. Час. Он вспоминает, как Юнин где-то час назад сказала, что Чимин вот-вот заберёт Тэквона из садика, и что они скоро будут дома. Тогда Тэхён сглатывает, Час… прошёл? Мышцы живота непроизвольно сжимаются. Сердцебиение ускоряется. Не от страха, нет – от паники. Волнения. Предвкушения, которое пугает до судорог. Он хочет его. Сына. Больше всего на свете. Но он же… вообще не знает, как. Что сказать? Как смотреть? Можно ли обнять? Или это будет слишком? А если он скажет что-то не то? Вдруг Тэквон испугается? Замкнётся? Тэхён никогда не был отцом. Чёрт, он даже не был няней. Максимум – Сокджин пару раз поручал ему присмотреть за Йерин, пока они с Исыль ужинали в ресторане. Но это было по принципу «Вручи мелкой айпад – и через два часа верни ребёнка». А тут… Это его сын. Его. И Юнин. И он вот-вот войдёт в эту дверь. Тэхён непроизвольно напрягает плечи. Заметно оборачивается на Юнин, которая минуту назад встала и начала перебирать какие-то мелкие рисунки сына на столе. В её пальцах – лист с неуклюже нарисованной машинкой и фигуркой с кудряшками и табличкой «Папа». Он делает шаг к ней. — Слушай… он же скоро будет, ну… дома? Юнин поднимает взгляд. Лёгкое облачко удивления в глазах растворяется в понимающем кивке. — Да, они должны быть минут через десять. Ты… ты хочешь, чтобы я… — Нет, не уходи. — Тэхён поспешно хватает её за локоть, потом смущённо поправляется. — Я просто… Я вообще не знаю, как… как себя вести. Что говорить. Что не говорить. Он ведь… ребёнок. Он маленький. — Почти пять лет, — мягко поправляет его Юнин, подходя ближе. Тэхён нервно усмехается. — Это почти целая цивилизация, понимаешь? Пять лет – и он уже всё знает. А я… я ничего не знаю. — Он опускается на край детской кроватки, руки сплетаются в замок. — Я боюсь. Не того, что он скажет. А того, что я скажу что-нибудь… не то. Что испорчу всё сразу. Юнин садится рядом, аккуратно кладёт ладонь на его колено – островок тепла в океане паники. — Ты не испортишь. Потому что ты не чужой. Ты – его отец. Даже если пока он этого не осознаёт до конца – он это чувствует кожей. И ты ему нужен. Тэхён поворачивает к ней лицо. — Но как? Что мне сказать ему? — Просто будь собой, — нежно улыбается Юнин. — Не надо ничего сложного. Скажи, что рад его видеть. Что соскучился. Что тебе приятно быть здесь. Если хочешь – спроси, как прошёл день. Предложи поиграть. Тэхён впивается взглядом в её лицо, стараясь впитать каждую подсказку, как утопающий – соломинку. — Он правда… примет меня? — Он уже принял, Тэ. В своём сердце. Он просто ждёт, когда ты ответишь ему тем же. В тишине комнаты, среди плюшевых игрушек и рисунков, вдруг раздаётся щелчок замка. Потом – характерный скрип входной двери. Секунда – и в квартиру врывается жизнь. — Маа-ам! Я как супермен прыгал! — врывается звонкий голосок Тэквона из прихожей. — Правда, Чимин? Скажи, что я не вру! — Ты не врёшь, — весело откликается Чимин, стягивая с ног обувь. — Ты вообще чуть не взлетел. Я еле тебя поймал, супергерой ты мой. Звук снимаемых кроссовок, шарканье детских ножек, весёлый топот. Юнин напрягается, поднимает взгляд на Тэхёна. В его глазах – отражение человека на краю пропасти, слышащего гул приближающегося поезда судьбы. Без пути назад. Тогда Юнин протягивает ему руку. — Пошли. Тэхён в секунду сжимает её пальцы. Сильно, так, будто именно это прикосновение даёт ему силу. Они выходят в коридор – одетые поспешно и немного неловко. На полпути Тэхён замедляется, но Юнин тянет его дальше. У двери их встречает весь шквал энергии почти пятилетнего урагана по