Ангельская кровь

      Есть тайны, что приоткрывают завесу, и жизнь мягко смещается с оси. Есть другие – те, что обрушиваются, как лавина, круша привычный мир в щепки. А бывают – иные. Те, что просачиваются незримым ядом в самые корни бытия. Они не просто меняют картину – они растворяют холст. Не просто сбивают с ног, а выбивают почву, кирпичик за кирпичиком, пока под тобой не зазияет пустота. Они крадут не события, а саму суть. Знакомое лицо в зеркале искажается до неузнаваемости. Дыхание любимого человека вдруг превращается в ледяной ветер на шее. Сама реальность, некогда твёрдая и надёжная, начинает колыхаться, как мираж, сквозь стекло кривого зеркала. Такая тайна – не поворот. Это – обрыв. Она переворачивает всё с ног на голову, да так, что ты уже не помнишь, где были ноги, а где – голова. И когда пыль наконец оседает, ты стоишь посреди руин собственной жизни, и даже воздух кажется чужим.       И самое страшное – никто не знает, что вырастет на этих руинах. Ни завтра. Ни через год. Ни через десять лет. Будущее стало слепым пятном, а пространство вокруг лишь глухо шепчет: «Теперь всё иначе. Навсегда».       Юнин, Чимин, Тэхён и Тэквон идут по дорожке парка Сокчхон почти ровной линией – четыре острова в океане рухнувшего мира. Слева направо, если смотреть со стороны: Чимин – первым, руки в карманах, лицо хмурое, взгляд цепляется за дорожку под ногами. Рядом идёт Юнин – глаза покрасневшие, щёки блестят от слёз. Каждая капля жжёт, как расплавленный свинец. Её рука сжимает маленькую ладошку Тэквона – единственную тёплую точку во вселенной. Мальчик идёт чуть ближе к маме, прижимаясь к её боку. Его мир ещё цел. А чуть в стороне от них, на расстоянии двух шагов, идёт Тэхён. Он шагает медленно, взгляд направлен куда-то вперёд, в глазах – пустота. Шок ещё не отпустил. Он до сих пор не понимает, как вообще способен передвигать ногами. Как дышать, когда лёгкие заполнены битым стеклом? Как биться сердцу, если оно – сплошная рваная рана? Все они просто идут вперёд – к выходу из парка. Как будто выхода из этой ситуации в принципе не существует, но ноги всё равно несут. Тэквон что-то оживлённо рассказывает, сыплет словами, жестикулирует свободной рукой:       — А сегодня в садике мы рисовали! Я нарисовал машинку, а Джису сказала, что это больше похоже на кота, но учительница сказала, что это точно машинка! И ещё мы ели мороженое, представляете? Прямо в группе! А потом…       Его голос – единственный живой звук среди этой парализованной компании. Юнин всхлипывает – слёзы никак не останавливаются. Она с трудом удерживает себя от того, чтобы снова не разрыдаться прямо на ходу. Чимин идёт рядом, время от времени кивает, поддакивает племяннику, старается хоть как-то поддерживать разговор – пусть и механически, пусть и с напряжённой челюстью. А Тэхён… Он шагает рядом. Слишком рядом, чтобы игнорировать его присутствие. И достаточно далеко, чтобы не понимать, как к этому всему теперь подступиться. Тэквон продолжает что-то весело рассказывать, его голос искренний, чистый, светлый – настолько контрастный к тому, что происходит внутри остальных.       — А ещё у нас новый конструктор появился! Я сделал из него самолёт, он почти как настоящий, только маленький! Пап, ты видел когда-нибудь самолёты? — Тэквон радостно смотрит на Тэхёна, ожидая реакции.       