Ангельская кровь

      Есть такое утро, которое не начинается. Время движется, а ты – нет. Ты вроде проснулась, даже встала с постели. Даже включила плиту, синим язычком лизнув конфорку, налила воду в кастрюлю и с тупым звоном размешиваешь в ней манку. А внутри всё ещё пятница. Всё ещё те холодные, пахнущие пудрой и чужим потом стены в гримёрке. И как бы ты ни мешала эту кашу – ни один оборот ложки не вымешивает из груди боль.       Бывает такой тип одиночества, который глух, как бетонная стена. Непроницаемый. Ни стук, ни крик, ни любовь другого человека – нежная, как луч солнца в марте – не отдаются эхом. Потому что ты уже не слышишь. Уши заложило пеплом. Потому что ты сама – стена. Высокая, серая. Холодная, неживая. В это утро не хочется быть. Быть – это дышать, а дышать больно. Не хочется себя. Своё отражение – чужое лицо. Ни зеркала, – оно лжёт пустотой. Ни мыслей – мысли – острые осколки. Особенно мыслей. Когда рядом есть Ким Тэхён – ты кто-то. Солнце на его орбите. Когда его нет – ты – пустое место, заброшенная комната, которой даже пыль не касается. Она оседает на мебели, минуя тебя.       Юнин стоит у плиты, держа в одной руке кастрюлю за тонкую ручку, в другой – ложку. Белая пластмасса, потёртая временем. Она медленно мешает молочную кашу. Манка пузырится, поднимается к краям, шипит пеной, оседает, капает обратно, а Юнин не замечает. Не отводит взгляда от одной и той же точки на кухонной стене. Тэквон сидит за столом за её спиной. Маленькая футболка с динозавром, лопатка с варёным яйцом на тарелке, кружка с апельсиновым соком – ярким пятном в сером утре. Он жуёт аккуратно, как учили, болтает ножками под стулом. Периодически поднимает взгляд на маму.       Но мама как будто не здесь.        Её тело – манекен на кухне. Юнин бледна, как бумага, глаза сухие. Не заплаканные – просто такие, как у людей, которые исчерпали соль и больше не знают, зачем плакать. Слёзы высохли у источника. Вчерашняя футболка, тонкий домашний халат, сползший с плеча. Волосы не уложены, тёмно-светлая грива, спадающая на спину. Она молчит. И в этой тишине слышно, как кастрюля тихонько булькает последними пузырями, как Тэквон пьёт сок и как время… уходит. Песок сквозь пальцы, которого не ощутить. В голове Юнин крутится одно и то же, навязчивый диск: «Я не нужна. Ни ему. Он отвернулся. Ни Ыну. Он ушёл. Ни себе. Я – призрак. Если исчезну, никто и не заметит. Пыль осядет – и всё».       — Мам, а можно я потом мультики посмотрю? — негромко, сквозь крошки хлеба, спрашивает мать Тэквон, дожёвывая хлебец с маслом. Юнин не отвечает. Звук разбивается о стену её молчания. Ребёнок ждёт. Надежда теплится в глазах. Смотрит на неё, как всегда – внимательно, с привычной детской уверенностью, что мама всё слышит, всё решит, всё разрешит. Молчание. Он пробует снова: — Мам?.. Слышишь? — Юнин по-прежнему мешает кашу. Бездумно. Один круг. Второй. Взор всё там же – в стене. Внутри неё – ни одного отклика. Как будто тело осталось, а душа всё ещё стоит в том чёртовом коридоре после гримёрки. В ледяном сквозняке его ухода. Где он даже не обернулся. Последний взгляд – нож в спину.       Когда рядом с ним я кто-то. Когда его нет – я никто.       Глупо. Жалко. Но это правда. Голая, режущая. Юнин тысячу раз пыталась объяснить себе, что её личность – не его отражение. Что она – самодостаточная, сильная, может выстоять, справиться. Но всё это – ложь. С ним она – как будто настоящая. Словно мир выстраивается вокруг неё. Как будто всё, что она делает, приобретает смысл, краски. Готовит завтрак – не просто еда, а забота. Работает – не просто бумажки, а вклад в общее дело. Живёт – не просто существует, а нужна. Ему. Без него всё это… обнуляется. Она просто варит кашу. Просто держит ложку. Просто стоит в квартире, где слишком тихо. Без него я – как комната после съезда. Вроде целая, но пустая. Без мебели, без тепла, без света. Только стены и пыль. Юнин машинально мешает манку. И не замечает, что каша давно готова – загустела, прилипла ко дну, а конфорка давно щёлкнула, погасла.       Щелчок. Тонкий, как сломанная спичка. Сначала едва уловимый. Потом ещё один. Плавно поворачивается ручка входной двери. Глухой звук, потом приглушённые голоса, шаги – один лёгкий, один тяжёлый. Они как будто из другого мира: из мира, где люди разговаривают, живут, что-то делают. Из мира цвета и звука. Из мира, который сейчас кажется Юнин недоступным, как витрина за стеклом. На кухне всё то же: Юнин у плиты, Тэквон за столом, ложка в кружке с соком цокает по краям. Через пару мгновений появляются голоса в коридоре. Тихие, в полтона. Чимин и Мари. Они входят на кухню. Врываются в застывший мирок. Чимин в чёрной футболке и спортивных штанах. Уставший, но спокойный. Кивает головой в сторону плиты, где его застывшая сестра всё так же держит ложку над кастрюлей – рука замерла в полукруге, продолжая мешать уже холодную, покрытую плёнкой кашу.       — Вот, — разочарованно вздыхает Чимин. — Я же говорил. Она уже третий день как будто не с нами. Это не просто усталость. Посмотри на неё. Она даже не видит нас.       Следом за ним – Мари. Простая белая рубашка, немного великоватая, волосы в низком хвосте, без косметики. Она сразу же направляется к Тэквону, сгибаясь на уровне его лица.       — Привет, малыш. Ты меня помнишь?       — Мари! — Тэквон радостно тянется к ней, роняя крошки, и обнимает за шею. — А ты чего пришла?       — Соскучилась, — улыбается Мари и целует мальчика в щёку. — Ты совсем взрослый стал. Как дела?       — Я кушаю, — серьёзно сообщает ребёнок, указывая на свою тарелку. Демонстрация достижения. Мари мягко смеётся и после скользит профессиональным взглядом в сторону Юнин. Та не двигается. Плечи опущены. Волосы растрёпаны. На плите – остывшая каша, что поднимается волнами, но она не реагирует. Ложка всё ещё в руке.       — Она так и стоит? — вполголоса спрашивает у Чимина Мари.       — Почти всё время, — так же тихо отвечает Чимин. — Я тебе сразу сказал. Как с Тэхёном тогда поговорила – всё. С тех пор… как будто её выключили.       — Ей кто-нибудь говорил, что это может быть острое ПТСР или подавленная реакция? — Мари упирает руки в бока – поза врача, оценивающего пациента. — Деперсонализация, диссоциация…       — Говорить ей бесполезно, — отмахивается Пак-младший. — Она не слышит. Ты сама посмотри: у неё в голове только он. Всё остальное – неважно.       — И она совсем ничего… ни слёз, ни слов, ни агрессии?       — Ни слёз, ни слов, ни себя. Только Тэквону кашу варит. Остальное – на автопилоте.       Мари делает шаг вперёд, аккуратно, как будто боится нарушить равновесие этого хрупкого, молча варящегося мира. Тэквон продолжает есть, глядя то на неё, то на маму. А Юнин… всё ещё мешает манку. Мари смотрит на неё не как девушка её брата. А как врач. Сканер включён. В её взгляде – фокус, осторожность и внутренняя тревога. Она даже не моргает. Потом тихо выдыхает, будто выпуская часть напряжения, и поворачивается к Чимину.       — Это не просто стресс. Чимин… У неё обострение. Или депрессивный эпизод, или что-то рядом с кататонией. Даже без анализов видно: контакт с внешним миром минимальный. Цепляется только за базовую функцию – заботиться о сыне. Всё остальное отключено.       — Я это понял ещё в пятницу, — устало отвечает Чимин. — Просто надеялся, что отпустит. День, два, три. Знаешь же, как это бывает. Отоспится, придёт в себя.       — Это не бывает, Чимин, — жёстче, но не злобно, с акцентом на реальность, говорит Мари. — У неё глаза мёртвые. Стеклянные. И моторика вся зациклена. Посмотри на руку – она уже не мешает кашу, а просто делает движение по кругу. Даже не замечает, что огонь выключен. — Чимин машинально оглядывается. Мари права – конфорка давно погасла, а Юнин продолжает двигать ложкой по дну, словно каша всё ещё там.       — Думаешь, надо в больницу? Ну… прям ложить?       — Я бы на твоём месте хотя бы отвела её к психотерапевту. Или вызвала кого-то домой. С ней надо работать. И не просто поговорить, а копать. У неё может быть нарушен механизм адаптации. А может, это ПТСР. А может, суицидальный риск вяло текущего типа.       — Она же мать, — вполголоса пугается Чимин. — Не сделает ничего с собой. У неё Тэквон.       — Ты и сам знаешь, что это ничего не значит, — без упрёка отрезает Мари, цокая языком. — Иногда люди уходят, даже любя кого-то больше жизни. Потому что их собственная кажется им невыносимой. Потому что боль здесь и сейчас сильнее любви там и потом.       Чимин сжимает челюсти. Лицо искажает гримаса боли. Молчит. Смотрит на сестру. Та всё так же стоит. Неподвижный памятник горя. Мешает кашу. Не шевелится. Не слышит. Не реагирует.       — Я могу попробовать поговорить. Не как врач. Просто как человек. Но если она не выйдет на контакт – нам срочно нужно думать о профессиональной помощи. Это не шутки. У неё, по всем признакам, нервный срыв.       — Она не слушает никого, кроме него, — с горечью произносит Чимин. — Но его она тоже теперь не слышит. Потому что он её отключил.       Мари снова смотрит на Юнин. Тот редкий случай, когда даже она не уверена, с чего следует начать. Где искать щель в этой броне? Но ясно одно: это не та боль, что проходит сама. Тогда Мари делает пару шагов вперёд. Не торопясь. Плавно. Не пугая. Становится сбоку от Юнин, не нарушая её личного пространства. Несколько секунд просто молчит, стоя рядом, будто даёт почувствовать своё присутствие. Потом медленно, обволакивающе мягко обнимает её за плечи.       — Юнин… послушай. Давай мы отойдём с тобой в другую комнату, хорошо? Всего на пару минут. Просто побудем наедине. Только ты и я.       Никакой реакции. Ложка продолжает описывать медленные круги по дну кастрюли. Скрип по эмали. Мари опускает взгляд, видит застывшие суставы пальцев, потом снова говорит:       — Здесь шумно. А ты устала. Мне кажется, тебе бы сейчас лучше посидеть в тишине. Пойдём, ладно?       Пауза. Секунда. Тиканье часов. Другая. Тэквон перестаёт жевать. Третья. И вдруг, почти незаметно, Юнин перестаёт мешать. Ложка застывает. Пальцы медленно разжимаются. Пластик звонко касается кастрюли. Мари выдыхает. Аккуратно берёт её под локоть. Юнин не сопротивляется. Позволяет вести себя. Вверившись. Они выходят из кухни. Тэквон тут же срывается со стула и бежит за ними.       — Мам! Я с вами!       — Нет-нет, малыш, — Чимин быстро подхватывает ребёнка на руки. — Мама сейчас с Мари побудет. Мы с тобой посидим, а потом ты обязательно к ней пойдёшь, ладно?       — Но… — Тэквон напрягается, напряжённо смотрит на дядю через плечо. — Мамочке плохо?       — Ей просто нужно немного тишины. Ты же сильный у нас? — Чимин опускает ребёнка обратно на пол, приседает перед ним. — Будь сильным. Ради неё.       Мальчик сжимает губы, борясь со слезами, смотрит на удаляющуюся спину Юнин. Кивает. Садится обратно на стул, подбирая под себя ноги. Тем временем Мари с Юнин заходят в спальню. Тот самый светлый уголок, где всегда пахнет ванилью, пледом и тихим утром. Сейчас – пусто. Воздух будто застыл: пылинки висят в луче света. Мари закрывает за собой дверь. Подводит Юнин к кровати и осторожно усаживает её на край.       — Садись. Вот так. Умничка. Просто посиди. Я рядом.       Юнин послушно опускается на матрас. Глаза пустые. Руки на коленях. Спина прямая, как у куклы. Мари садится рядом. Не слишком близко. Не прикасается. Наблюдает. Врач и пациент.       Подруга и подруга в беде.       — Я знаю, что ты устала, — говорит она. — Я не прошу тебя сейчас что-то объяснять. Только послушай меня, ладно?       Юнин не отвечает. Только сонно моргает.       — То, что ты чувствуешь – не стыдно. Это не слабость. Это боль. Она бывает. И это не навсегда, слышишь? — произносит Мари. Юнин не двигается. Не плачет. Просто сидит. Словно не слышит. Но глаза дрогают. Микроскопическая трещина во льду. Мари недолго молчит. Она видит: если говорить прямо – Юнин отгородится. Уйдёт ещё глубже в себя. Её сознание – не здесь. Туда нужно пробираться медленно, постепенно. Через щели в броне. — Юнин… ты ведь злишься, да? На кого ты сейчас больше всего злишься?       Юнин не реагирует. Каменеет ещё больше.       — На Тэхёна?       Тишина. Глаза смотрят в пол. Мари не отступает.       — Или на себя?       На этом вопросе Юнин приподнимает голову. Миллиметр. Делает глубокий вдох. Первый осознанный за утро. Совсем немного. Едва заметный. Но Мари замечает. Точка контакта. Есть зацепка. Есть реакция. Слабый сигнал из глубины спящего разума.       — Ты думаешь, что всё разрушила. Что ты виновата. Что если бы… если бы ты поступила иначе, он бы остался, — говорит Мари. Никакого подтверждения. Но теперь Юнин смотрит не в пол, а в одну точку на стене. Над дверью. Взгляд напряжённый. Застывший. — А если бы он остался, ты была бы… какой? Счастливой? Целой? Настоящей? — Молчание. — Ты чувствуешь, что когда он рядом – ты существуешь. А когда его нет – тебя нет. Да?       Юнин слабо сжимает пальцами свой халат. Очень слабо. Но это уже реакция. Хоть какая-то.       — Скажи мне одну вещь, Юнин. Я не прошу многого. Просто скажи… Когда он ушёл – что ты почувствовала в первую секунду? Что было самым страшным? — спрашивает её Мари и осторожно, как перышком, накрывает её колени своей рукой. Тепло. Пауза. Тишина такая, что слышно, как где-то в квартире закрывается шкафчик. Наверное, Чимин достаёт Тэквону игрушку. И вдруг Юнин шевелит губами. Очень тихо. Почти беззвучно. Шёпот из глубины колодца:       — Что я больше никому не нужна.       Мари облизывает губы, сухие от напряжения. Каждое слово теперь – шаг по минному полю.       — А до этого… ты чувствовала себя нужной?       