имени Тэквон. — Мама! — он замечает её первой и сразу бросается вперёд, в объятия, крепко вцепляясь в её бёдра руками. — Мы купили сок! Я сам выбрал! Малиновый! Юнин наклоняется, обнимает сына. Сердце бьётся в висках. Она краем глаза замечает Чимина – тот как вкопанный стоит в проходе, не шевелится. Взгляд цепляется за Тэхёна, и в нём одновременно и удивление, и настороженность, и молчаливая вспышка: ты пришёл? Вот так? Но Чимин ничего не говорит. Просто молчит. И тут Тэквон поворачивает голову. Замечает его. Мужчину, стоящего за спиной матери. Высокого, с прижатой челюстью, красивого и немного растерянного. Тишина в коридоре замирает. Глаза ребёнка расширяются, впитывая в себя* * *
Тэквон, склонившись над своим ящиком с игрушками, как маленький археолог над сокровищницей, достаёт одну фигурку за другой. Пластик поскрипывает, пыль веков (а на самом деле – месяцев) вспыхивает в лучах заходящего солнца. Он радостно объясняет Тэхёну, кто есть кто: — Вот этот – Тираннозавр. Он злой, но у него добрые глаза. — Мальчик подносит фигурку к лицу Тэхёна, и тот видит крошечные пластиковые зрачки, в которых почему-то и правда читается что-то незлобивое. — А вот этот – это робот, он может драться с любым динозавром. Смотри, вот так! — с детским визгом, похожим на щебет взволнованной птички, он сталкивает их лбами. Тэхён, сидя на полу напротив, счастливо улыбается. Его глаза, обычно такие настороженные, сейчас светятся мягким золотом заката. — Понял. Этот, значит, главный. А робот – его телохранитель? — Нет, пап, он его злейший враг! Они не дружат! Юнин наблюдает за ними с дивана, подперев щёку рукой. Её локоть утопает в мягкости подушки. В её взгляде – всё: и смущение, и нежность, и страх, и умиротворение. Комок в горле медленно рассасывается. Она впервые за долгое время позволяет себе просто смотреть. Просто быть. А вот Чимин сидит на кресле сбоку, отгороженный невидимой стеной. Он как будто даже не смотрит на происходящее – взгляд его устремлён в сторону телевизора, который никто не включает. На лбу морщина, губы поджаты. Внутри его колбасит сильнее, чем он хотел бы признать. Не то чтобы он сомневался в том, что всё правильно. Тэквон должен быть с отцом. Но… раньше Тэквон был только его. Раньше он приходил к нему по ночам, если просыпался от кошмаров. Раньше Чимин учил его кататься на велосипеде, лепил с ним снеговиков, показывал, как правильно есть мороженое, чтобы то не растекалось по руке. А теперь… теперь его внимание, его смех, его восторг – всё обращено к другому. К тому, кто вдруг стал «папой» не только по крови, но и по факту. Эта мысль – как песок в ботинке, – мелкий, но невыносимо раздражающий. — Чим, — негромко, как шелест листа, зовёт брата Юнин. Тот моргает, словно его выдернули из глубокого, тёмного колодца воспоминаний. Переводит взгляд, и в его глазах на миг мелькает растерянность, быстро сменяющаяся привычной сдержанностью. — Всё нормально, — хрипло отвечает он. — Просто… наблюдаю. Юнин кивает. Она всё понимает. И Чимин знает, что она понимает. — У тебя всегда будет место в его жизни. Ты же это знаешь, да? — Да, — коротко бросает старший, по-мужски, не глядя. — Но это всё равно… немного больно. На полу Тэквон, не слыша взрослых токов напряжения, протягивает Тэхёну ярко-жёлтую машинку: — Это Бамблби. Он добрый. Хочешь быть его другом? — спрашивает мальчик. Тэхён берёт машинку в руку. — Конечно, хочу. Знаешь, у меня никогда не было друга-трансформера. — Теперь есть, — гордо говорит Тэквон, и Чимин выдыхает. Да. Теперь есть. Тем временем