Но Тэхён молчит. Он даже не смотрит в его сторону: глаза устремлены вперёд, лицо – вырезано из камня. Только краем глаза он смотрит на мальчика. И в этот момент его пробирает неприятное, острое ощущение под кожей. Он видит… себя. Маленького. С тёмными кудрями. С этими глазами. С этим выражением лица. Как будто кто-то достал из прошлого его фотографию и оживил её. И Тэхён не знает, что с этим делать. Его трясёт изнутри. Боль, растерянность, паника. И это странное, невыносимое ощущение, которое он почти стыдится признать – брезгливость. Не к ребёнку, нет. К себе. К своей слабости. К тому, что он ничего не знал. К тому, что сейчас перед ним стоит живое доказательство пяти потерянных лет.       Тэквон, ни о чём не подозревая, улыбается, задирает голову и тянется к нему через пространство между ними. Маленькая ладонь свободно протягивается влево – он хочет взять Тэхёна за руку. Просто, по-детски. Инстинктивно. Естественно. Пап. А Тэхён, как только чувствует прикосновение к своей руке, инстинктивно дёргает пальцами – резко отдёргивает руку, словно обжёгся. Резкое, неловкое движение. Они все останавливаются. Юнин резко втягивает воздух, лицо становится ещё более бледным. Чимин опускает взгляд вниз. Тэквон ошарашенно смотрит на Тэхёна, глаза округляются – он ничего не понимает. Его ладошка повисает в воздухе – маленький, отвергнутый флажок перемирия. Тэхён смотрит на него секунду, две… Потом тоже опускает глаза, сжимая ладонь в кулак.       — Я… — Его голос дрожит, звучит низко, неуверенно. — Я, пожалуй, оставлю вас здесь. — Он делает неловкий шаг назад, взгляд мечется между Юнин и Чимином. — Мне… нужно побыть одному… Мне нужно… Мне нужно разобраться в себе. — И после он смотрит на Юнин. В его глазах столько боли, растерянности и злости, что Юнин едва выдерживает его взгляд. — Простите… — бросает Тэхён, задерживая дыхание. — Я не могу… сейчас, — и он отступает назад, чтобы уйти.       Он действительно готов уйти, из этого парка, из этой ситуации, из собственного головного кошмара. И в этот момент Юнин, судорожно сглатывая, бросается вперёд и отчаянно хватает его за руку, цепляясь за ту, как за край пропасти.       — Пожалуйста… подожди… — горячие потоки слёз катятся по уже остывшим дорожкам. — Просто… не уходи так сразу…       Тэхён останавливается. Его плечи напряжённо поднимаются, затем опускаются. Он не смотрит на неё, ладонь остаётся холодной и чужой в её пальцах, но он не отдёргивает руку. Чимин тут же подхватывает ситуацию. Молча наклоняется к Тэквону, присаживаясь рядом на корточки.       — Пойдём, малыш, — мягко говорит он. — Поймаем такси, ты устал. — Тэквон послушно кивает, и скользит взглядом по Тэхёну. Улыбка – чистая, солнечная, не знающая о землетрясении под ногами.       — Пока, папа! — бодро говорит мальчик, махая свободной рукой. — Я буду скучать! И ждать следующей встречи! — Слова почти режут воздух. Тэхён никак не реагирует. Стоит как вкопанный, даже не поворачивает головы. Его взгляд застывает где-то в пустоте, челюсть напряжена, губы плотно сжаты.       Чимин кивает Юнин, молча уводит Тэквона, и через несколько секунд их шаги растворяются за поворотом. Тишина. Ветер. Шум листвы. Тэхён остаётся стоять рядом с Юнин, не двигаясь. Его рука всё ещё в её ладони – мёртвый груз. И вот, как только Чимин с Тэквоном полностью скрываются за углом парка, Юнин практически перестаёт себя контролировать. Она срывается с места, бросается к Тэхёну, обхватывает его талию руками и прижимается к нему всем телом. Ладони цепляются за его спину, лицо утыкается ему в грудь, пальцы сминают дорогую ткань. А Тэхён… ничего не делает. Стоит, как камень. Руки висят вдоль тела, плечи напряжены. Просто стоит и смотрит в пустоту поверх её головы. Юнин не шевелится, пока обнимает его, губы дрожат, но она всё равно начинает говорить:       — Я не буду повторять всё это… — выдыхает она, зарываясь