Юнин не отвечает. Только медленно, как под водой, отводит взгляд в сторону, к занавеске, колышущейся от сквозняка. Мари смотрит на неё, словно пытаясь пробиться сквозь ледяную толщу.       — Ты не должна быть чьей-то, чтобы быть собой. Понимаешь? Ты – не про «рядом с ним». Ты – это ты. У тебя есть ребёнок. Брат. Люди, которым ты важна.       Юнин горько усмехается уголками рта. Блеклой, страшной усмешкой, как трещина на фарфоре.       — И всё равно этого мало.       Какое-то время она сидит неподвижно. Пальцы вяло сомкнуты, глаза смотрят в пол. Мари терпеливо ждёт. Никаких «ну же». Никаких «ты должна говорить». Просто тишина, в которой постепенно, как пар из треснутой трубы, появляется голос.       — Это не сейчас началось.       Мари слегка хмурится, брови сдвигаются в тонкую линию озабоченности. Не перебивает. Слушает. Всё тело – приёмная антенна.       — Оно всегда было. Всегда, когда я рядом с ним, — Юнин делает короткую паузу, — есть ощущение, будто я… на месте. В своей колее. Как будто я в фильме, который кто-то смотрит. Красивая картинка, со смыслом, важность, сюжет. Всё совпадает. — Она поворачивает голову, но взгляд всё равно скользит мимо Мари, цепляясь за пылинку в солнечном луче. — Когда я с ним, я кто-то. На его территории. В его мире. Там есть люди, у которых есть цели, амбиции, у которых светятся глаза, у которых происходит жизнь. Кто-то хочет со мной поработать. Кто-то может что-то предложить. Кто-то замечает, что я существую. А когда его нет… я просыпаюсь, варю кашу, и всё. У меня обычная работа. У меня один ребёнок. Одна подруга. Никаких проектов. Никаких гостей. Никаких… перспектив. Никто не пишет. Никто не звонит.       Мари подаётся немного вперёд. Её глаза внимательны. Но она всё ещё молчит. Юнин продолжает:       — Я не жалуюсь. Просто… разница такая огромная.       — Между чем? — осторожно буравит Мари.       — Между тем, какая я там, — поднимает глаза Юнин, указывая подбородком за окно, — и какая здесь.       — И кто ты там? — уточняет Мари, не давая ей уйти в абстракцию.       — Та, с которой считаются, — пожимает плечами Юнин. — На которую смотрят. Не сквозь. Которая идёт по коридору его офиса, и люди поднимают головы, замечают. Уважительный кивок: «здравствуйте, помощница Пак».       — А здесь? — снова спрашивает Мари.       — Здесь я просто мама. Просто сестра. Просто… человек, который варит кашу. И если я вдруг исчезну, никто даже глазом не моргнёт.       — Ты живёшь чужой жизнью, когда рядом с ним, — констатирует Мари. Голос ровный, диагноз поставлен. — Но ведь именно в его мире ты и начала чувствовать себя живой, верно?       Юнин смотрит в одну точку на стене. Один раз моргает. Секунда. Другая.       — Да. Потому что моя – не тянет. Моя – слишком тихая.       — Слишком тихая, — повторяет Мари с лёгкой, беззлобной усмешкой. — Это плохо?       — Не плохо. Просто… невыносимо. Как вакуум. Душно от отсутствия звука.       — Почему?       — Потому что в этой тишине ты вдруг слышишь, что никому не интересна. Как личность. Ни один человек не хочет знать, что ты, где ты, как ты. Ни один. Вне его орбиты.       — Это неправда, Юнин, — без давления говорит Мари.       — Это факт, — заметно твёрже, но всё так же вяло отрезает Юнин. — Если бы я исчезла, ну, вот правда, ты думаешь, кто-то бы бросился меня искать? Чимин, да. Тэквон… он ещё не понимает всего. А все остальные? Коллеги, соседи? Всё, что меня окружает, – это потому, что когда-то я была рядом с ним. С Тэхёном. Отблеск его света. — Мари слушает. Глубоко. Всей кожей. Без лишней жалости. — Я даже на работу к Минсуку попала – только потому что он – друг Тэхёна. Благосклонность по знакомству.       — Но ты справляешься, ты профессионал, — настаивает Мари. Факт против её иллюзий.       — Нет. Я – удачный побочный эффект его решений. Мне казалось, что если я буду лучше, сильнее, красивее, то… может, смогу стать кем-то настоящим. Занять место. Не его тень. Быть видимой. — Юнин на секунду до боли, до искр зажмуривает глаза. Как будто пытается стереть образ. — А теперь я не видима даже для него. Он сказал: «не появляйся рядом со мной». Стёр с карты своего мира.       — Это больно, — сопереживающе произносит Мари, опуская взгляд.       — Нет. Это как будто умираешь, но никто не говорит, что ты умер, — всё также ровно, безжизненно говорит Юнин. Констатация конца. А потом – тишина. Долгая. Мари подаётся чуть ближе.       — Юнин… ты не обязана быть в центре чьей-то вселенной, чтобы иметь право на свою.       — Я не вселенная, — еле слышно отрезает Юнин. — Я даже не спутник. Я – пыль на его ботинке. Я просто что-то, что иногда появляется в кадре, а потом вырезается на монтаже. — Она шмыгает носом. — Когда я рядом с ним, — снова начинает Юнин, — я чувствую себя красивой. Сияющей. Умной. Значимой. Нужной. Незаменимой. Когда он смотрит – я есть. Я – реальна. А без него… я чувствую, что всё это… не про меня. А про то, как я отражаюсь в его глазах. Единственное доказательство моего существования.       — Знаешь, — говорит Мари спустя минуту, — в какой-то момент я тоже почувствовала, что больше никому не интересна. — Юнин слабо поднимает взгляд. Проблеск любопытства в пустыне. Мари продолжает: — Когда у меня случилось выгорание в интернатуре. Полный коллапс. Тогда мне казалось: ну всё. Я обычная. Никакая. Не отличаюсь ни умом, ни харизмой. Просто человек, который должен работать по расписанию, а потом приходить домой и варить суп. — Она улыбается. Горько. И без драматизма. — И я думала: если исчезну, то максимум кому это будет важно – моему терапевту, который деньги потеряет, и моему коту, которому миску не наполнят.       Юнин слабо усмехается в ответ.       — А потом?.. — тихо, с надеждой на чудо, спрашивает она.       — Потом одна моя знакомая рассказала, что её сын считает меня «самой доброй тётей, у которой всегда прохладные руки». И я подумала – а ведь он вообще не знает, где я работаю. И плевать хотел, сколько у меня статей или смен. Ему просто хорошо рядом со мной. — Юнин опускает глаза. Мари ласково приобнимает её за плечи. — У тебя есть Тэквон, — продолжает она. — Он не видит тебя в отражении Тэхёна. Он не знает того мира. Он видит тебя – маму. С запахом персика. С манной кашей. С коленкой, на которую можно положить голову, если страшно. — Пауза. Мари берёт Юнин за руку. — Я не говорю, что ты не имеешь права страдать. Ты имеешь. Но, может быть, хотя бы часть тебя попробует поверить, что жизнь не заканчивается на человеке, даже если ты любишь его больше всего на свете. Что ты – больше, чем его отражение.       — Я просто… не знаю, кто я без него, — выдыхает Юнин. Глубоко. Как ныряльщик перед погружением в неизвестность. — Я не придумала эту версию себя. У меня её просто нет. Чистый лист, и он страшный.       — Так придумай, — так же тихо отвечает Мари. — И начни с простого. Не с работы, не со статуса. Не с масштаба. Начни с того, что ты любишь. Что тебе важно. Что делает тебя тобой. Независимой от его взгляда.       Юнин молчит, всё ещё смотрит в пол. Пальцы дрожат, глаза мёртвые, но где-то в глубине – слабый огонёк.       — У него всё… большое. Подавляюще.       — Что именно? — осторожно интересуется Мари.       — Всё. Его жизнь. Его энергия. Даже когда он молчит – на него смотрят. Все. Он как… человек, который просто входит в помещение, и оно меняется. Везде внимание, интерес, уважение. Люди улыбаются, слушают, хотят быть ближе. Мужчины хотят с ним работать. Женщины – просто быть рядом. Дети… даже дети чувствуют, какой он. У него есть харизма. Ум. Шарм. Не то чтобы это что-то, что он включает специально. Это просто в нём. Его невозможно не заметить. — Короткая пауза. — А я… я никто. Я не харизматичная. Я не заряжаю. Не смешная. У меня нет… вот этой черты, когда люди тянутся к тебе. Я могу быть удобной. Не мешать. Я могу помогать. Могу заботиться. Но никто же не мечтает быть рядом с человеком, который просто умеет варить кашу. В этом нет магии.       Мари сжимает её руку, передавая тепло, поддержку. Но Юнин не смотрит. Утонула в своей незначительности.       — Когда я рядом с ним – я в его мире. Там что-то происходит. Его встречают на мероприятиях. К нему подходят даже незнакомые. У него подписчики, интервью, крупные издания, связи, партнёры, контакты в Китае, в Штатах. А у меня? — Юнин прикусывает губу. — У меня чат с Джиу, с Чимином, иногда с тобой. Работа. Офисная рутина. Дом. Иногда кафе. Я даже не подписана на него. Специально. Потому что знаю, что увижу, как он живёт, дышит полной грудью без меня, и просто не выдержу. Задохнусь от зависти и тоски.       — И ты правда веришь, что всё, что в тебе есть, — Мари слегка наклоняет голову, — это функция его окружения?       — А ты посмотри, — вставляет Юнин, не слушая. — Когда он рядом – я в центре чего-то. События. Мы куда-то едем: премиальные рестораны, галереи, я узнаю новых людей, интересных, сильных, меня кто-то замечает. Запоминает. Даже в ресторане официанты по-другому ведут себя. С почтением. А теперь? Сижу с Тэквоном. На детской площадке. С Чимином. Перед телевизором. Жду, когда наступит понедельник, чтобы пойти на работу. Перекладывать бумажки. И всё. — Юнин сглатывает ком безысходности. — Я не говорю, что он виноват. Он – просто он. Просто… с ним мне казалось, что я тоже что-то значу. Хотя бы на его фоне. Что я не просто девочка из тени. А кто-то в свете прожекторов.       Мари выжидает. Тишина на секунду кажется плотнее воздуха. И в ней – только голос.       — Иногда мне кажется, что без него меня вообще не существует, — говорит Юнин. Мари кивает. Не опровергает. — Просто… как будто всё, что было у меня светлого, тёплого, – всё так или иначе связано с ним. С его домом. Его машиной. Его друзьями. Его случайными сообщениями. Даже его молчанием. — Юнин опускает глаза, будто стыдясь того, что произносит. Своей зависимости. — Даже когда он просто присылал «Ок» в ответ на мой отчёт – это уже как будто подтверждение: я есть. Я – на карте его мира.       — А когда он молчит? — дёргает бровью Мари.       — Как сейчас? — горько усмехается Юнин. — Как будто мир выключили. Всё стало серым. Даже утро.       — Но утро всё равно наступило, — говорит Мари, указывая взглядом на свет за окном.       — Только я не в нём, — отвечает Юнин. — Я – где-то на обочине. Я проснулась, но не встала. Я двигаюсь, но не живу. — Мари слегка наклоняет голову, вопросительно, как врач у постели.       — Ты говоришь так, будто твоя ценность – исключительно в том, как на тебя смотрит Ким Тэхён. Один взгляд – жизнь, отсутствие – смерть.       — Потому что, может быть, так и есть. — Юнин опускает плечи. — Я знаю, как это звучит. Жалко. Слабо. Унизительно. Но я устала делать вид, что я девушка с характером, которая всё переживёт. Это ложь. Я всё это время просто держалась за его тень. Как плющ за стену. Без стены – погибну.       — А кем ты была до него? — слегка сужает веки Мари. Её взгляд становится острее, почти хирургическим. Юнин задумывается. Лицо напрягается, роясь в памяти. Смотрит в сторону, в прошлое, затянутое туманом.       — Не знаю. Маленькой. Глупой. Наивной. Несформированной. Комком глины.       — И ты думаешь, что стать собой можно только через другого человека? — уточняет Мари.       — Я думаю, что без него я не умею ничего. Дышать. Чувствовать. Быть.       Мари плотно сжимает губы – белая полоска на напряжённом лице. Потом откидывается назад, скрещивает руки на груди.       — Знаешь, что меня в тебе злит? — повышает голос она. Юнин удивлённо моргает. Настораживается, но не отвечает. — Ты любишь, как никто. Так, что, кажется, ради этого чувства можешь горы свернуть. Ты держалась. Годами. Ты спасала его, когда он даже не знал. Ты скрыла сына, чтобы не мешать его жизни. Ты таскала в себе эту боль, как бетон в груди. И не сломалась. И теперь ты сидишь передо мной и говоришь, что ты – никто? — Мари смотрит Юнин в глаза, прожигая взглядом её самоуничижение. — Девочка, ты – вулкан. Просто решила, что тебе положено быть пеплом. Ты думаешь, что твоя сила была только с ним. А я тебе скажу – если бы ты не была такой, какая есть, он бы даже не взглянул на тебя. Не влюбился бы. Не боролся.       — Он и не борется, — обиженно бурчит Юнин, надувая губы. — Он ушёл. Бросил. Сказал: «не пытайся связаться со мной». Отрезал.       — Потому что ему тоже больно. Но это не умаляет твоей ценности, — напоминает ей Мари. — Давай так. Без философии. Один вопрос. — Юнин поднимает на неё осторожный взгляд. — Вспомни момент. Любой. Когда тебе было по-настоящему хорошо. Без него. Без его взгляда. Без всего этого пафоса. Просто ты. И счастье. Был такой?       Юнин долго молчит. Дышит ровно, слишком ровно для волнения. Думает. Перебирает воспоминания, как четки.       — Когда Тэквон впервые сказал «мама». Осознанно. Не просто звук, а слово. Глядя в глаза.       — Вот, — радостно щёлкает пальцами Мари. — Вот ты. Цельная. Настоящая. Счастливая.       — Но это не я, это он, — настаивает Юнин.       — Нет. Это он в тебе. И это – твоя часть. Твоё материнство. Твоя любовь. Самая настоящая, — слабо улыбается Мари. — Юнин, ты не тень. Ни чья. Ты – женщина. Цельная. Просто ты не привыкла жить в своей жизни. Ты всё время снималась в чужой. Эпизодическая роль. А теперь – пора перейти в главную. Автора и режиссёра.       Юнин не отвечает. Только прячет глаза за пушистыми ресницами. Тогда Мари снова наклоняется вперёд.       — Ты хочешь быть такой же, как он?       — Иногда… да.       — Что именно ты хочешь от него забрать?       — Лёгкость. Уверенность. То, как он входит в любое помещение, и всем становится интересно. Как будто у него есть внутренняя лицензия на то, чтобы быть важным.       — А тебе это зачем?       — Чтобы не быть такой… как сейчас, — хмурится Юнин, жестом охватывая свою сгорбленную фигуру. — Чтобы не бояться. Чтобы не чувствовать себя чужой. Везде. Даже в собственной коже.       — Но ведь ты – не он. У тебя другой темперамент. Другая энергия, — припоминает ей Мари. — Ты – не о «зайти и ослепить». Ты – про тихий свет. Про надёжность. Про глубину.       — И что? Кому вообще нужна эта глубина? — повышает голос Юнин. Раздражение прорывается сквозь апатию. — Сейчас? В этом мире ярких вспышек? — Мари по-доброму усмехается.       — Людям, которые не боятся смотреть дольше двух секунд. Поверь, тех, кто ослепляет, любят быстро. Но и забывают быстро.       — А Тэхёна не забывают, — дёргает плечом Юнин, защищая его исключительность.       — Потому что он – редкий случай, — признаёт Мари. — Да. Но ты думаешь, он сам всегда чувствует себя таким, каким его видишь ты? Неуязвимым идолом?       — Ну, наверное, нет. Но он ведь справляется.       — А ты думаешь, что не справляешься? Варя кашу? Поднимая сына? Дыша сквозь боль?       Юнин смотрит в сторону. В окно, где играют дети. Вздыхает. Глубоко, со всей усталостью мира.       — Я не хочу быть как он, — чуть позже шепчет она, уходя от вопроса. — Я просто хочу… быть рядом. Чтобы меня тоже было видно. Хоть кем-то.       — Я тебя вижу, — говорит Мари. — Уже сейчас. Такой, какая ты есть. Без масок. Без причёски. Без макияжа и амбиций. И ты – правда красивая. Просто ты сама давно не смотрела на себя глазами любви. Только глазами его отсутствия. Ты говоришь, что не яркая, не харизматичная. Что ты не дотягиваешь. Но скажи… разве он выбрал себе яркую инстаграм-девочку с фолловерами под миллион? — Юнин смотрит на неё. Никаких слов. Только замирание дыхания. Щелчок в сознании. — Он мог. У него были. Есть. Будут, если захочет. Красивые, успешные, бесстрашные. Блестящие упаковки. Таких у него полно в окружении. Но он выбрал тебя. Вот такую. Смешную. Непростую. С твоей добротой, упрямством, тревогами. С кашами. С твоими маленькими мирами. С манерой отвечать через минуту, когда ты злишься. С твоей способностью молча быть рядом, когда другому плохо.       — Он не знал про сына, — вставляет Юнин – последний бастион сомнения.       — Да. Но он знал всё остальное, — подчёркивает Мари. — И всё равно возвращался. Искал. Ждал. Ты правда думаешь, что его цепляла только картинка? Блестящая обёртка? Нет. Он видел начинку. И она ему нравилась.       — Я не знаю, зачем я ему. — Юнин отворачивается. Последнее прибежище неуверенности.       — А я знаю, — говорит Мари. — Потому что ты – единственная, перед кем он не играет. Потому что с тобой ему не нужно никого впечатлять. Он просто дышит рядом. И ты – дышишь рядом. — Она мягко касается её руки. — Не надо быть Ким Тэхёном, чтобы быть достойной любви. Надо быть собой. И позволить себе поверить, что этого – уже достаточно.       Юнин не отвечает, сидит с опущенными плечами. Лицо – спокойное. Слишком спокойное. Подозрительно. Мари не говорит больше ничего. Она просто рядом. И этого – оказывается, достаточно. Юнин медленно, с усилием, словно через узкое горлышко, втягивает воздух. Моргает. И вдруг – всего один вдох. Рваный. Как будто в горле застрял комок. Она зажимает ладонью рот, запирая внутри стон. Тихий, судорожный выдох. Потом второй. Слёзы текут не потоком – медленно, тяжело. Каждая капля обжигает кожу. Как будто плакать – это раздирать изнутри старые раны. Мари не протягивает рук, не спешит заключить в объятия. Она держит стражу у этого прорыва. Потому что эти слёзы – не просьба о поддержке. Это не слабость. Это трещина в плотно замурованной, окаменевшей от времени боли, которую Юнин таскала в себе слишком долго, как каторжник – свой камень. Она плачет беззвучно.       — Я так устала, — хрипло выдыхает она. — Мне кажется, я устала ещё до того, как он ушёл.       — Я знаю, — отзывается Мари.       — Я не знаю, как дальше… жить.       — И не надо знать. Просто встань. Сделай один шаг. Потом второй. Третий. Остальное – придёт, — советует Мари. Юнин вытирает слёзы тыльной стороной ладони. Бестолково. Как ребёнок, размазывая влагу по щекам.       — А если он больше никогда…       — Тогда ты всё равно будешь. Ты – это не «с кем». Ты – это ты. — Мари наконец касается её плеча. — Хочешь, я… ну, помогу тебе встать? Мы просто умоемся. Выпьем воды. Без планов. Просто сегодня. Просто сейчас.       Юнин улыбается. Едва заметно. Тонкая трещинка на ледяной глади. Вытирает глаза ладонями. Не чтобы стать лучше или скрыть следы. Просто чтобы хоть немного стереть с себя липкую паутину этого… срыва. Сидит. Тихо. Пусто, будто после бури. Наконец, чуть наклоняется вперёд, словно под тяжестью невысказанного.       — Мари… спасибо тебе. Правда.       — Не за что, — так же мягко отвечает Мари.       — Но… можно тебя сейчас попросить… уйти? Я просто хочу… остаться одна.       — Конечно. Я уйду, — без вопросов кивает Мари.       — Спасибо, — шепчет Юнин.       — Но пообещай мне кое-что, — вдруг продолжает Мари, задерживаясь на пороге. Юнин поднимает взгляд. — Подумай о психологе. Или психотерапевте. Не в теории, а по-настоящему. Завтра понедельник. Я могу сама записать тебя на приём. Просто чтобы поговорить с тем, кто умеет слушать. Специально обученным слушать. — Юнин не отвечает сразу. Думает. Нервно кусает губу. Внутри, как засевшая заноза, бьётся сопротивление.       — Я подумаю. Дам тебе знать позже, — выдыхает она, однако это уже маленькая победа.       — Договорились. — Мари смотрит на неё с теплом, как на восход после долгой ночи. Просто как человек, который остаётся рядом – даже если уходит. — Береги себя, Юнин. Обещай.       — Постараюсь.       Мари выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. И вот квартира замирает, погружаясь в вакуум. Откуда-то из коридора доносится голос Чимина. Потом хлопает входная дверь – Мари уходит, Чимин её провожает. Юнин сидит на кровати. Несколько минут просто так. Дышит. Существует. Потом поднимается. Доходит до кухни. Всё застыло, как экспонат в музее покинутой жизни. Стол. Кружка Тэквона. Остатки каши на плите. Воздух – липкий от тишины. Она наливает себе воды. Пьёт маленькими глотками, словно пробуя жизнь на вкус. Смотрит в окно. На стекле отражается её лицо – бледное, уставшее, постороннее. Завтра понедельник. И мысль, как током: «Я не смогу. Я не в состоянии. Я не выдержу ни давки метро, ни коллег, ни бесконечных задач, ни обязательных улыбок. Ни чужих, оценивающих взглядов. Ни пустоты чужих слов». Тогда Юнин возвращается в спальню, берёт телефон, садится на кровать. Долго смотрит на экран, мерцающий как далёкая звезда. Собирает волю в кулак. Потом открывает контакты. Пальцы скользят по стеклу, находят имя: Минсук Чо. Жмёт «Вызов». Палец дрожит над иконкой.       Гудки. Каждый – как удар молотка по наковальне тишины.       — Да? — слышится привычно-деловой голос Минсука на том конце провода. — Юнин?       — Здравствуйте, господин Чо, — судорожно начинает говорить Юнин. — Простите, что звоню в выходной.       — Всё в порядке. Что-то случилось? — вопрос звучит настороженно, но без раздражения. Пауза. Юнин сглатывает комок, который снова встал в горле.       — Я… хотела сказать, предупредить. Я завтра не выйду. И, возможно, не только завтра.       Молчание на линии. Гулкая пустота. Потом:       — Ты заболела?       — Не совсем. Мне… мне сейчас тяжело. Немного. — Юнин сжимает пальцами свободной руки складки пледа на кровати, впиваясь в ткань, как в спасательный круг. — Поэтому я возьму больничный.       Минсук не отвечает сразу. Слышно, как он выходит откуда-то.       — Тебе не нужно объяснять, если не хочешь.       — Спасибо, — шепчет Юнин. — Я просто правда… не могу. Ни морально, ни физически. Я в таком… состоянии, что даже выйти из квартиры – это уже как экспедиция.       Минсук тяжело вздыхает:       — Ты же понимаешь, у нас проект на руках. Центр. Координация. Твои задачи – не просто «заполнить Excel», это живая логистика, тонкие согласования, расчёты, люди. Если тебя не будет – я должен буду поставить кого-то на твоё место, пусть и временно. Это затратное дело. И по времени, и по ресурсам.       — Да, я понимаю, — виновато лепечет Юнин. — Простите.       — Нет, не надо извиняться, — успокаивает девушку Минсук. — Просто думаю, как это теперь переорганизовать. Мы не можем всё остановить. Придётся перераспределить твои задачи между отделами. Снять сливки с нескольких команд. — Пауза. — На сколько ты планируешь взять больничный? Хотя бы примерно.       — Я пока не могу точно сказать… — бубнит Юнин. — Но думаю, два-три дня как минимум. Мне нужно время. Хотя бы немного.       Минсук снова замолкает. Взвешивает. Потом спокойно, без упрёков, принимая решение:       — Хорошо. Оформляй. Не торопись с возвращением, если не почувствуешь, что готова.       — Спасибо вам, — голос Юнин дрожит от признательности.       — Если вдруг… что-то изменится, просто дай знать.       — Конечно.       Юнин завершает звонок. Смотрит на телефон в своей дрожащей руке. Экран гаснет, оставляя лишь тёмное отражение. Два-три дня… чтобы просто не разрушиться. Чтобы собрать осколки себя в нечто, способное дышать.

* * *

      Пентхаус погружён в утреннюю тишину. Простор звенит пустотой, как будто все стены впитывают одиночество. Время то же, что и на противоположном берегу реки Хан – девять утра. Солнце рассыпается по полу через панорамные окна, освещая прибранную кухню. Никто здесь не завтракал – уже давно. Воздух пахнет плиткой, металлом и вчерашней молчаливой ночью. Тэхён выходит из спальни в домашней футболке и спортивных брюках. Волосы растрёпаны, глаза припухшие от сна, но спал он плохо. Скорее валялся, чем отдыхал. Проходит на кухню. Автоматически включает кофемашину. Без звона посуды, без суеты. Он здесь один – уже не первый день. И, похоже, останется один ещё надолго.       Открывает холодильник, достаёт йогурт и половинку оставшегося батата в контейнере. Съедобно. На зубок. Без аппетита. Кофе ещё варится. Тэхён молча разворачивается, идёт вглубь кухни. Садится за стол, не включая свет. Только утренние блики на мраморе. Перед ним – та самая стопка. Фотографии. Тэквон. Он тянется к ней. Пальцы замирают на весу – как будто ещё есть шанс отложить. Не трогать. Не вглядываться. Но потом берёт. Одна – новорождённый, завёрнутый в одеяло, крошечные ладошки. Другая – младенец с игрушкой в зубах. Третья – он учится сидеть. Четвёртая – смеётся. Пятая… в футболке, глаза такие знакомые, что сжимается сердце. Тэхён не моргает. Только смотрит. И в каждой фотографии – годы, которые он не прожил. Не увидел. Не знал.        Дзинь, и кофе готов. Тэхён не двигается. Просто сидит. Сидит и смотрит на сына, которого любить не успел. Затем встаёт, берёт кофейную чашку, отпивает глоток, садится обратно. Горько. Кисло. Как и всё в эти дни. Садится глубже. Подтягивает одну ногу, привычно забрасывая ту на колено. В другой руке – ложка. Он ковыряется в йогурте. Без интереса, просто чтобы что-то происходило. Стопка фотографий по-прежнему перед ним. И тогда он снова берёт её в руку. Начинает медленно перебирать.       Первая – больничная. Юнин в палате, лицо без макияжа, волосы растрёпаны. На груди – крошечный свёрток. Тэквон. Совсем кроха. Сжатые кулачки, сморщенное личико. На обороте подпись: «2016.07.07». Вторая – ребёнок на пеленаторе. Рядом лежит плюшевый медведь, почти такого же размера. Юнин смеётся на фоне, в одной руке подгузник, в другой – детская шапочка. Тэхён смотрит, почти не дыша. Он помнит её смех. Но не этот. Не такой. Третья – Тэквон на животе, приподняв голову, тянется к погремушке. Четвёртая – Юнин целует малыша в щёку. Она в каком-то домашнем халате, с неудачной причёской, но лицо светится. У Тэквона в руке ложка с кашей, он корчит рожицу. На обороте: «7 месяцев. Всё выплюнул». Пятая – уже осень. Тэквон в вязаной шапке, улыбается в камеру с обнажёнными дёснами. Позади – парк. На заднем плане мелькает знакомая фигура… Чимин. Он держит ребёнка за руку, явно что-то говорит, смеётся.       — И ты всё знал, — глухо шепчет Тэхён, всматриваясь в снимок. Листает дальше. Пальцы дрожат, ложка всё ещё в руке. Ставит её в йогурт – тот тает, забытый.        Фотографии меняются. Где-то Юнин смеётся, где-то укладывает сына спать, где-то Тэквон стоит на табуретке и чистит зубы. На одной – он с размазанным по лицу кремом, рядом Джиу показывает на него и умирает от смеха. На другой – спит на животе, одна пижама задралась. Видно пузико.       — Вот ты где был… — выдыхает Тэхён. — Всё это время. — Листает дальше. Уже не по одной, а быстро, будто догоняет упущенное. — Я был рядом, и всё равно не знал. Будда, помоги…       Останавливается. Фото, где Тэквон с табличкой «С днём рождения, мама!» в руках. Сделано дома. Вырезанные буквы, корявый картон, на голове – обруч с ушами зайца. Юнин смеётся. Смотрит на него. Ласково. Любит. Безусловно. Тэхён долго смотрит. Не моргает. Потом откидывается на спинку стула.       — Неужели ты правда думала, что я не хотел бы этого знать?.. Что мне не нужно это… Что вы мне не нужны? — Смотрит в потолок. Тишина звенит. Тэхён больше не ест. Не пьёт. Только держит фото. И не может понять: с чего начать – с прощения, с возвращения или с попытки выдохнуть. Затем он отодвигает фотографии в сторону, словно они начали обжигать пальцы. Привычным движением берёт телефон, снимает экран с блокировки, проводит пальцем вниз – открывает их чат.       Юнин не пишет по сто сообщений, как раньше. Не заваливает его монологами, как в ту первую ночь. Сейчас она тише. Осторожнее. Словно боится расплескать остатки терпения, которые у него могли ещё остаться. Тэхён лениво прокручивает переписку.