Тэквон сосредоточенно крутит в руках фигурку трансформера, а потом, не глядя, бросает: — А ты знаешь, как он превращается в машину? — Нет, — честно признаётся Тэхён. — Покажешь мне? — Угу, только смотри внимательно, это сложно, — важно кивает Тэквон, и его маленький мир сужается до пластикового механизма. Его маленькие, удивительно ловкие пальцы с лёгкостью справляются с магией трансформации – робот складка за складкой превращается в машину. Тэхён не сводит с него глаз. Он не просто смотрит – он впитывает. Как Тэквон шевелит губами, беззвучно комментируя свои действия. Как морщит нос, когда что-то не поддаётся сразу, создавая забавные складочки у переносицы. Как хмурится, но не сдаётся, упрямо борясь с капризной деталью. Каждое его движение – как откровение. Как живое, дышащее доказательство того, что он есть. Что он настоящий. И что он его. — Всё! — объявляет Тэквон, протягивая получившуюся машинку. — Теперь он может ехать! — Ва-у, — широко улыбается Тэхён, и в этой улыбке – вся его новая, только что родившаяся радость, — ты серьёзно крут. Ты сам научился? — Нет. Чимин меня научил, — отвечает мальчик и оборачивается к тому. — Правда, Чимин? Чимин нехотя поднимает взгляд. Его глаза встречаются с ожидающим взглядом племянника. — Правда. Он талантливый у нас. — Как и ты, — добавляет Юнин. Её слова – как маленький лучик, пробивающийся к нему. Чимин пожимает плечами, отводя взгляд, будто разглядывая узор на обоях. Тэхён смотрит на Пака и, впервые за долгое время, не чувствует ни привычного раздражения, ни тлеющей угрозы. Только чистое, почти физическое уважение. Чимин ведь был здесь. Он ловил Тэквона, когда тот падал с велосипеда. Он вытирал его слёзы и лечил ссадины. Он читал ему сказки на ночь. Он воспитывал его сына, когда сам Тэхён даже не подозревал о его существовании. Как можно злиться на это? Как можно не склонить голову перед этой ежедневной жертвой? — Спасибо, — неожиданно произносит он. Слова вырываются сами, обгоняя мысли. Чимин резко поднимает брови, словно получил лёгкий удар током. Его взгляд становится острым, изучающим. — За что? — За то, что был с ним. С ней. Всё это время. Пауза. Чимин разглядывает Тэхёна, потом коротко кивает. — Главное, не облажайся теперь. Тэхён только усмехается в горьковато-принятой улыбке. Он заслужил это. Он знает. Эта колкость – малая плата. — Постараюсь. Тэквон тем временем достаёт из ящика другую игрушку и кладёт её Тэхёну на колено. — А это я. Тэхён удивлённо смотрит на игрушку – это фигурка какого-то героя в красной броне с золотыми вставками. Мальчик с серьёзным видом поясняет: — Я всегда – этот. Он всех спасает. Он храбрый. — Ну, тогда и я буду за него, — говорит Тэхён, — я тоже хочу быть храбрым. Тэквон хитро улыбается. — А храбрые могут обниматься? — Конечно. — И Тэхён без колебаний раскрывает руки и прижимает мальчика к себе. Юнин на диване прикрывает глаза, чтобы не заплакать снова. Чимин отводит взгляд. А Тэхён думает: «Вот оно. То, чего мне не хватало всю жизнь. Вот зачем я должен был остаться. Вот почему я должен быть здесь. Вот мой воздух, моя земля, мой смысл». И в его голове впервые за много дней становится по-настоящему тихо. Тэквон же, устроившись на коленях у Тэхёна, как в самом надёжном гнезде, начинает водить пальцем по фактуре его футболки, изучая рисунок швов. — А у тебя есть суперспособность? Тэхён улыбается, поправляя кудряшку на лбу мальчика. — Конечно. Я умею любить тебя больше всех на свете. Тэквон смущённо хихикает. — А ещё я умею строить дома, — добавляет Тэхён. — Так что мы