лицом в его грудь. — Всё, что уже сказала… я знаю, что слова ничего не изменят. — Она замолкает, стискивает пальцами его чёрную футболку, приподнимает голову, смотрит снизу вверх. Её лицо мокрое от слёз, кожа лоснится, тело знобит. — Но ты должен знать… я не просто люблю тебя. Это больше, чем… больше, чем что угодно, что у меня было. Ты – единственное, что я хотела удержать. Единственное, что я не хотела сломать, потерять…       Тэхён – статуя. Он просто впитывает её слова, как сухая земля – дождь, который уже не способен оживить корни. И просто слушает. Юнин поднимает ладонь, дрожащими пальцами касается его щеки, приподнимается на носках и аккуратно целует его. Как в первый раз, когда не знаешь, примут тебя или оттолкнут. Губы – мягкие, дрожащие, соленые от слёз. Поцелуй – несмелое вопрошание, мольба о прощении, о признании, о жизни. Тэхён не отвечает. Не отстраняется, но и не откликается. Его губы сейчас – закрытые врата.       — Я люблю тебя. Очень сильно люблю. — Она делает паузу. Глотает, тяжело дышит, и самый страшный вопрос вырывается из неё сам: — Что теперь будет с нами? После всего… что между нами теперь?..       Тэхён смотрит на неё, ничего не отвечая.       Молчание растягивается между ними, как тугая струна. Юнин стоит, держа Тэхёна за футболку, цепляется за эту секунду, надеясь, что вот сейчас он что-то скажет. Что-то, что перевернёт эту адскую паузу. А он… просто смотрит. Его лицо остаётся застывшим. В глазах – тьма. Боль, разъедающая изнутри. Опустошение, словно выжженная пустыня. Ни тепла. Ни злости.       — А что теперь будет? — повторяет он. — Я… не знаю. — Тэхён опускает глаза, отстраняется от женских рук. — Ты хочешь, чтобы я дал тебе ответ прямо сейчас? Хочешь, чтобы я сказал, что ничего не изменилось? Что мы просто вернёмся домой, и всё будет… как раньше?.. — Юнин понуро опускает голову. — Я даже не знаю, кто я сейчас для тебя. — Тэхён кивает куда-то в сторону, за угол, где недавно исчез Тэквон. — И кто я для него. Я вообще… кто здесь? Любовник? Случайный знакомый? Человек, которому столько лет врали? Или папа… которого даже не спросили, хочет ли он быть папой?       Тэхён замолкает, сжимает губы, проводит ладонью по лицу.       — Я ничего не обещаю. Не сейчас. Я не готов.       Он отворачивается. Делает шаг и останавливается. Это маленькое колебание – крошечная щель в стене отчаяния для Юнин. Проходит вечность в две минуты. Тэхён вздыхает, ладонь нервно скользит по затылку. Он бросает на неё быстрый, колючий, болезненный взгляд.       — Юнин, — начинает Тэхён. — Не знаю, как тебе это объяснить… но, наверное… сейчас… нас с тобой как будто вообще не существует. — Он нервно мотает головой. — Я не могу просто взять тебя за руку и сделать вид, что мы… снова вместе. Что между нами что-то происходит… Когда я… когда я только что узнал, что у меня есть сын, которого я никогда не держал на руках… — Тэхён отворачивается и делает шаг прочь. И в этот момент Юнин снова бросается к нему. Хватает его за плечи, обнимает, прячет лицо у него в груди. Тело бьёт крупная дрожь, как в лихорадке. Слёзы заливают его футболку горячими пятнами.       — Не уходи… пожалуйста… прости меня… я знаю, я тысячу раз это сказала, но я… я больше не знаю, что тебе говорить… кроме того, что люблю тебя… что ты нужен мне… что я не могу без тебя и… Пожалуйста… не делай так… не говори, что нас нет…       Тэхён тяжело дышит, его ладони поднимаются, и он машинально касается её плеч, пытаясь осторожно оттолкнуть.       — Не надо. Не усложняй. Мне и так… чертовски больно.       