Суббота, 22:47

Моя: Я понимаю, что поздно, но я не умею не скучать

Суббота, 23:19

Моя: Ты не обязан отвечать. Просто… если бы я могла перемотать всё назад – я бы сделала это, не думая

Воскресенье, 01:04

Моя: Я боюсь, что ты меня забудешь

      Тэхён перечитывает, замирая на последнем сообщении. Боюсь, что ты меня забудешь. Словно это возможно. В груди ноет. Не то чтобы Тэхён простил. Или принял. Он просто… промёрз. Поначалу злился, готов был рвать всё и вся. А теперь – словно стоит под ледяным душем. И чем дольше стоит – тем сильнее дрожит. Он вспоминает, как она выглядела в тот день за кулисами. Смятая. Уставшая. И всё равно – родная. Слишком. Он снова смотрит на экран. На эти три серых пузырька. Без ответа. Палец тянется к строке ввода. Замирает. Опускается. Тэхён вздыхает и откидывается на спинку стула. Он просил не писать. А она пишет. Может, не в открытую – но всё ещё держит канал связи открытым. И что хуже всего – он тоже. Тэхён не заблокировал её. Не удалил чат. Не снёс нахрен все сообщения. Он, увы, продолжает читать.       И он не может сказать ей это. Не может сказать, что каждый день думает, как там она. Как сын. Как дом. Мгновение, и Тэхён бросает телефон на стол, не слишком резко – но с ощущением бессилия. Потом, почти неосознанно, тянется обратно и кладёт руку поверх экрана, а сам ложится правой щекой на мрамор. Просто чтобы держать. Просто чтобы не чувствовать себя настолько одиноким.       Кофе в кружке остыл, остатки простого завтрака уже не вызывают аппетита. В левой руке – очередная фотография, а в правой вдруг начинает мигать экран телефона. Звонок. Минсук. Тэхён поднимает со стола голову, хмурит брови, смотрит пару секунд на экран, будто решая, поднимать или нет, и всё-таки берёт трубку.       — Алло.       — Доброе утро, Тэ. Не разбудил?       — Нет. Я уже давно… бодрствую, — передёргивает плечами Тэхён. Голос у него глухой, как и всё настроение.       — Ты как-то не очень звучишь.       — У меня так всегда по утрам. Что-то случилось?       Минсук усмехается в трубку.       — Просто решил узнать, как ты. Слышал, пятничная лекция прошла громко.       — Ну… была лекция. Была аудитория. Были студенты, — отпускает короткий вздох Тэхён. — Было нормально. — Он подносит к глазам очередную фотографию: Тэквон, год, может, два. В смешной панамке, с крошкой мороженого на носу, широко улыбается, а на заднем фоне – Юнин, такая счастливая, будто только что выиграла в лотерею. Пальцы сильнее сжимаются вокруг фотографии. — Что у тебя? — спрашивает Тэхён. — Или просто хотел услышать моё хрипловатое «алло»?       — Да, в общем-то, просто соскучился, — признаётся Минсук. — Работы много, а мозгов не прибавилось. Вот и подумал: если ты сейчас свободен, может, пересечёмся в ближайшие дни. Хотя бы на обед сходим вместе.        — Обед… да, надо будет. — Тэхён снова смотрит на стол, где в стопке остаются ещё десятки снимков. Он достаёт следующую. Юнин с Тэквоном на руках. В комнате неонатального отделения: стерильный свет, маска на лице Юнин, усталость в глазах, но… о, Будда, сколько в них любви.       — Ты сейчас дома? — голос Минсука возвращает Тэхёна в реальность.       — Угу. Пью кофе, смотрю… старые фотки.       — Фотки? Ты что, поддался ностальгии? — старается пошутить Минсук.       — Не совсем. Мне… передали тут одну стопку. Довольно… личную.       — Хм. Ну, раз личное – не лезу. Слушай, раз уж мы всё равно на связи: ты не в курсе, почему Юнин решила взять больничный? — интересуется Минсук. Тэхён резко перестаёт теребить край снимка.       — Больничный? — переспрашивает он.       — Да. Сегодня утром позвонила. Сказала, что её не будет минимум два–три дня. Голос у неё был… мягко говоря, никакой. Я спросил, что случилось – она сказала, что ей сложно говорить. Что она пока не в состоянии работать.        — Понятно. — Тэхён лениво откидывается назад, устремляя взгляд в потолок. Он не удивлён. Ни капли. Даже наоборот – что Юнин выкинет нечто подобное, было вполне ожидаемо.       — Я, конечно, понимаю, это не моё дело, — осторожно продолжает Минсук, словно чувствуя, что Тэхён что-то не договаривает, — но если ты знаешь, что с ней… если там что-то серьёзное – просто дай знать. Я переживаю. Она на вес золота в этом проекте. Я, конечно, найду, кем её заменить, но если она… ну… в таком состоянии…       — Хён, — перебивает его Тэхён. — Я правда не в курсе. Хотя… наверное, могу догадываться.       Минсук выдерживает паузу, потом будто нарочно переводит тему:       — Слушай, а ты помнишь того парня из нашей команды проектировщиков? Пак Санчжуна? Который как белка в колесе вертелся? На работе до девяти-десяти вечера сидел.       — Как его забыть. Он мне снился однажды в образе кофе-машины.       — Будда, — смеётся Минсук. — Так вот, он уволился, устроился в другую фирму. Представляешь? Говорит, там его ценят. А я думаю – наверное, просто зарплату повыше предложили.       Тэхён выдавливает из себя улыбку. Рука снова тянется к фотографии. Ещё один снимок: Юнин и Тэквон в одинаковых свитшотах, сидят на полу в детской. Ребёнок строит башню из кубиков.       — Хорошие фотки? — спрашивает Минсук.       — Очень, — отвечает Тэхён.       — Можешь не рассказывать. Но если нужно просто поболтать – звони. Даже если ночью.       Тэхён молчит. Смотрит на Тэквона на фото. Его сын. Его ребёнок. Его целая вселенная, о которой он узнал, когда половина истории уже была написана. Без него.       — Спасибо, хён.       — Уверен, ты справишься. Ну, или мы вместе справимся.       — Угу. Договорились. Если решу выйти в свет – напишу.       — Ладно, не буду грузить с утра пораньше. Береги себя. И не переусердствуй. Я знаю, ты умеешь.       Звонок завершается. На столе – фотографии. В сердце – привкус боли. А в голове всё громче крутится одно: «Я скучаю по тебе, малышка. Как же я скучаю». Тэхён остаётся сидеть за столом, никуда не уходя. Вытягивает ноги, опирается локтем о стол, щекой снова утыкается в тыльную сторону ладони и начинает по новой рассматривать фотографии. Сдвигает одну в сторону, другую подвигает чуть ближе, крутит, будто надеясь увидеть что-то новое.       — Враньё же… — бормочет Тэхён. — Всё это время. Все эти месяцы. Ты смотрела мне в глаза, Юнин… спала со мной, дышала рядом… и при этом молчала. — Он дотрагивается до снимка, где Юнин в халате кормит Тэквона с ложки. Ребёнок отворачивается, а она смеётся, делая вид, что летит самолётик. Это просто бытовая сцена, но в ней так много тепла, так много уюта… — Какого чёрта ты молчала?.. Ты же знала, Юнин… Знала, что я бы не отвернулся. Никогда бы не бросил. И всё равно решила, что будет лучше, если я узнаю вот так? После пяти лет?       Затем он берёт в руку одну из уже просмотренных фотографий.       — И ты хотела… чтобы я никогда этого не увидел? — качает головой, трёт виски. — Ты даже не собиралась. Ни разу. Просто решила, что я не заслуживаю знать? Или что тебе так будет проще? — обводит взглядом стол, где теперь лежат фотографии, разложенные веером. Как будто он играет в какой-то абсурдный пасьянс: где каждая карта – то, что он упустил, а каждая улыбка сына – удар под дых. Тэхён поднимает одну фотографию выше и усмехается. — Чимин, блин… ты что, тоже знал? Конечно, знал. Вы все, чёрт возьми, знали. Все! Кроме меня.       Он откидывается на спинку стула и роняет голову назад. На секунду кажется, что вот-вот вскрикнет, как-то выкинет из себя весь этот клубок. Но вместо этого просто закрывает глаза, и в этот момент…       Тринь!        Резкий звук прерывает тишину. Телефон на столе снова вибрирует. Экран загорается новым звонком. Это… Юнджи. Тэхён вскидывает голову, морщит лоб. Секунду не двигается – просто смотрит на экран, словно сам не верит. Потом медленно проводит пальцем по сенсору и принимает вызов.       — Алло?       — Привет, — голос Юнджи – ровный, даже чуть глуховатый. Ни обвинений, ни эмоций. Не та пустота, что возникает после расставаний, а та, в которой сидят давно упакованные чувства: зарытые, но не забытые. Тэхён, всё ещё сидя за столом, выпрямляется. Щека ноет от того, как долго он лежал на ней.       — Даже не знаю, что удивительнее – что ты мне звонишь или что я взял трубку.       — Мог бы и не брать, если настолько неудобно, — коротко. — Просто… ты был нужен. — Юнджи на секунду замолкает, будто подбирает слова. — Не в том смысле. Не подумай.       Тэхён молчит. Его взгляд скользит по фотографиям. Вот Тэквон на пляже с ведёрком и лопаткой, на фоне – Юнин, в солнцезащитных очках. Рядом – снимок, где Чимин держит малыша на плечах.       — Я просто… — продолжает Юнджи. — Слышала, что ты был в Dongdaemun Design Plaza на днях. Презентация. Говорят, круто выступил.       — Там была Чеён? Или Сонкён? — манерно интересуется Тэхён, подразумевая её подружек, которые ему никогда не нравились.       — Нет. Я не вела слежку, если ты об этом. Это просто всплыло в соцсетях. — Юнджи выжидает паузу. — Слушай, Тэ, я знаю, как мы расстались. И я не собираюсь лезть обратно в твою жизнь. Мне не нужен камбэк. Просто… наверное, я позвонила, потому что впервые за долгое время почувствовала, что могу. Что… ты тоже не в лучшем состоянии… Что-то случилось, Тэ?       Тэхён прикрывает глаза. Его раздражает, что она права.       — С чего ты взяла?       — Ты вообще не появляешься нигде. В соцсетях не репостишь ничего. Для тебя это уже почти траур. Я ведь помню, как ты умирал по сторис Боа, если не успевал выложить свои.       — Сторис… — усмехается Тэхён. — Благой, какое жалкое дно. — Он откидывается на спинку стула. — У меня просто… пауза, окей? В личной жизни. В голове. И, да, в сердце тоже.       — Не поверишь, но я не злорадствую, — спокойно парирует Юнджи. — Просто, когда человек переживает что-то настолько сильно, что выключается из жизни – это видно.       Тэхён не отвечает. Переводит взгляд на снимок, где Юнин держит Тэквона на руках в новогоднем свитере. Она в кадре улыбается, но он-то теперь знает – тогда она уже всё скрывала.       — Ты ведь не просто так мне звонишь, — наконец говорит он, вглядываясь в снимок. — И не просто потому, что соскучилась. Что на самом деле?       — Знаешь… — вздыхает Юнджи. — Просто иногда легче поговорить с кем-то, кого ты уже не любишь. Тогда нет ожиданий. Нет боли. Просто… разговор.       — Красиво завернула, — улыбается уголками рта Тэхён.       — Спасибо, — так же спокойно говорит Юнджи. — Но если серьёзно… Мне правда жаль. Что между нами всё… закончилось вот так.       — Я был несправедлив. — Тэхён смотрит в никуда. — Во многом. Я тогда многое пытался понять, многое откопать в себе. Ты просто оказалась рядом.       — Не извиняйся. Я ведь тоже не ангел. Но если тебе нужно будет поговорить – не как с бывшей, а просто с человеком – я рядом.       — Принято, — зевая, коротко бросает Тэхён. — И тебе спасибо. — Он уже собирается положить трубку, отодвигая телефон от уха, как вдруг слышит:       — Кстати… — снова подаёт голос Юнджи, — тебе не звонил мой отец? — Тэхён морщится. Смотрит на фотографию, где Тэквон сидит в ванной, вся голова в пене, уши торчат, как у инопланетянина. Ему, наверное, года три. Фото размытое, но живое.       — Был звонок, — холодно отвечает Тэхён, перебрасывая фото на следующее. — Странный. Без объяснений. Просто предложил встретиться. Я сразу понял, о чём речь. Но пока не виделся с ним.       — Это я попросила, — говорит Юнджи. — Про акции. Чтобы он продал их тебе.       Тэхён зависает.       — Ты?       — А кто ещё? Я же просила его изначально выставить всё на продажу, ты забыл? А потом… я передумала. — Тэхён откладывает одну из фотографий в сторону. Зачем? В голове не укладывается.       — То есть ты просишь своего отца выкинуть меня из бизнеса, а потом такая: «ладно, пусть он сам выкупит акции»? — спрашивает Тэхён. В голосе – не сарказм, скорее искреннее недоумение. — Ты вообще понимаешь, как это звучит?       — Понимаю, — спокойно поясняет Юнджи. — И это не для того, чтобы ты был мне благодарен. Просто… тогда, когда я попросила его всё продать, я была зла. Обижена. Уязвлена до костей. Мне казалось, это справедливо.       — А сейчас?       — А сейчас… — Юнджи замолкает, слышно, как она втягивает воздух. — Я просто увидела, кем ты был. И кем ты остался. И поняла, что не хочу рушить. Хватит уже. Все эти войны… за что? Ради чего? Мне не нужно было твоё падение, Тэхён. Я просто хотела, чтобы ты страдал. И в какой-то момент… я перестала этого хотеть.       Мужчина проводит рукой по щеке. Сухо. Механично.       — Вот это да, — бормочет он. — Что-то ты рано выросла.       — Время не щадит никого, — усмехается Юнджи. — Я просто хочу, чтобы ты знал: это решение было моё. Отец ничего не навязывал. Наоборот. Он удивился. Сказал: «ты уверена?». А я сказала: «да». И не потому, что я тебя прощаю. Просто надо уметь отпускать. Ненависть – это, знаешь ли, очень плохой антиквариат. Красиво не стареет.       Тэхён молчит. Берёт последнюю фотографию из стопки. Поднимает, чтобы та оказалась на уровне глаз. Там Юнин, беременная, стоит у окна. Смотрит на фотографирующего через плечо. Летний свет. Тэквона ещё нет, но он уже есть. И только теперь Тэхён понимает это всем нутром. Чувствует.       — Ну что ж, — произносит он. — Раз уж у нас сегодня день откровений…       — Можешь не продолжать, — перебивает его Юнджи. — Я не жду. Не ищу вторых смыслов. Просто скажи своему юристу, что мой отец тебе позвонит. На неделе. Он человек слова. И, если решишь встретиться, скажи ему «спасибо». Ему будет приятно.       — Скажи сама, если хочешь, — сухо бросает Тэхён.       — Нет. Мне хватит того, что я уже сделала.       — Значит… ты всё это сама придумала… — Тэхён потирает лоб и снова откидывается на спинку стула. — Без задней мысли, без планов?       — Планов? — иронично хмыкает Юнджи. — Слушай, ты думаешь, я такой гроссмейстер интриг? У меня что, агентство по закулисным манипуляциям? Я просто… пересмотрела.       — С чего вдруг?       — Ты не поверишь. Смотрела старые фотографии. Наши. Те, что хранила в коробке у себя. Даже не знаю, зачем хранила. Но открыла, посмотрела, и… что-то в голове перещёлкнуло. Не захотелось больше злиться. Ты был хорошим. Своим. До Юнин, во время Юнин, после Юнин. Ты просто всегда был ты.       Тэхён усмехается. Не то чтобы ему стало легче, но что-то в её голосе звучит не так, как раньше. Не жалость, не манипуляция. Что-то другое.       — Интересно, ты первая женщина, которая смотрит мои фото и решает не мстить. Запишу в дневник.       — Если бы ты вёл дневник, я бы попросила копию. — Пауза. — Ты всё ещё злишься на меня, да?       — А ты чего ждала? Что я скажу «спасибо»?       — Нет, — честно признаётся Юнджи. — Но я надеялась, что ты поймёшь.       — Что понять? Что ты сначала чуть не разрушила мой бизнес из-за того, что я был с тобой не откровенен?       — Ты был со мной не откровенен четыре года. Всё это время ты носил маску, Тэхён. Просто в какой-то момент я устала её целовать.       