можем построить тебе настоящий замок. Только твой. С тайными проходами и комнатой с конфетами. — И со шкафом, в котором можно спрятаться, если страшно? — Тэквон сразу поднимает голову, его глаза расширяются, загораясь огоньками вдохновения при идее обзавестись собственным, волшебным убежищем. — Обязательно. Даже с фонариком внутри. Юнин смотрит на них – и в горле снова встаёт ком. Не от боли, не от вины. А от переполняющего чувства: это происходит. Вот он, момент, о котором она мечтала ночами на протяжении пяти лет. Мальчик на руках у отца, а не воспоминание, не мечта в её голове. Тэквон вдруг поворачивает голову к ней. — Мам! А мы можем нарисовать план замка? Юнин моргает, возвращаясь в реальность. — Конечно, солнышко. У нас же есть фломастеры и ватман. — Круто! — Тэквон вскакивает с коленей Тэхёна и бежит в свою комнату за материалами. Оставаясь на секунду вдвоём, Тэхён и Юнин смотрят друг на друга через пространство комнаты, залитое теперь апельсиновым светом заката. Между ними висит множество несказанных слов – извинений, обещаний, вопросов, страхов. Но сейчас всё это молчит. Потому что этот миг – тихий, наполненный отзвуками детского смеха и грохотом ищущего фломастеры Тэквона – самый правильный. Момент, в котором их разрозненное «я» начинает сплетаться в общее, хрупкое пока ещё, «мы». Чимин тоже всё это видит. Он видит их взгляд, полный немого диалога. И хотя он до сих пор ощущает внутри странное щемящее чувство – словно кто-то осторожно, но неумолимо отрывает от него кусочек самого сокровенного, он всё же встаёт с кресла. Подходит к Юнин, и его тень ложится на неё. — Он не просто справляется. Он старается. — Я знаю. Спасибо, Чим, — слабо улыбается Юнин. Чимин делает шаг в сторону Тэхёна. И произносит то, что раньше далось бы ему с боем: — Если будешь косячить – я тебя лично из окна выброшу. Но… попробуй не облажаться. Ему нужна семья. Тэхён встаёт с пола, смотрит Чимину прямо в глаза. — Я не уйду. Ни от него, ни от неё. Мужчины стоят друг напротив друга, разделённые метром воздуха, наполненного историей, болью и зарождающимся хрупким пониманием. А потом – лёгкий, едва заметный кивок Чимина. Не дружеский. Не тёплый. Но уважительный. Признание границ. Принятие факта. — Ну и отлично, — говорит Чимин и проходит мимо Тэхёна, направляясь в коридор. — А я пойду. Вам троим явно есть, что наверстать. — Он уходит, оставляя их с Юнин одних. В детской слышен грохот – это Тэквон высыпал фломастеры на пол. Юнин идёт туда, а Тэхён ещё секунду стоит в гостиной, оглядывая пространство – как будто впитывая новую реальность. Он больше не наблюдатель. Он часть. И он идёт следом. Тэхён заходит в комнату сразу за Юнин. На полу уже сидит Тэквон – в ярко-синей футболке, словно вырезанной из кусочка неба, шортах, с блеском в глазах и ватманом, который почти с него ростом. Перед ним рассыпаны фломастеры, несколько уже без колпачков, один он даже умудрился запихнуть себе за ухо, как будто это строительный карандаш. — Так, — важно объявляет мальчик, поднимая голову. — Вот тут будет вход. Смотри, пап, вот такой вот, с двумя дверями! Как в мультике, которые бах-бах – и открываются. — Его рука изображает распахивающиеся створки. Тэхён присаживается рядом, подтягивая к себе угол ватмана. — А башня где будет? Замок без башни – это же просто дом с понтами. — Ага! — машет рукой Тэквон. — Башня вот тут! А сверху – флаг! С динозавром! Потому что у нас с мамой любимые динозавры. — Это правда, — Юнин садится рядом, подбирая под себя ноги, и тщательно выбирает фломастер – ярко-зелёный, цвет сочной травы. — Но у тебя был ещё период, когда ты любил акул. — Это был прошлый год, — важно заявляет ребёнок, отмахиваясь от детства, которое уже кажется ему глубокой древностью, и начинает яростно закрашивать контур башни синим цветом. Тэхён берёт чёрный фломастер – инструмент архитектора. — Давайте сделаем внутри замка комнату с мягким полом. Чтобы можно было прыгать и падать. Мягкий – это главное, — предлагает он и намечает на ватмане большой овал. — И батут! — кивает Тэквон. — И полку для плюшевых игрушек, — добавляет Юнин, и её зелёный фломастер рисует изящную полочку вдоль стены их воображаемой мягкой комнаты. — Чтобы всем мишкам и динозаврам было где жить. — И холодильник с йогуртами, — мечтательно произносит Тэквон, его язык слегка высовывается от усердия, когда он прорисовывает зубцы на башне. Они смеются. Все трое. И чем дольше они сидят, тем естественнее это ощущается – как будто так и должно было быть. Не важно, сколько времени упущено. Важно, что сейчас, в этот самый вечер, залитый тёплым светом настольной лампы, они вместе сидят на полу – отец, мать, сын – и рисуют замок: с флагом-динозавром, холодильником, набитым йогуртами, комнатой для плюшевых обитателей и папой, который умеет превращать линии на бумаге в стены под небом. В какой-то момент Тэхён ловит взгляд Юнин, переведённый с ватмана на него. Тихий, тёплый, как летний вечер за окном, полный нежности и чего-то ещё – благодарности, надежды, усталости от долгой разлуки и радости от этого неловкого воссоединения. Он улыбается, слегка касаясь её колена. — Тэквон, — вдруг зовёт мальчика Тэхён, — а давай построим настоящий макет? Я принесу материалы. Из картона, клея. Сделаем башню и вход. Настоящий проект. — Правда? Как взрослые? — В голосе малыша – благоговейный трепет перед возможностью прикоснуться к миру больших, настоящих дел. — Ну, почти. Только вместо строителей – ты, я и мама. Тэквон поворачивается к Юнин. — Мам, ты будешь главной по флагу! Чтобы он был самый красивый! И чтобы динозавр был страшный-престрашный! — Считай, уже рисую, — отвечает сыну Юнин, и все трое снова склоняются над ватманом. Тихий вечер. Три человека. Один замок. И слишком много света в маленькой комнате, чтобы это действо можно было назвать просто рисованием. Ватман уже пестрит всеми цветами радуги: синяя башня, зелёный флаг с динозавром, красный батут, жёлтый холодильник. На нём то ли замок, то ли крепость, то ли архитектурный ген-план, созданный в соавторстве пятилетним мечтателем, его мамой и отцом с дипломом строителя. Тэквон старательно рисует окна «для солнышка, чтобы оно заходило в гости», Юнин возится с деталями флага, а Тэхён вырисовывает лестницу, которая, по авторитетному заявлению Тэквона, должна «взлетать прямо до неба». И вдруг – звонок. Резкий, глухой, уверенный звук с вибрацией, разрывающий тихую симфонию вечера, как нож ткань. Он исходит из кармана Тэхёна. Тот морщит лоб, на его лицо, только что расслабленное и улыбчивое, мгновенно наползает тень. Он ловит взгляд Юнин – в нём извинение, досада, необходимость. Коротко кивает, словно говоря: «Прости, я должен». Встаёт, разворачивается. Он выходит в полумрак коридора, и щелчок поднятой трубки звучит громко во внезапной тишине комнаты. — Да, я слушаю. — Пауза. Голос на том конце – деловой, срочный. Тэхён хмурит брови. — Что значит, подрядчик не вышел на связь? Мы же договаривались на восемь… Ладно, я выезжаю. — Он отключается и с лёгким вздохом возвращается в комнату. Юнин сразу всё понимает по его лицу. — Малыш, мне