Он снова пытается сделать шаг назад. И тут Юнин падает – опускается, как подкошенная. Щека скользит по его телу вниз. Она оседает, падает на колени, обхватывает ноги Тэхёна локтями, сжимает его бёдра, прячет лицо у него в коленях, трётся о них носом. Поза унизительная, отчаянная.       — Пожалуйста… — Её голос ломается на высокой ноте. — Просто не уходи… не уходи вот так… я… я не справлюсь… я не могу тебя снова потерять…       Тэхён сглатывает. Прямо сейчас перед ним стоит худшая картина, какую только можно представить: любимая женщина, рухнувшая у его ног, сломленная, униженная, цепляющаяся за него, как за единственный якорь. И внутри него всё разрывается пополам. Но он стоит, руки сжаты в кулаки, мышцы напряжены. Вокруг прохожие замедляют шаг, бросают любопытные, осуждающие взгляды. Жара стыда приливает к мужскому лицу.       — Встань, — глухо басит Тэхён, опуская голову. — Пожалуйста, встань.       Он смотрит по сторонам, видит, как какая-то женщина идёт с собакой, замедляет шаг. Парень в наушниках бросает на них косой взгляд, притормаживает. Люди проходят дальше, но атмосфера начинает давить.       — Юнин, — Тэхён опускает руки на её плечи. — Поднимись. Пожалуйста, не нужно… устраивать сцену.       Юнин только отрицательно мотает головой. Медленно, обречённо, как тогда – шесть лет назад. Тогда было похоже. Один в один. Перед глазами всплывает та же картина: их квартира, глухие стены, его голос, от которого земля ушла из-под ног. Тот же треск рухнувшей вселенной. Тот же солёный вкус слёз на губах. Он сказал, что они разводятся. Что он уходит. Что так будет лучше для них обоих. И она… точно так же. Села на пол. Обхватила его за колени, вцепилась, умоляя остаться. Тогда она тоже плакала. Тоже задыхалась от боли. Тоже цеплялась за его штаны, за ноги, за всё, за что только могла зацепиться. Тогда Тэхён не передумал.        Юнин дрожит. Слёзы впитываются в ткань его брюк. Внутри всё выворачивается наизнанку, словно прошлое снова наступило на пятки. Сейчас Тэхён снова смотрит на неё сверху вниз. Просит подняться. Только теперь – не в их квартире, а посреди парка. С прохожими. С чужими взглядами. С болью, которая почти такая же, как и тогда, шесть лет назад.       — Юнин… — Тэхён снова наклоняется к ней. — Встань, прошу тебя.       А Юнин только сильнее сжимает его ноги, не поднимает головы, пока холодный, липкий страх сжимает её сердце. Шесть лет назад он ушёл. Сейчас… он снова может уйти. Она остаётся сидеть у его ног, вжимая в его колени свой лоб.       — Прости… Прости меня… я не хотела… я просто… я так сильно тебя люблю… — Слова звучат почти в никуда, оседают где-то у мужских колен, пропитываясь её слезами. — Я знаю, что всё испортила… что ты злишься… что ты больше не веришь мне… но я тебя люблю… и я… я без тебя не могу…       Тэхён смотрит на неё сверху. Внутри всё горит, ломается, скручивает нутро, как в стиральной машине.       — Юнин. — Он снова опускает ладони на её плечи. — Я тебя слышу… — Та не шевелится, не поднимает головы, пальцы только сильнее цепляются за его ноги. — Я тебя слышу, — повторяет Тэхён. — Ты думаешь, я не слышу? Я тебя слышал тогда. И сейчас слышу. Но… Ты должна встать. Я не могу… вот так… Не могу говорить с тобой, когда ты валяешься у моих ног.       — Я не встану, — шепчет Юнин, отрицательно мотая головой. — Если встану… ты уйдёшь.       Тэхён медленно опускает голову и пытается поднять её с земли сам.       — Я же тебе уже сказал… Мы не можем это продолжать. Не сейчас… — Тэхён сглатывает, и его пальцы непроизвольно сжимают волосы на макушке женской головы. — Я не знаю… на сколько. Неделю. Месяц. Я не знаю… что я вообще чувствую… кроме злости и боли. И пока я в таком состоянии… между нами ничего не будет.       — Если ты уйдёшь… — срывающимся голосом произносит Юнин, поднимая на него опухшие глаза, — если ты сейчас меня бросишь… я с собой что-нибудь сделаю… — Тэхён резко опускает на неё взгляд, напрягая желваки. Боль в его глазах сменяется вспышкой паники. — Ты знаешь меня, — продолжает Юнин, — я могу. Я… я прыгну с моста. Или с балкона. Или… я не знаю… напьюсь таблеток, я… я сделаю что угодно, если ты сейчас уйдёшь. Если ты снова меня оставишь… я… не выдержу этого во второй раз…       Тэхён смотрит на неё сверху, и впервые за всё время в его глазах вспыхивает страх. Тот страх, когда понимаешь – человек перед тобой дошёл до грани. И если ты сделаешь хоть один неверный шаг… последствия будут необратимыми.       — Не делай глупостей, Юнин, — сурово произносит Тэхён, приподнимая правой ладонью её лицо за подбородок повыше. — Слышишь меня? Я не стою того, чтобы ты убивалась из-за меня.       — Ты всего для меня стоишь… — всхлипывает Юнин, — ты… ты всё, что у меня было… и есть…       — Я сейчас для тебя – причина боли, — жёстко перебивает её Тэхён. Подушечка большого пальца стирает слезу под её глазом. — Я сейчас не спасение. Не поддержка. Я сам не понимаю, кто я для себя, не то что для тебя… Ты путаешь любовь с зависимостью. Ты… держишься за меня, потому что боишься снова остаться одна. Но ты же справилась шесть лет назад. Ты сильнее, чем думаешь. — Юнин смотрит на него снизу вверх, в её глазах: слёзы и отчаяние.       — Я больше не хочу справляться без тебя, — сбивчиво шепчет она. — Не хочу быть сильной без тебя…       — И всё же, — Тэхён качает головой, — я не могу сейчас быть рядом. Не вот так. Не когда я сам… ломаюсь.       Юнин снова всхлипывает, её руки крепче цепляются за его ноги.       — Тогда скажи… скажи, что ты вернёшься… хотя бы когда… когда перестанет болеть… скажи, что это не конец…       Тэхён жмурит глаза. Молчание висит тяжёлой, влажной тканью. Дать ложную надежду? Уйти в тишине? Он не может сейчас дать ей то, что она хочет услышать. Но и уйти, ничего не сказав, нельзя.       — Если ты не пообещаешь мне, что вернёшься, я реально пойду и кинусь с балкона. Или… брошусь под машину. Я сделаю это. Мне плевать. Только скажи, что это не конец.       Тэхён не двигается. Глаза темнеют до цвета грозовой тучи. Челюсть сводит судорогой. Он видит не угрозу, а крик души, искалеченной страхом потери. Он смотрит на Юнин, и секунду просто молчит. Понимает. Слишком хорошо понимает, что происходит.       — Ты серьёзно сейчас? — наконец произносит он. — Ты хочешь, чтобы я дал тебе обещание… под угрозой твоей жизни? — Юнин не отвечает, только сильнее цепляется за него. — Ты меня шантажируешь, Юнин. Манипулируешь мной. Ты вообще понимаешь это? — Тэхён грозно супит брови. — Ты – мать. У тебя есть сын. И ты мне сейчас угрожаешь своей жизнью, чтобы я… что? Остался? Соврал? Чтобы пообещал то, в чём не уверен? — Юнин всхлипывает.       — Это не шантаж… — лепечет она. — Это… это отчаяние. Ты не понимаешь, каково это… я не могу снова пройти через это… через то, как ты уходишь… как ты смотришь на меня, будто меня не существует…       — Ты думаешь, я это легко переживаю? — шипит Тэхён. — Ты хоть представляешь, что у меня сейчас внутри творится? Я только что узнал, что у меня есть ребёнок. Что ты мне врала. Что я шесть лет жил, даже не подозревая, что где-то там… растёт мой сын. И теперь ты хочешь, чтобы я пообещал тебе… что всё будет, как ты хочешь? — Юнин снова всхлипывает, глаза блестят от слёз, но она не отступает:       — Я просто… я не выдержу, если ты уйдёшь…       — Тогда не угрожай мне собой, — перебивает её Тэхён. — Не играй этим. Ты не маленькая девочка. Ты мать. Если ты что-то сделаешь с собой – пострадаешь не только ты. Поняла? — Он молчит, а потом резко, без лишних слов, наклоняется, с силой хватает Юнин за локти и рывком поднимает её с земли. — Встань.        