Тэхён снова берёт фотографию Тэквона в маленькой жёлтой панамке, крошечные пальцы держат мороженое, которое явно больше его головы.       — И ты решила отомстить.       — Я решила уйти. Но не могла, пока у меня в руках, фигурально, всё ещё была доля в твоей компании, — говорит Юнджи. — Это как продолжать держаться за дверь, в которую ты уже не хочешь входить. — Тэхён молчит. Фотография слегка дрожит в пальцах. — Ты изменился, Тэ.       — Ага.       — Стал мягче.       — Уязвимее.       — Лучше.       — Хуже.       — Я не знаю.       — Просто не тот, каким был с тобой. Потому что с тобой я был другим. Злым. Агрессивным. А потом стал собой.       — Именно. И поэтому, наверное, она тебя и любит.       — А ты, значит, нет? — Тэхён поднимает взгляд на пустую стену напротив.       — Я любила. Наверное. Но сейчас… Я просто хочу, чтобы ты был в порядке. А в порядке ты будешь только тогда, когда рядом с тобой будет она. Даже если мне тяжело это признавать.       Тэхён моргает. Молчит. А потом вдруг тихо спрашивает:       — А ты в порядке?       — Я? — грустно смеётся Юнджи. — Вполне. Мой шоурум на подъёме, Сонкён снова встречается с каким-то безработным актёром, я отказалась от токсичных привычек и токсичных мужчин. Всё идеально.       — Значит, я был токсичной привычкой? — хмыкает Тэхён. — А я-то думал, ты меня вычеркнула из памяти маркером. Красным, толстым, жирным.       — Не настолько. Но ты не переживай. Я завязала. С токсичными.       — Оу. А мне можно вернуться в твой рацион, если немного подслащу?       — Смотря что именно ты хочешь подсластить, — усмехается Юнджи. — Ты… намекаешь на встречу?       — Ты ж сама начала, — парирует Тэхён, безрадостно и пусто ковыряясь ложкой в остатках йогурта. — Или это будет строго деловая встреча, с повесткой, презентацией и прочим?       — Ну, я могу прийти в пиджаке и с бумагами, если тебе так будет легче. Но, скажем честно, ты же знаешь, что я лучше работаю без одежды.       — Хм. Прозвучало как спецпредложение.       — Потому что это оно и есть, — игриво отвечает Юнджи. — Мне плевать, сколько времени прошло. И с кем ты сейчас. Я просто скучаю. Иногда.       — Скучаешь по… мне? — непроизвольно вскидывает брови Тэхён.       — Скучаю по тому, как было, — томно вздыхает Юнджи. — По нам в кровати. Всё остальное – дерьмо. Но постель… не была дерьмом.       Тэхён на секунду прикрывает глаза, снова берёт в руки фотографию – Юнин держит малыша у себя на груди. В ту же секунду он прикусывает язык. Не время. Не та компания. Секунду погодя, он возвращает снимок в стопку и откидывается назад.       — У тебя что, сухой сезон?       — Может быть. А может, просто из всех мудаков, с кем я спала, ты был самым функциональным. И самым красивым, — признаётся Юнджи. Тэхён криво усмехается, проводя ладонью по лицу.       — Благодарю. Обычно меня так в резюме и описывают.       — Так… как насчёт встречи? — не унимается Юнджи.       — Чисто чтоб потрахаться?       — А ты думал, я предложу тебе романтический ужин или поход в кинотеатр? Забудь, детка. Даже если бы я страдала по тебе – что, кстати, не так, – ты сам выбрал свою принцессу. Или как там её.       Тэхён ухмыляется, вяло почёсывая щиколотку той ноги, что лежит у него на колене.       — А ты злая стала.       — Я всегда была такой, — подтверждает Юнджи. — Просто раньше ты был в привилегированном списке. А теперь – как все. Мужчина, который ушёл. Значит, могу быть с тобой честной.       — Честной или подначивающей? — сквозь усмешку уточняет Тэхён, помещая в рот ложку с йогуртом.       — Скучаешь по мне, Тэ? — снова повторяет Юнджи, съезжая с темы. Тот молчит секунду-другую. Потом нехотя отвечает:       — По тебе – нет. По нашему сексу – возможно. Он был хорош. Особенно когда ты не пыталась рулить процессом, как на совещании.        — Я пыталась делать хоть что-то, пока ты выключался после второго захода.       — Слушай, я не робот.       — Да? А я думала, у тебя там автопилот. Ладно. Шутки в сторону. Мы встречаемся или нет?       — А ты уверена, что не начнёшь потом жалеть?       — Я не жалела, когда ты был моим парнем. Почему должна начать, когда ты просто тело с голосом из прошлого? — легко блокируется Юнджи. Тэхён снова ухмыляется. Слишком много голосов из прошлого в последнее время.       — То есть, если я правильно понимаю, ты сейчас предлагаешь мне переспать… просто чтобы освежить воспоминания? — приподнимает бровь он.       — А ты хочешь сказать, у тебя есть кто-то, кто освежает их лучше? — голос Юнджи скользит по проводу, как лезвие по стеклу. — Хотя, может, она и пытается. Насколько это вообще возможно с девочкой, которая краснеет, когда ты называешь её… малышкой?       Тэхён хмыкает, поднимаясь из-за стола и подходя к кофемашине за второй чашкой. Ставит ту под носик.       — Ты серьёзно сейчас начинаешь бороться за звание моей лучшей партнёрши по сексу?       — Ну, я хотя бы знала, как тебе нравится. Не просто делала вид, что в курсе. И, честно говоря, я не думаю, что у твоей ангелоподобной есть хоть какой-то опыт, кроме миссионерской позы и зажатых бёдер.       — Знаешь, Юнджи, — Тэхён нажимает на кнопку пуска, заваривает американо, — ты, кажется, больше переживаешь за мой секс, чем я сам.       — Потому что мне обидно за тебя. Ты упустил такую, как я, и теперь думаешь, что найдёшь такое же тело с мозгами? Да хоть годами ищи. Не найдёшь. Я до сих пор вспоминаю, как ты задыхался, когда я садилась сверху.       — О, пожалуйста. Не надо, — смеётся Тэхён. — Я ещё не готов к утренней эрекции от прошлого.       — Зато ты готов просыпаться в пустой квартире, пить горький кофе и думать, что любовь излечит всё. Только вот любовь, знаешь ли, не делает так, как делала я. Она не отсасывает тебе за рулём, в примерочной бутика, в туалете ресторана, в переговорке, в комнате для совещаний. А уж про архивную неонку с видеонаблюдением я вообще молчу. Она не знает, как свести тебя с ума за три минуты.       — Так вот куда ты клонишь. Скучаешь по тому, как сосала мне под столом.       — По тому, как сосала тебе – чутка. По своей власти над тобой – очень даже, — поясняет Юнджи.        — Какая тонкая разница.       — Не такая уж и тонкая. Просто я, в отличие от неё, всегда знала, чего хочу. Я никогда не играла в «ой, давай сначала поживём как друзья, присмотримся, принюхаемся». Я приходила и брала, — вставляет Юнджи.       — Понял. Не по мне, а по члену моему ты соскучилась, — хмыкает Тэхён.       — Может быть.       — Вот только ты забываешь одну вещь. — Мужчина берёт чашку, отходит к окну, облокачивается плечом о стену, смотрит на реку Хан. — Всё это ты делала для себя. Ни разу не для меня.       — Не ври. Я делала это и для тебя. Просто ты был слишком занят собой, чтобы это заметить. Или она тебя так переделала, что теперь ты ценишь тихих, застенчивых, преданных?       Тэхён молчит. На лице всё та же кривая, презрительная ухмылка.       — Это всё?       — Пока что. Но, поверь, я ещё вернусь к этому разговору. Мы ведь оба знаем – таких ночей, как со мной, у тебя больше не было. Она – не я. И никогда не будет. Признай это.       — Именно поэтому я с ней, — отвечает Тэхён, не давая себе погрузиться в боль, — а не с тобой.       На том конце трубки – тишина.       — Она, конечно, красивая, — продолжает Юнджи, и в её голосе появляется ледяная ирония. — Такая… чистенькая. Трепетная. Смотришь и думаешь: вот бы слепить из неё хорошую девочку. Только вот знаешь, в чём беда?       — Просвети.       — Она никогда не сделает с тобой того, что делала я. Ни руками, ни языком, ни даже мыслями. Потому что ей страшно. Потому что она зажата. Потому что она ребёнок. А ты, Тэхён, каким бы идеальным ни был на публике, ночью – ты не хочешь девочку. Ты хочешь женщину.       Тэхён молчит. Не потому что согласен. Просто потому что знает: спорить с Юнджи – всё равно что пытаться уговорить ураган не сносить крышу.       — Может, она и даёт тебе тепло. Может, ты думаешь, что этого достаточно. Но потом ты ляжешь ночью один и поймёшь, что она никогда не позволит тебе разозлиться, поддаться инстинктам, быть настоящим, — констатирует Юнджи голосом лектора. Тэхён минуту молчит, а потом:       — Ты хочешь, чтобы я вернулся? Прям вот так – после всего, что было?       — Я не хочу, чтобы ты вернулся, — отвечает Юнджи удивительно быстро. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что у тебя был выбор. Не этот твой… болезненный крюк в прошлое с сахарной невинностью.       — Хватит.       — Что, правда обжигает? Ты ведь с ней даже быть собой не можешь. Только тенью. Только кем-то, кто всё прощает, всё принимает. А ты не такой. Никогда не был, Тэ.        Тэхён долго не отвечает. Возвращается к столу. Садится. В этот момент его взгляд снова цепляется за фото, где Юнин сидит в кресле, а маленький Тэквон у неё на коленях, тянет к ней ручки. У неё не накрашены глаза, волосы убраны в небрежный пучок, а на лице – такая простая, живая, до боли чистая красота.       — Я знаю, кто я, — вдруг отвечает Тэхён. Голос низкий, ровный, твёрдый. — И я знаю, с кем хочу быть. Даже если она не умеет… кусать и душить, — отпивает кофе. — Научится. Я научу.       — Пф. Слабоумие и отвага. — Юнджи скалится в подобие улыбки. Ждёт полминуты. Затем снова: — Ну, так что, Тэ, встретимся или ты просто решил лишний раз вспомнить, как тебе было хорошо, а потом снова спрятаться за своими важными делами?       — У меня в два часа встреча, — спокойно отвечает Тэхён, отставляя чашку. — С моим юристом. Личным. Не рабочие ребята из офиса, а тот, кто занимается моими личными делами. В «La Vie en Bean», знаешь такое кафе?       — Знаю, — сразу отзывается Юнджи. — Дорогие капкейки и унылая пианино-музыка. Прямо как твой стиль общения в последние месяцы.       — Если хочешь – приезжай. Посидим, поболтаем.       — А ты уверен, что справишься? Я могу сесть напротив, раздвинуть ноги под столом и сделать вид, что у меня спала резинка с чулка. И тогда тебе придётся делать серьёзное лицо, пока твой юрист будет читать договоры, а ты будешь умирать от стояка.       — Спасибо за заботу о моей концентрации, — отвешивает ей наигранную благодарность Тэхён, увлажняя языком губы. — Может, сразу приедешь без белья? Чтобы не отвлекаться на лишние детали.       — Детка, ты сам будешь меня снимать глазами. Я могу хоть в пальто и в ботфортах прийти – эффект будет тот же, — глумится Юнджи. — Ну, хорошо. Я заеду. Посмотрим, остался ли в тебе хоть намёк на мужчину, который когда-то прижимал меня к зеркалу в туалете.       — Встретимся в два, — сухо бросает Тэхён, уже готовясь нажать на кнопку отключения вызова. — Приходи вовремя. И, пожалуйста, без цирка.       Он сбрасывает вызов, откладывает телефон и бросает взгляд в окно, где утреннее солнце начинает ползти по стеклу. Делает ещё один глоток кофе, собирается вернуться к окну, как вдруг слышит лёгкий, едва различимый звук – скрип открывающейся входной двери. Пара секунд, и Тэхён вспоминает: он же писал вчера Люлинь. Уголки его губ сразу приподнимаются. Он совершенно забыл, что просил её заехать сегодня утром. Люлинь – его домработница уже года три. Китаянка лет пятидесяти с крепкими руками, вечно собранной причёской и лицом, на котором написана лёгкая строгость, как у преподавательницы литературы в старшей школе. У неё двое взрослых детей – дочь учится в университете в Тэгу, сын работает в логистике. Муж – электрик. Сама Люлинь живёт в Инчхоне, но ездит в Сеул на подработки. Говорит по-корейски с лёгким акцентом, но абсолютно понятно. Свою работу выполняет чётко, молча и без суеты. Она не просто убирается – она знает, где что лежит, и если что-то не на месте, сразу спрашивает, стоит ли перекладывать обратно.       Тэхён выходит из кухни и направляется в сторону прихожей. По пути успевает кинуть взгляд в большое зеркало у лестницы: волосы не уложены, футболка домашняя, но пофиг. В коридоре он замечает Люлинь: она уже переобулась, аккуратно сложила обувь на полке и, как всегда, одета строго – простая тёмная кофта, прямые брюки и неизменная чёрная сумка с застёжкой. Улыбается вежливо, склоняя голову, глубоко кланяется.       — Доброе утро, господин Ким.       — Доброе, Люлинь, проходите, — кивает ей в знак приветствия Тэхён, засовывая руки в карманы. — У меня там снова гора рубашек, и, кажется, я не включал стиральную машину уже неделю. — Люлинь тихо хихикает, кивком принимая к сведению.       — Всё сделаю. Постельное бельё тоже поменять?       — Да, если не сложно. И кухню – просто протереть всё, там вроде не всё так плохо, но на всякий случай, — говорит Тэхён. Люлинь снова кивает, уже направляясь в сторону прачечной комнаты, по пути подмечая взглядом состояние пола, предметов, висящих рубашек, нуждающихся в глажке. А Тэхён разворачивается на сто восемьдесят и уходит в свой кабинет.        Там, в ящике рабочего стола, лежит плотный белый конверт. Он достаёт его, закрывает ящик обратно и идёт обратно, чтобы отдать Люлинь деньги – как всегда, заранее приготовленные, без лишних разговоров. Направляется обратно в прихожую, но там пусто. Тишина. Только лёгкий звук шороха где-то в глубине квартиры. Тогда Тэхён сворачивает в сторону коридора, ведущего к подсобке. Замедляется, останавливается у двери. Люлинь внутри – слышно, как она что-то переставляет, трясёт тканевый фартук, стучит крышкой пластиковой коробки. Через пару секунд она выходит: уже переодетая в привычную серую униформу, волосы стянуты чуть выше, на поясе – связка тряпок и маленькая распылительная бутылка.       — Я проверила чистящие средства, — говорит она. — У вас почти закончился универсальный раствор. Его купить или использовать другой?       — Пока не надо. Я потом закажу. А вы пока, если можно, начните с гостиной. Там после вчерашнего на столе хаос. И стеклянная тумба у телевизора – как будто кто-то ел прямо с неё.       — Как и предполагалось, — кивает Люлинь. — Окна мыть не нужно?       — Не, окна пока не трогаем. Я их вообще не открываю.       Женщина делает шаг в сторону, уже собираясь уйти, дабы заняться уборкой, но Тэхён вдруг резко протягивает ей конверт.       — Зарплата. Шестнадцатое же.       Люлинь оборачивается, берёт конверт обеими руками, кланяясь чуть ниже, чем обычно. Привычка.       — Спасибо, господин Ким.       — Пересчитывать будете?       — Я вам верю, — улыбается женщина, но краешек конверта всё же отгибает. Смотрит в середину, приподнимает бровь. — Здесь… не семьсот тысяч. Больше. Вы, наверное, ошиблись?        — Это не ошибка, — говорит Тэхён, слегка пожимая плечами. — Просто прибавил сто тысяч за прошлую субботу. Вы тогда приехали вне графика, а я так и не отблагодарил. — Люлинь снова кивает. Без лишних слов. Просто короткое «спасибо» и уверенное движение – прячет конверт в карман фартука. — Если что, я у себя в кабинете, — бросает Тэхён на ходу, разворачиваясь. — Кричать громко не придётся, просто постучите. Я услышу.       — Хорошо. Если найду живого таракана – закричу, — глумится Люлинь. Тэхён тонко усмехается в ответ, кивает и исчезает в коридоре.