нужно ненадолго уехать. — Тэхён опускается на одно колено рядом с сыном. — Работа. Но я скоро приеду, ладно? — А ты вернёшься? — Тэквон смотрит на отца снизу вверх, с напряжённой серьёзностью. — Обязательно, — улыбается Тэхён. — Я же обещал. Юнин встаёт, протягивает сыну руку. — Пойдём, проводим папу. Они выходят в коридор втроём – маленькая процессия. Юнин машинально поправляет волосы, бросает быстрый взгляд на часы – почти вечер. Тэквон держит её за пальцы, а в другой руке – плюшевый динозавр. Он будто не хочет отпускать папу без охраны. Пока Тэхён натягивает куртку, застёгивая её на ходу, Юнин и Тэквон стоят рядом, наблюдая за каждым его движением. Тэквон прижимает к груди свою плюшевую игрушку, словно собирается отдать её папе в дорогу, но потом всё-таки передумывает. Он не говорит ничего, просто смотрит с каким-то не по-детски взрослым пониманием. Тэхён присаживается, чтобы надеть кроссовки. Юнин невольно улыбается, глядя, как он одной рукой ловко поправляет шнуровку, другой придерживает равновесие. Всё в нём – словно вернулось в её дом, в её жизнь, но… Ещё ни слова не было сказано про «мы», про то, что это снова навсегда. В этом и тревога, и надежда. Тэхён поднимается, отряхивает штаны от несуществующей пыли. Он уже почти у двери. — Ну что, — говорит Тэхён, глядя на Юнин, — не скучайте. Юнин кивает и уже в следующую секунду делает шаг ближе. Хочет… просто коротко поцеловать Тэхёна на прощание. Легко. Как напоминание о том, что он теперь может возвращаться. Но… а не рано ли? И вот – Юнин останавливается прямо перед ним. Губы приоткрываются, она смотрит на него снизу вверх. Тянется, почти по инерции, почти дотрагивается губами до его щеки… но за мгновение до поцелуя резко отдёргивается. В голове щёлкает: нет, ещё слишком рано. Она виновата. Это он должен решать, насколько близко они теперь могут быть. Тэхён же щурится в ответ, молча перехватывая её запястье. И прежде чем Юнин успевает что-то ответить, он сам тянется к её губам и целует. Так, чтобы она запомнила. Чтобы знала: он здесь. Он возвращается. И границы их мира он определяет сам. — Мы не торопимся. Мы просто начинаем сначала, — с улыбкой говорит Тэхён. Юнин слабо улыбается в ответ. Затем Тэхён бросает взгляд на Тэквона. — Присмотри за мамой, ладно? — Ладно, — серьёзно, как солдат, получивший приказ, кидает мальчик. И Тэхён, отпуская запястье Юнин, машет малышу на прощание – широкий, открытый жест. Затем поворачивается, открывает дверь. Холодковатая струя вечернего воздуха врывается в коридор. Он выходит, и дверь закрывается за ним с негромким, но окончательным щелчком. Их остаётся двое. За дверью – шаги по лестнице, затихающие, уносящие Тэхёна обратно в мир обязательств и бетона. А в маленькой комнате остался ватман – пёстрый островок их общего будущего, где сияет башня, взлетает лестница к облакам и маячит холодильник с йогуртами. На полу валяются фломастеры без колпачков, синий всё ещё торчит за ухом у Тэквона. Воздух напоен запахами пластика, бумаги и лёгким, неуловимым шлейфом мужского одеколона. Юнин берёт сына за руку, чувствуя тепло его маленькой ладошки. Она не скучает. Пока. Она ждёт. Ждёт, зная, что обещанный макет замка – это не просто картон и клей. Это первый камень. А щелчок закрывшейся двери – не конец вечера, а лишь запятая в предложении, которое они начали писать вместе – неуклюже, ярко, с йогуртами и динозаврами, но уже не стирая ни строчки. Настоящее, хрупкое и такое долгожданное. И оно пахнет красками, детством и обещанием возвращения.
Примечания:
/отбечено