Юнин едва стоит, ладони всё ещё дрожат, но она стоит. Плечи дрожат, подбородок дрожит, губы дрожат, но она стоит напротив него.       — Хватит унижаться, — твёрдо произносит Тэхён. — Это не заставит меня остаться. Ты не девочка, которая может скулить у ног, чтобы её пожалели. Ты – мать моего ребёнка. Ты должна вести себя достойно, как взрослая женщина. — Он смотрит ей в глаза, пытаясь пробиться к той сильной Юнин, которую знал. — И не смей шантажировать меня собой. Или своим отчаянием. Ты сильнее, чем это.       После этих слов Тэхён замолкает. Юнин делает шаг ближе, тянется к нему, обхватывая ладонями его лицо, чтобы поцеловать. Последняя попытка удержать, заткнуть все эти тяжёлые слова, просто прижаться и снова почувствовать, что он здесь, что он рядом. Но Тэхён резко перехватывает её запястья и отводит от себя её руки.       — Не надо, — бросает он. — Не сейчас. Ты не вытянешь из меня этот поцелуй, как вытягивают обещания. — Юнин поражённо застывает. Внутри ноет тупая боль и осознание – она больше ничего не может.       — Тогда хотя бы… не исчезай… — просит она. — Не ради меня… ради него… ради Тэквона… пожалуйста… Он же… он уже ждал тебя… он будет ждать ещё… если ты просто уйдёшь… исчезнешь… он этого тоже не переживёт…       — Ты думаешь, я могу спокойно смотреть… на него? — с надрывом басит Тэхён. — Я смотрю на него… и вижу себя, — поднимает взгляд к небу. — Ты понимаешь, что это значит? Я… вижу в нём себя. И понимаю, что он… всю свою жизнь… жил без меня. Что он рос… а я… даже не знал о его существовании… — Он судорожно сглатывает. — Мне нужно переварить это, Юнин. Нужно переварить тебя. Его. И себя самого.       Момент, и Тэхён отступает на шаг. Взгляд ещё раз скользит по девичьему лицу, застывая в пустоте.       — Я не исчезну навсегда. Но сейчас… я не могу быть рядом. Ни с тобой. Ни с ним. — И с этими словами он разворачивается и уходит прочь. Шаг за шагом. Юнин остаётся стоять одна посреди шумящего парка. Ощущение – будто внутри всё, до последней клеточки, рассыпалось в мелкий, беззвучный прах. Ветер несёт лепестки вишен, как будто природа не заметила конца света.       Тэхён идёт к парковке как в тумане. Шаги гулко отдаются по асфальту, вокруг проезжают машины, кто-то смеётся неподалёку, слышен лай собаки, но всё это как будто за стеклом. Он не чувствует ни звуков, ни лиц, ни времени. Только собственное тяжёлое, болезненное дыхание и пульс, бешено стучащий в висках. Добирается до своего Мерседеса, отщёлкивает ключ, машина мигает фарами. Рывком открывает дверь, садится, захлопывает её за собой. Салон почти давит тишиной. И тут его накрывает. Всё внутри скручивается, грудь сжимает так, что становится трудно дышать. Ладони трясутся, взгляд мечется по приборной панели, а в голове крутятся одни и те же фразы, как заезженная плёнка. У меня есть сын. Она врала. Он звал меня папой. Целых пять лет…       — Чёрт… — сдавленно выдыхает Тэхён, стискивая руками руль. Его начинает трясти. Настоящая истерика подступает, но он пытается держаться. Безуспешно. Тогда он резко тянется к бардачку, открывает его, достаёт помятую пачку сигарет. Кидает взгляд в сторону, достаёт зажигалку, выдёргивает сигарету, подносит к губам. Пламя дрожит, как и его руки. Первый вдох – резкий, тёплый, едкий дым заполняет лёгкие, не давая облегчения. Только чуть-чуть глушит панику. Тэхён откидывается на сиденье, тяжело дышит, сигарета дрожит между пальцами. — Что теперь, Тэхён… — шепчет он в пространство, глядя в лобовое стекло, за которым проносится привычный, равнодушный город.       