* * *

      Над уличным кафе лениво жужжат вентиляторы, гоняя по террасе влажный июньский воздух, вперемешку с ароматом ванили и свежесваренного эспрессо. Внутри прохладнее: кондиционеры шуршат ровно, как будто извиняются за знойное лето. Кафе небольшое, с мягкими креслами в песочных тонах, низкими столами и привычной для Сеула открытой планировкой – так, чтобы можно было видеть и улицу, и бариста, и вообще весь мир сразу.        Тэхён сидит у окна, на любимом диванчике за любимым столиком. За его спиной витражи, за которыми лениво ползёт воскресенье: прохожие с напитками навынос, парочки в одинаковых футболках, кто-то с собакой, кто-то в солнцезащитной маске и с двумя телефонами в руках. Тэхён – словно вырезан из другого мира. Даже в выходной выглядит так, будто с минуты на минуту может появиться на обложке глянцевого журнала. На нём светло-серые брюки с идеальной посадкой и белая рубашка с закатанными рукавами. Никаких галстуков – воскресенье же. Зато на запястье сверкают часы Cartier. Волосы уложены в нарочито небрежном, влажном стиле, будто он только что вышел из душа. Передние пряди свободно ниспадают на лоб, слегка разбросаны, создают эффект естественного хаоса. Лёгкая текстура и блеск подчёркивают мокрый эффект. Бока и затылок аккуратно приглажены, но не прилизаны. Солнечные очки лежат на столе рядом с кофе. И, конечно, папка с документами. Он неспешно отхлёбывает ледяной американо, одной рукой листая какие-то бумаги.       Юрист пока не пришёл. Но должен вот-вот войти. Его зовут Хан Джухван – сухой, хмурый, но невероятно точный и преданный своему делу человек. Ему около сорока восьми. В молодости Джухван учился за границей, вернулся, поработал в нескольких крупных юридических фирмах, а потом открыл собственную практику. С Тэхёном они сотрудничают уже почти восемь лет – сначала по делам, связанным с бизнесом, потом появились личные вопросы, которые требовали отдельного подхода. Джухвану можно доверить и корпоративную сделку, и завещание, и скандал с недвижимостью – и он всё сделает так, что никто и вякнуть не успеет. Сейчас Тэхён вызвал его по самой важной из всех возможных причин.       Вдруг дверь кафе резко распахивается, впуская в помещение жару и Юнджи – она как будто не заходит, а выходит на подиум. Золотистые очки с широкими линзами, выбеленная джинсовая мини-юбка, идеально выглаженный льняной топ с открытыми плечами, ярко-розовый маникюр, миниатюрная сумка Jacquemus болтается на тонком ремешке через плечо. На ногах босоножки на платформе, от которых звонко щёлкают каблуки по полу. Она пахнет дорогим парфюмом, кожей и чем-то дерзким, что обычно приберегают для особенных вечеров. Окидывая кафе беглым взглядом, Юнджи находит Тэхёна и почти сразу улыбается. Улыбка у неё такая, как будто прямо сейчас начнётся её любимое реалити-шоу. Она идёт к нему, слегка виляя бёдрами, а Тэхён, удивлённый её появлением именно сейчас, машинально поднимается. Он думал, что она приедет либо раньше, чтобы сбежать до разговора, либо опоздает – чтобы не лезть. Но он не успевает сказать ни слова: Юнджи сразу же тянется к нему, привставая на носках, чтобы поцеловать, однако Тэхён чётко отстраняется, выставляя ладонь на уровне её плеча.        — Не думаю, что это хорошая идея. Это встреча – не повод всё переигрывать, Юнджи, — тихо, но твёрдо. Тэхён кладёт ладонь на её грудь, не грубо – просто напоминая, что между ними всё так же ничего. А затем убирает с её лица непослушную прядку волос. Скорее так, для виду. Не из заботы.       — Я просто соскучилась, Тэхён-а, — улыбается Юнджи с иголками в глазах и опускается на диван напротив. — Но кто сказал, что я не люблю смотреть, как ты работаешь? — Она без спроса отодвигает чашку с кофе и ставит на её место свою дизайнерскую, сверкающую как зеркало, сумку.       Тэхён садится обратно, кивает на место напротив.       — Жду юриста. Хан Джухвана. Вопрос личный. Говорил же.       — О-о, интрига. Ты ведь даже в выходные не умеешь просто жить, — с лёгкой усмешкой констатирует Джи. — Личный юрист, значит. Будда, не говори, что ты вляпался во что-то уголовное. — Тэхён не отвечает сразу. Поворачивает чашку, смотрит на американо и только потом поднимает глаза.       — У меня есть ребёнок.       Юнджи моргает. Потом опять. Раз – и снова актриса Мин Юнджи на сцене. Не переигрывает, нет. Она достаточно умна, чтобы не падать в обморок. Просто меняется в лице – будто кто-то выдрал её из субъективной реальности и отправил в альтернативную.       — Что?.. Ты шутишь?.. — Она вскидывает брови. — Ты серьёзно сейчас?       — Серьёзно. Мальчик. Пять лет.       Юнджи приоткрывает рот, словно не может поверить. Губы дрожат – как у той, кто и правда в шоке. Хотя внутри неё всё жжёт от адреналина: чёрт возьми, вот он, момент истины, и Тэхён даже не подозревает, что она знала обо всём уже давно. Не с самого начала, но всё же.       — Тэхён… Я… я не знаю, что сказать. От кого?.. То есть… кто мать?       Тэхён молчит. Скрещивает руки на груди. Выглядывает в окно. Не отвечает. Не потому, что боится сказать. Просто не хочет называть имя. Вслух. Оно и так висит в воздухе, как удушливая нота парфюма, которую узнаёшь с полувздоха. Юнджи смотрит на его профиль и кивает сама себе.       — Это она, да? Ю…       — Неважно, — резко отрезает Тэхён. — Сейчас не об этом. — Юнджи смотрит на него долгим, проницательным взглядом. Потом откидывается на спинку дивана, сцепляет пальцы перед собой и фальшиво тепло улыбается.       — А ты, оказывается, папаша. Вот это поворот. — Она откидывается ещё глубже на мягкую спинку дивана. Улыбка на губах – не столько насмешка, сколько тонкий, терпкий привкус злорадства, словно она только что куснула лимон и теперь ждёт, как скривится собеседник. — Выходит, она… всё это время скрывала, что у тебя есть ребёнок. — Тэхён не отвечает. Не кивает. Просто смотрит на неё с каменным лицом, как будто любая реакция на её вопрос – уже слишком много. Юнджи делает вид, что переваривает. — Почти пять лет, Тэ. Это ж не… не «забыла сказать». Это целенаправленно, осознанно, глубоко зарыто под ковёр. С умыслом. На годы. Уму непостижимо. — Она подаётся вперёд, опираясь локтями на стол, и шепчет с неприкрытой ехидцей: — Так вот почему ты утром был такой отстранённый. Пауза, говоришь. И в голове, и в сердце. А я-то думала – у тебя похмелье.       Тэхён скользит взглядом по её лицу, но не комментирует. Берёт чашку, делает медленный глоток. Джи приподнимает брови.       — Ну что, папаша. А дальше что? Ты с ней типа теперь навсегда повязан? Или тоже пауза, как в отношениях? — Она смотрит на Тэхёна пристально, словно жаждет поймать хоть тень сомнения в его глазах. А сама продолжает говорить, словно вбивает гвозди в крышку чужой ошибки: — Забавно. Всю жизнь ты держался от детей на расстоянии, а тут – Бац! – и сын. Как я и говорила, твоя невинная, непорочная девочка-ангел оказалась не такой уж и невинной.       Тэхён смотрит прямо перед собой. Никаких вспышек на лице, никакой злости – только напряжённая челюсть и пальцы, слегка сжавшиеся на чашке. Он не отвечает. Потому что, как всегда, когда его что-то слишком злит – он молчит.       — Ну, теперь-то ты точно не захочешь быть со мной, — протягивает Тэхён с лёгкой усмешкой. — Ребёнок, знаешь ли, от другой. Всё, я официально списан с витрины. Пломба «отцовство» на лбу. — Он щёлкает пальцем по краю чашки. — Надо было предупредить тебя ещё до звонка: осторожно, на этом товаре уже побывала жизнь.       Юнджи фыркает. Не то от смеха, не то от раздражения.       — Ты ведёшь себя так, будто это смешно, — бросает она. — Как будто всё это не перечёркивает твою жизнь к чёрту.       — А ты хотела, чтобы я рыдал в соевом латте? — лениво тянет Тэхён. — Ну, прости. Все слёзы сжёг, пока переваривал, что у меня почти пятилетний сын и что мне об этом рассказали… не вчера, а слишком вчера. — Он бросает короткий взгляд в окно. — Просто теперь в Tinder надо указывать «отец», вот и вся трагедия.       — И ты думаешь, что с ребёнком будешь вообще кому-то нужен?       — Ну, тебе же всё равно хватило интереса прискакать, — ровно произносит Тэхён. — А у меня, между прочим, теперь серьёзный бонус в виде «знаю, как менять подгузники». Хотя вру. Я пока не знаю. Но собираюсь научиться.       — Знаешь, ты звучишь так, будто гордишься этим.       — Ну, а чего стесняться-то? — Тэхён смотрит на Юнджи поверх чашки. — Это не пьяный стриптиз в караоке. Это сын. Мальчик. Почти пять лет. Смешной, кудрявый, с умными глазами. Мой. И, как бы дико это ни звучало, я рад, что теперь знаю.       Юнджи щурится, опирается локтем на край стола. Смотрит на него. Выжидающе, с полуулыбкой, точно собираясь вколоть иглу в точку пульса.       — Подожди-ка, — тянет она. — Ты сейчас это сказал так… как будто собираешься воспитывать его. — Пауза. Её брови ползут вверх. — То есть ты уже всё для себя решил, да? Нашёл смысл жизни в детской люльке и женских слезах? Реально собираешься заняться его воспитанием?       — А что? — Тэхён слегка поворачивает голову. — Ребёнок же сам себя не воспитает.       Юнджи наклоняется вперёд, цепко вглядываясь в него.       — Значит, ты реально уже всё решил. Возвращаешься к ней?       — Я не говорил, что возвращаюсь, — отрезает мужчина, не повышая голос. — Я сказал, что у меня есть сын. Всё остальное… пока на паузе. В том числе и я.       Юнджи не отступает:       — Но ты хочешь этому научиться. Ты буквально сказал, что собираешься учиться менять подгузники. Это же не из любопытства, Тэхён. Это звучит так, как будто ты планируешь… семью. Папа, мама, сын. Может, ещё один ребёнок. Или двое. Девочка, например. Такая же с кудряшками, как он?       Тэхён усмехается, словно на мгновение увидел в этом образе нечто тёплое, а потом снова надевает на лицо привычное хладнокровие.       — Я просто не хочу лажать с тем, что уже есть. А что будет потом… это вообще не твоё дело, Юнджи.       — Почему не моё? — дерзко парирует Джи. — Ты зовёшь меня в кафе, пьёшь со мной кофе, рассказываешь мне, что у тебя есть сын от твоей бывшей, с которой ты, вдруг, снова разговариваешь. А теперь удивляешься, что я задаю вопросы?       Тэхён кивает.       — Ну, если тебе так важно знать: да. Возможно, я хочу быть рядом с ним. Возможно, мне важно, что он растёт и даже не знает, кто я. Возможно, я хочу, чтобы он знал, что я его отец. И что я не ушёл.       Юнджи шумно выдыхает.       — А с ней что? Ты простишь её?       — Не знаю. Пока нет.       — Ну, если ты будешь готов к новой жизни в духе «дом – работа – садик», дай знать. Я подарю тебе комплект пелёнок с вышивкой «Лучшему папочке», — усмехается Юнджи.       — А ты подпишешь, да? От бывшей лучшей партнёрши по сексу? — Тэхён пошло облизывает губы.       Юнджи хищновато улыбается.       — Кто сказал бывшей?       — Ты, вроде, — парирует Тэхён, делая глоток кофе. — Примерно тогда, когда пыталась продать мою компанию к чёртовой матери. Помнишь?       — О, ты всё ещё об этом? Я же передумала. Даже позволила тебе выкупить долю. Щедрость дня, можно сказать.       — Потрясающе. Просто… альтруизм века.       — Я вообще-то думала, что ты будешь благодарен. А ты ворчишь как пенсионер.       — Потому что ты не филантроп, Юнджи. Ты змея в обтягивающей юбке. Даже сейчас.       — Но ты же любил эту змею. — Девушка элегантно выгибает спину и подаётся чуть вперёд. — Хотел её. Годами. Не надо делать вид, что нет. Я всё помню. Особенно… твои стоны.       — М-да, — Тэхён смотрит на неё тем самым полуулыбчивым взглядом, который обычно предшествует сарказму. — А я вот надеялся, что ты помнишь мои слова. Особенно: «я тебя никогда не любил». — Секунда тишины. Юнджи скрещивает руки на груди, откидываясь на спинку дивана.       — Так и знала, что ты это скажешь, — удручённо качает головой она. — Но знаешь, что? Не все слова, которые говорят в злости, – правда. Иногда это просто способ защититься. Иногда – попытка оттолкнуть того, кого хочешь, но боишься.       — Это был не страх. Это было освобождение, — жёстко блокируется Тэхён. — От отношений, в которых меня не было. Которые меня душили.       Юнджи на мгновение опускает взгляд, а потом поднимает его снова.       — И что теперь? Ты воссоединишься с той, кто врала тебе пять лет? Вроде как, отличная альтернатива.       — У тебя талант – обесценивать всё, что ты не можешь получить обратно.       — За это хотя бы ты меня уважаешь? — усмехается Юнджи.       — Я уважаю, что ты пришла. И что не устроила сцену. Пока.       — Пока. Но… ты ведь понимаешь, — произносит Юнджи, снова наклоняясь к Тэхён через стол, — она никогда не будет… ну, как я. В постели.       — Юнджи… — горько смеётся Тэхён, качая головой, — ты сейчас реально начинаешь конкурс бывших по постельной акробатике? Снова?       — Нет, я просто… констатирую факт. Она же не умеет ничего. Тебе, наверное, приходится всё делать самому, да? Объяснять, показывать. Как первокурснице на практикуме.       — А может, в этом и кайф. — Тэхён складывает руки на груди. — Что с ней всё настоящее. Без сотен поз. Без спектакля. Без того, чтобы помнить, где камера. — Юнджи хмыкает.       — То есть ты признаёшь, что она ноль?       — Я признаю, что она – не ты, — отвечает Тэхён с лёгкой полуулыбкой. — И, к счастью, не пытается быть. — Он наклоняется к столу. — Но, знаешь, в её нуле куда больше тепла, чем в твоих десяти баллах по Камасутре.       Юнджи щурится.       — Так значит, ты теперь предпочитаешь… неопытных?       — Я предпочитаю людей, с которыми хочется остаться после.       Джи на мгновение теряет запал. Но почти сразу приходит в себя.       — Ну, тебе, конечно, виднее. Просто не представляю, как можно возбуждаться, когда партнёр даже не знает, куда руки девать.       — А я вот не представляю, как можно возбуждаться, когда партнёр всё знает, но делает это так, будто сдаёт экзамен, — без тени усмешки парирует мужчина. — С Юнин мне не нужно напрягаться, чтобы чувствовать. Всё происходит само.       Юнджи прикусывает губу, но не потому что ей неловко – скорее потому что уязвлена.       — Ты серьёзно сейчас идеализируешь её… за то, что она ничего не умеет?       — Я серьёзно говорю, что с ней я чувствую себя живым. А не просто… гостем на шоу, где главное – громче стонать, — равнодушно кидает Тэхён.       Юнджи делает вид, что закатывает глаза, но в этот раз её не спасает даже цинизм.       — Ну, хоть не сказал, что она твоя судьба. А то я бы подавилась круассаном.       Тэхён откидывается обратно, поднимая чашку.       — Расслабься. Судьба – не твой уровень тревоги. Она просто… женщина, с которой мне хорошо. Даже когда неловко.       Юнджи молчит. Щурится. Переваривает. Это, пожалуй, самый болезненный его ответ за весь день.       — И ты типа… прям уверен, что она – та самая? — Юнджи наклоняется немного вперёд, намеренно сужая дистанцию. — Я просто… не понимаю. Ты ведь был с женщиной, которая знала, чего ты хочешь. Которая умела это давать. А теперь ты с той, кто, извини, скорее всего, даже не отличает прелюдию от послесловия.       — Ты говоришь о сексе как о контракте на поставку услуг. Вот только я не ищу сервис. Я ищу человека, — обозначает разницу Тэхён.       — Ну да, и нашёл… кухонного стажёра, — глумится Юнджи. — Надеюсь, у тебя хотя бы терпения хватает каждый раз объяснять, куда и что.       — Знаешь, — отвечает Тэхён, — когда человек рядом вызывает у тебя желание учить, а не бежать после первого раза – это, оказывается, куда приятнее. — Юнджи поджимает губы, но молчит. — Да, она неопытная. Да, не так уверена в себе. Но она… настоящая. Не играется, не устраивает спектаклей, не ставит себя на пьедестал, как будто весь мир ей обязан. И с ней… с ней я не чувствую себя в ловушке.       Юнджи усмехается, делая вид, что её это не задело.       — Оу-у, ты стал таким сентиментальным, Тэ. Не думала, что тебе понравится скромность и робкие касания. Мальчик вырос.       — А ты так и не научилась отличать страсть от привычки, — спокойно парирует Тэхён. — Весь наш огонь был дымом от твоей истерики. И самоуверенности. Она может быть неуверенной, но она умеет слушать. И чувствовать. А не продавать себя, словно у неё маркетинговый план в трусах.       Юнджи шумно выдыхает.       — Не думала, что ты так серьёзно подойдёшь к этому вопросу.       — Просто я хочу, чтобы ты понимала: не стоит сравнивать. Вы – в разных плоскостях. И в одной из них я могу дышать.       — Ну, тогда дыши, дорогой, — цокает языком Юнджи. — Только не задохнись.       — Не волнуйся. Там, где я сейчас, воздух гораздо чище. — Тэхён долго смотрит в чашку, как будто разглядывает там не дно, а остатки старых иллюзий. Потом вздыхает, поднимает глаза на Юнджи. — Давай мы больше не будем это обсуждать.       Юнджи хмыкает.       — Что именно? Что она – девственница с амбициями?       Тэхён не раздражается. Не обижается. Просто отвечает с абсолютным спокойствием взрослого мужчины, уставшего объяснять очевидное:       — Нет. Тему моего секса с ней. Тему её неумелости. Тему, которую ты пытаешься высмеять, как будто она имеет к тебе отношение. А она не имеет. — Юнджи открывает рот, чтобы что-то вставить, но Тэхён не даёт: — Если я чему-то её и учу, то не потому что мне что-то не нравится. А потому что я хочу с ней этим делиться. Потому что я хочу, чтобы она чувствовала, что может и сама получать от этого кайф, а не просто стараться ради меня. Потому что это – про доверие. Про близость. Про то, как два человека становятся одной командой, понимаешь?       Юнджи молчит. А Тэхён продолжает, всё так же спокойно:       — Раньше, да, я не понимал этого. Мне нужно было, чтобы было ярко, быстро, чтобы техника была на уровне. Как будто секс – это собеседование на роль в наикрутейшем голливудском блокбастере. Но, наверное, я просто дошёл до момента, когда хочется не просто трахаться. А быть. С человеком. Полноценно. И знаешь, я смотрю на неё и понимаю, что хочу от неё детей. Не потому что пора, а потому что это та женщина, с которой я вижу себя отцом. Мужем. Партнёром. Человеком, который не уйдёт на утро после бурной ночи. — Юнджи нервно стискивает пальцы. Тэхён продолжает: — Понимаешь, Джи, я давно перестал оценивать женщин по количеству поз. Теперь для меня важно, чтобы рядом была та, с кем я могу молчать и всё равно чувствовать, что я дома.       Их разговор нарушает открывающаяся входная дверь. Юрист Хан наконец входит в кафе – с кейсом, в тёмно-сером костюме, с лёгкой сутулостью и сосредоточенным взглядом. Сразу видно, что ему жарковато в этом смокинге. Тэхён смотрит в его сторону, с облегчением отрываясь от словесной войны:       — Ну, наконец-то. Работа зовёт.       Джухван появляется у столика тихо, почти незаметно. Высокий, подтянутый, короткостриженный, в безупречно выглаженном костюме. Он слегка склоняет голову в полупоклоне.       — Добрый день, господин Ким. Рад вас видеть. Простите за опоздание, парковка оказалась испытанием.       — Всё нормально, присаживайтесь. — Тэхён встаёт и тоже отвечает лёгким поклоном, тоном подчёркнуто деловым. Юнджи, перехватывая момент, неожиданно оживляется, перебегает на другую сторону, чтобы занять место рядом с Тэхёном. Тот отступает, пропуская её к дивану у окна, а сам садится следом. Джухван размещается напротив – на свободном диване, напротив них, вытягивает папку, достаёт планшет и блокнот. Стол между ними – чёрный, отполированный до блеска, на нём стоят два стакана с водой и пустая чашка, которую тут же замечает официант. — Спасибо, что согласились встретиться в воскресенье. — Тэхён откидывается назад, скрещивая руки. — Я бы, конечно, не дёргал вас в выходной, если б ситуация не была срочной.       — Вы всегда обращаетесь только в исключительных случаях, — спокойно отвечает Джухван, взглядом выцепляя из общей картины лица. — Говорите. Я вас слушаю.       — Это не бизнес, не проект и не партнёрская сделка, — начинает Тэхён. — Это сугубо личный вопрос. Он… достаточно неожиданный и требует консультации сразу по нескольким направлениям. Родительские права, признание, возможное оформление опекунства, вопросы об обязательствах, если всё подтвердится.       — Хорошо. Чтобы дать вам чёткие рекомендации, мне нужно понимать суть. Хотя бы в общих чертах, — понимающе кивает юрист.       — Сейчас всё объясню. — Тэхён наклоняется вперёд, опираясь на локти. — Только сначала – давайте дождёмся кофе. А потом перейдём к главному.       Зал кафе наполняется ароматом свежемолотого кофе и лёгким звоном посуды – официантка возвращается к их столику спустя пять минут с подносом, на котором стоят три чашки в одинаковой кремовой керамике и тарелочка с миндальным пирожным.       — Эспрессо для вас, — она ставит чашку перед Тэхёном, — американо с молоком – господину, и… пирожное и латте – для дамы.       Юнджи кивает с дежурной улыбкой, не произнося ни слова. Откидывается чуть назад, аккуратно откусывает крошечный кусочек от пирожного, но в целом делает вид, что она здесь исключительно для атмосферы. Наблюдает. Слушает. Ждёт. Глазами цепляется за лица мужчин, словно наблюдает за теннисом: взгляд с одного на другого. Тэхён благодарит официантку вежливым кивком, отставляет чашку в сторону и после подаётся вперёд, ближе к Джухвану.       — История такая. Чуть меньше недели назад я узнал, что моя бывшая жена… родила от меня ребёнка. Почти пять лет назад. После развода. И всё это время скрывала его от меня. Никто не знал. Ни я, ни моя семья, ни друзья. Никто. — Он не повышает голоса – наоборот, говорит спокойно, но с той сухой сдержанностью, за которой читается плохо скрываемое напряжение. Юрист не перебивает его. Слушает. Только слегка наклоняет голову и вытягивает планшет.       — Вы уверены, что ребёнок ваш?       — Нет. Стопроцентной уверенности нет. Но… у меня есть причины так думать. Очень веские. Внешность, тайминг, поведение… я знаю, как это звучит. Но я уверен настолько, насколько могу быть без теста ДНК, — говорит Тэхён, складывая руки в замке на столе перед собой.       — И она не выходила с вами на связь всё это время?       — Ни слова. Я узнал случайно. Скажем так, информация всплыла, и я проверил. Неофициально. Подтвердилось, что ребёнок действительно существует. И, скорее всего – мой.       — Это серьёзное сокрытие. По законам Республики Корея, родитель, уклоняющийся от предоставления информации о существовании ребёнка второму родителю, потенциальному отцу, может быть привлечён к ответственности. Особенно если это влечёт за собой отказ во встречах, участии в жизни ребёнка и так далее. Это может повлиять и на права, и на опекунство, и даже на то, кто будет принимать ключевые решения относительно будущего ребёнка. — Юрист делает пометку в планшете. — Финансовое положение… у матери какое?       Тэхён морщится.       — Она живёт с братом. У неё есть работа. У брата есть работа. Они не нищие, но и не богачи. Растят ребёнка вдвоём, насколько я понимаю. Мой сын… он не в детдоме и не в бедственном положении, если вы об этом.       — Это важно не только для определения алиментов, — поясняет Джухван. — Это влияет на возможную опеку и на вопрос, был ли мотив для сокрытия. Если вы начнёте официальные процедуры, суд будет интересовать, почему мать скрывала от вас ребёнка. Особенно если были сомнения в том, сможете ли вы обеспечить или захотите ли участвовать в жизни ребёнка. Если нет доказанных причин – суд встанет на вашу сторону. — Юрист ненадолго замолкает, потом добавляет: — Вам нужно решить, чего вы хотите. Просто признания отцовства? Регистрации? Или желаете участвовать в воспитании? Хотите опеку?       Юнджи шумно отпивает кофе, но по-прежнему молчит. Только взглядом сверлит край стола, будто пытается просверлить в нём дыру.       Тэхён отвечает почти сразу:       — Я хочу быть отцом. Не номинально. Настоящим. И… есть ещё кое-что, — продолжает он. — Если отцовство подтвердится… Я хочу, чтобы ребёнок носил мою фамилию. Не просто «ребёнок матери, которого я теперь знаю». А мой сын. По документам тоже.       Юнджи едва заметно напрягается сбоку, но ничего не говорит. Только вяло ковыряет пирожное. Джухван хмыкает, совсем не удивлённый.       — Это возможно. Даже если вы не состоите в браке с матерью. Но есть нюансы. — Он открывает новую вкладку на планшете, пролистывает пару пунктов. — Если мать ребёнка согласна на смену фамилии – всё просто. Оформляется соответствующее заявление в местную администрацию, указывается мотив – признание отцовства, семейное единство, морально-этические причины. Обычно таких случаев немного, но если оба родителя соглашаются – проблем не возникает. Процедура проходит быстрее. — Тэхён кивает, слушает, не перебивает. — Если же мать отказывается… — продолжает Джухван, — тогда всё сложнее. Придётся подавать ходатайство в суд о смене фамилии, обосновывать, почему это необходимо для блага ребёнка. Суд будет учитывать возраст, стабильность семейной обстановки, даже то, насколько вы участвовали в жизни ребёнка до этого. Вам могут назначить психолого-социальную экспертизу. Иногда опрашивают и ребёнка, даже если тот мал. Это долгая история. И не факт, что завершится в вашу пользу, если мать будет активно сопротивляться.       Джухван на секунду замолкает, потом добавляет с лёгкой иронией:       — Закон хоть и даёт возможность, но он не на вашей стороне, если нет согласия с той стороны.       Тэхён цокает языком.       — А если… я не хочу, чтобы у него был другой отец по фамилии. Я не хочу, чтобы он был просто… ребёнком с другим именем и фамилией, когда он мой. Я понимаю, что пропустил пять лет. Но я хочу дать ему то, что должен был изначально. И фамилия – это не просто фамилия.       — Тогда нам нужно начать с главного – установить отцовство. Всё остальное можно строить только после этого. — Джухван деловито делает пометки на планшете. — Придётся подготовить заявление на добровольное установление отцовства. Но если ваша бывшая жена не согласится, подадим иск. Там уже через тест ДНК. Вы с ней вообще обсуждали, что намерены это сделать?       — Пока нет. — Тэхён сжимает пальцы вокруг чашки. — Она даже не знает, что я встретился с вами сегодня. — Юнджи тут же вскидывает брови.       — Подожди, то есть ты с ней даже не говорил об этом? Ты хочешь, чтобы ребёнок носил твою фамилию, а она об этом не знает?       Тэхён поворачивается к ней.       — Она узнает. Когда я буду готов. И когда я смогу преподнести ей эту информацию так, как надо.       — Ну ты даёшь. И это после того, как она пять лет скрывала от тебя ребёнка. Пять. Лет. Серьёзно? Она просто взяла и вычеркнула тебя из жизни твоего сына. — Джи откидывается на спинку дивана, не скрывая раздражения. — Какая же она, прости, дрянь. Так с людьми не поступают. А особенно с отцом собственного ребёнка. Даже если вы расстались. Это не оправдание. Она в первую очередь обязана была тебе сказать.       Джухван, улавливая тон, осторожно вмешивается:       — Госпожа… — Он кивает в её сторону, не вспоминая имени, — мы сейчас обсуждаем юридическую сторону. Моральные оценки лучше оставить за пределами консультации.       Но Юнджи только отмахивается:       — Да бросьте, господин Хан, мы же не в суде. Просто… — переводит взгляд на Тэхёна, — она же даже не пыталась тебе сказать. Это вообще нормально? Она боялась… чего? Что ты не захочешь с ней быть? Окей. Но ребёнок-то при чём?       Тэхён не отвечает сразу.       — Я сам разберусь, что нормально, а что нет. И зачем она это сделала – тоже. Не ты была с ней в тот момент, не ты жила её жизнью. Так что оставь свои ярлыки при себе. Да, она совершила ошибку. Я с этим не спорю. Но это не делает её дрянью. Это делает её человеком, который испугался.       Юрист молча кивает – сдержанно, профессионально. Уточняет:       — В таком случае, когда вы будете готовы к установлению отцовства, я подготовлю оба варианта: с добровольным согласием и с судебной процедурой. Желательно в течение недели получить от неё ответ. Или хотя бы инициировать разговор.       Тэхён коротко хмыкает, ставит чашку обратно на блюдце.       — Разговор инициирую. Вопрос в том, как он закончится.       — Ты же понимаешь, да? — снова подаёт голос Юнджи. — Если ты собираешься добиваться того, чтобы он носил твою фамилию, чтобы признать отцовство… это уже не просто порыв. Это значит, ты реально возвращаешься к ней.       Тэхён поворачивает к Джи голову, смотрит почти без эмоций.       — А если и так?       Юнджи мгновение сидит, будто поперхнулась собственными мыслями. Потом натягивает на лицо сухую, нервную улыбку.       — Ну… тогда ясно, почему ты так резко поставил точку утром. Мне казалось, это просто пауза. А теперь выходит, что ты уже всё для себя решил.       — Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно. Этот ребёнок – мой. И я не собираюсь от него отказываться. Всё остальное… потом, — говорит Тэхён.       Джухван снова включается:       — В таком случае, я бы рекомендовал также начать собирать документы. Вам потребуется: копия вашей семейной регистрации за тот период, когда вы были в браке, копия её текущего удостоверения личности, регистрация рождения ребёнка, и, при возможности, фотографии или другие косвенные подтверждения, которые могут быть полезны при анализе. В суде всё может пригодиться.       Юнджи скрещивает руки, откидываясь на спинку.       — Вот теперь ты реально звучишь как человек, который собирается строить семейное гнездо. Аж страшно. Учишься менять подгузники, тратишь выходной на юриста… Ты реально собираешься стать отцом, да?       Тэхён бросает на неё колючий взгляд.       — Нет. Я уже им стал. Просто теперь хочу быть рядом.       Юнджи шумно выдыхает, словно не ожидала такого чёткого ответа. В её взгляде на мгновение мелькает растерянность, но она быстро скрывает её.       — Будда, спаси… Ты говоришь так, как будто собираешься спать с плюшевым медведем и слушать, как кто-то шепчет тебе на ухо «папочка».       — Удивительно, Юнджи, но в какой-то момент мужикам реально перестаёт хотеться клубов и секса ради секса, — констатирует Тэхён. — В какой-то момент хочется семьи. Не показной – не как это было у нас с тобой, а настоящей. Где тебя не боятся, где не играют, не конкурируют. Где ты нужен, а не используешься.       Юрист ненавязчиво кашляет, вежливо напоминая о себе:       — Господа, если позволите, я бы хотел прояснить юридический момент относительно фамилии. При добровольном согласии матери достаточно составить письменное заявление о смене фамилии, заверить у нотариуса, и подать его вместе с соответствующим заявлением в органы семейной регистрации. В случае отказа – потребуется подача иска в суд, но только при доказанном отцовстве.       — А если она согласится, но выдвинет условия? — уточняет Тэхён.       — Тогда мы оформим соглашение. В нём можно прописать всё: от фамилии до финансовой поддержки и участия в воспитании. Главное – чтобы стороны пришли к консенсусу.       Юнджи снова подаётся вперёд, будто не может сдержаться:       — А если она поставит условие: ты возвращаешься к ней, иначе – ни ребёнка, ни фамилии?       — Тогда я докажу отцовство через суд, — чётко чеканит Тэхён. — Потому что это – мой ребёнок. Не способ меня удержать, не манипуляция. Мой. И я его не оставлю. Ни ради тебя, ни ради кого бы то ни было. — Тэхён ставит чашку на блюдце и смотрит уже на юриста. — А если… чисто теоретически… мы с ней снова поженимся, это как-то упростит процесс? Документы, фамилия, опека – всё вот это?       Джухван приподнимает брови.       — Безусловно. В случае заключения повторного брака, юридически вы становитесь единой семьёй. Соответственно, ребёнок, признанный вами, автоматически получает вашу фамилию, упрощается процесс регистрации, внесения изменений в семейную книгу, оформление права на опеку и наследование. Но это при условии согласия обеих сторон, разумеется. — И вот в этот момент Юнджи замирает. До сих пор она сидела, перекидывая ногу на ногу с видом скучающего наблюдателя, но теперь словно услышала взвод курка. Она ловит Тэхёна за рукав.       — Подожди. Ты что, всерьёз рассматриваешь вариант опять на ней жениться? — Тот смотрит на неё холодно, молча. — Тэхён, ты же сам говорил, что тебе нужно время. Что ты сам не знаешь, что чувствуешь. А теперь – брак? Снова? После всего?       — Я всё ещё не знаю. Но если это мой ребёнок, Юнджи, а я уверен, что он мой, он должен расти с настоящей семьёй. Я не собираюсь быть выходным папой или спонсором на расстоянии. А это означает, что я должен хотя бы подумать о том, что будет дальше. И с ним. И с ней. И с нами.       — Да ты с ума сошёл, — выдыхает Юнджи, теряя надменную маску. — Ты правда готов… просто взять и вернуться к ней?       Тэхён выдерживает паузу. А потом спокойно:       — Я не возвращаюсь. Я двигаюсь туда, куда мне нужно идти. Там мой сын. И, возможно, женщина, которая всё это время просто боялась.       — Бо… ялась? Серьёзно? Ты правда собираешься её оправдывать этим? Женщину, которая родила от тебя ребёнка и пять лет скрывала его? Это даже не ошибка. Это предательство, Тэхён. Она тебе в лицо врала, пока ты продолжал…       — Я её не оправдываю. Но я и не готов ненавидеть. Особенно, когда вижу, насколько тебе это нравится, — сдвигает плечи Тэхён и опирается локтем о стол, не отрывая от неё взгляда.       — Мне? — ахает Юнджи. — Мне нравится? Ты думаешь, я получаю от этого удовольствие?       — Да. Ты сидишь тут и вылизываешь каждую её ошибку, как будто это твой способ победить. Но я не трофей, Юнджи. И ты не в бою.       — Я просто пытаюсь напомнить тебе, с кем ты имеешь дело. Эта девчонка сделала из тебя отца без твоего ведома. А теперь ты хочешь взять фамилию, брак, ребёнка и жить как будто всё ок?       — Нет, — говорит Тэхён её же тоном. — Я не хочу делать вид, что всё ок. Я хочу, чтобы всё стало ок. И для этого, к сожалению, приходится вникать в грязь, которую ты так любишь смаковать.       Юрист, до этого молчавший, решает вмешаться:       — Простите, что перебиваю, но, если позволите, я хотел бы напомнить, что мы здесь всё же по юридическим вопросам. Вмешательство личных эмоций затрудняет консультацию.       Юнджи оборачивается к нему с натянутой улыбкой.       — Конечно. Простите. Пожалуйста, продолжайте обсуждать, как мило и юридически грамотно он хочет жениться на своей бывшей.       — Юнджи, — Тэхён сурово смотрит на неё, — если ты пришла сюда ради спектакля, лучше уходи. Если хочешь остаться – сиди и молчи. Ты не участник этого разговора. Ни по документам, ни по сути.       И тогда Юнджи замолкает. Обидно, горько. Но замолкает. На минуту. Джухван, ровным голосом, делает пометку в блокноте:       — Значит, вернёмся к обсуждению законной смены фамилии…       — Подождите, — снова встревает Юнджи, выпрямляя спину. — Ты серьёзно сейчас сказал, что планируешь снова на ней жениться? — не унимается она. Тэхён не отвечает сразу. Он смотрит на неё, как будто взвешивает – стоит ли вообще говорить дальше. Но всё же говорит:       — Я не говорил, что планирую. Я сказал, что рассматриваю это как вариант, как возможность. У меня есть сын. У него должна быть семья, понимаешь? И не только юридически.       — Прекрасно, — всплескивает руками Юнджи. — Просто идеально. Ты столько лет жил без неё. Без неё и этого ребёнка. И вдруг она появляется, и ты сразу – всё, любовь, семья, брак? Это, по-твоему, зрелое решение?       — Нет, — холодно парирует Тэхён. — Это логичное решение. Но я живой человек, Юнджи. И у меня есть чувства, ответственность и прошлое, которое не исчезло только потому, что ты пыталась его переписать.       — Я? — Юнджи вскакивает с места, но тут же осаживается, когда юрист резко поднимает брови. — Я ничего не переписывала. Это она лгала тебе, скрывала, манипулировала. И теперь ты хочешь всё ей простить, потому что она родила тебе ребёнка?!       — Ты даже не знаешь, почему она скрывала, — спокойно произносит Тэхён. — И, честно говоря, не тебе судить.       — А кому? Тебе?! Ты всегда был слеп к ней, Тэхён. Ты думал, что она – невинная девочка, жертва обстоятельств, твой маленький ангел. А она просто делала то, что хотела, и теперь ты у неё на поводке. Ты не видишь этого?       Тэхён откидывается назад, толкается языком в щеку, медленно втягивает воздух, а потом, уже совершенно без тени прежней мягкости:       — Ты сейчас ревнуешь или паникуешь?       — Что?       — Тебя беспокоит, что у меня есть сын… или что теперь ты точно не станешь частью моей жизни? — дёргает бровью он. Юнджи каменеет. Сглатывает. Секунда, и с её губ срывается нервный смешок.       — Я просто не хочу, чтобы ты совершал ошибку, Тэхён.       — Ошибку? Единственная моя ошибка сейчас – это позволять тебе сидеть здесь и делать вид, что ты знаешь, что для меня правильно. Я взрослый мужчина, Юнджи. И если я решу жениться – не на тебе – это будет моё решение.       — А она тебя любит? — кидает в ответ Юнджи. — Или ты думаешь, что ребёнок автоматически делает её твоей женой?       — Она не должна меня любить по твоим стандартам, — грозно отвечает Тэхён. — Но я видел, как она смотрит на сына. Как она боялась мне всё рассказать. И знаешь, что? Я бы предпочёл тысячу раз быть с той, кто боится, чем с той, кто всё время играет, цепляется и использует.        — Ты просто не хочешь видеть очевидного. Я… просто не понимаю, — не унимается Юнджи, снова наваливаясь на стол и будто пытаясь вдавить свою точку зрения силой. — Что ты в ней вообще нашёл? Она же… она дрянь, Тэхён. Самая настоящая. Кто так поступает? Она скрыла ребёнка! Лживая, манипулятивная, и…       — Юнджи, — с металлом в голосе произносит Тэхён. — Закрой рот.       — Что? — хлопает ресницами та.       — Я сказал: закрой рот, — теперь он поднимает взгляд. Глаза спокойные. В них – застывший лёд, от которого люди обычно резко начинают трезветь. — Если ты не можешь нормально воспринимать чужие решения – встань и уйди. Не тебе решать, кто достойна быть матерью моего ребёнка. Не тебе обсуждать женщину, с которой я жил. И точно не тебе сейчас открывать рот на тему морали.       Юнджи почти захлёбывается словами, но сказать ничего не может. В её глазах – злость, унижение, попытка не потерять лицо. Через пару секунд она резко вскакивает на ноги, стараясь не заплакать.       — Мне… нужно припудрить носик. — И почти вприпрыжку уходит в сторону туалетов. Тэхён откидывается на диване, смотрит ей вслед, потом прочищает горло и вновь обращается к Джухвану:       — Простите. Продолжим?