Никакого ответа нет. Только сигарета тлеет в полумраке салона. Чёрт, он впервые за долгое время по-настоящему не знает, что делать дальше.       Тэхён снова затягивается сигаретой, дым мягко стелется по салону, приглушая бешеный стук сердца. Но облегчения это не даёт. Тогда он снова опускает голову, сжимает пальцы на руле и понимает – в одиночку с этим не справиться. Достаёт телефон, взгляд цепляется за экран, пальцы автоматически листают контакты. Хосок. Лучший друг. Единственный человек, с которым Тэхён всегда мог говорить о чём угодно. И единственный, кто не будет задавать глупых вопросов, а просто приедет. Сядет. Выслушает. Скажет, что думает. Или просто помолчит рядом. Тэхён нажимает на кнопку вызова. Гудки идут пару секунд, и вот в трубке слышится знакомый, насмешливый голос:       — Йоу, бро, ты куда пропал? Всё нормально?       Тэхён делает глубокий вдох, затягивается, выпускает дым в приоткрытое окно Мерседеса, стряхивает пепел.       — Слушай, ты сегодня вечером занят? Во сколько заканчиваешь? Можешь заехать ко мне?       Пауза.       — Что-то случилось? Слышу по голосу… Что там опять?       Тэхён проводит костяшкой большого пальца вдоль уголка левого глаза.       — Лучше скажу лично, — негромко произносит он. — Мне нужно… я даже не знаю, что мне нужно. Просто… я не знаю, что делать дальше. Совсем. Поэтому… просто приедь. Если сможешь.       Хосок молчит секунду-другую, потом отвечает:       — Хорошо. Я после работы заеду. Часов в восемь нормально?       — Да, — коротко бросает Тэхён.       — Ты в норме? — уточняет Хосок.       — Не знаю, — честно говорит Тэхён и сбрасывает вызов. Откидывает телефон на пассажирское сиденье и затягивается сигаретой ещё раз. С семьёй пока не готов. Слишком рано. Слишком… больно. Я знаю, что будет, когда отец узнает. Когда мать узнает… Тэхён зажмуривается. В груди снова начинает ныть. Сначала – Хосок. Сначала – просто проговорить произошедшее вслух.       Минута, и Тэхён выдыхает последний клубок дыма, стряхивает остатки пепла, выбрасывает окурок в окно и смотрит на пустое пространство перед собой. Ему холодно. Однако его вымораживает не улица – вымораживает всё, что только что перевернуло его жизнь. Он медленно вставляет ключ в зажигание. Щелчок. Мотор оживает ровным, низким гулом. Тэхён кладёт руки на руль, задерживает взгляд в зеркале заднего вида. Пару секунд смотрит туда, как будто за его спиной всё ещё стоят Юнин и Тэквон. Но там – только пустая дорожка парковки. Выжимает тормоз, плавно включает передачу и трогается с места.       Тёмно-синий Мерседес резво выкатывается из парковочного кармана, вливаясь в общий поток. За окном всё так же шумит город, люди спешат по своим делам, листья на деревьях колышутся от лёгкого июньского ветра. А внутри машины – только ровный ритм работы двигателя… и хаос. Тэхён кладёт обе руки на руль, смотрит вперёд, его взгляд расфокусирован. Перед глазами не дорога – перед глазами лицо Юнин, блестящее от слёз, и глаза Тэквона. Маленькие ручки, тянущиеся к нему. Голос, называющий его «папа». Я не готов. Ни к ней. Ни к нему. Ни к этой реальности. Тэхён сжимает баранку руля сильнее. Глубокий вдох. Он резко выжимает педаль, машина дёргается вперёд и набирает скорость. Асфальт мелькает под колёсами, город остаётся за стеклом. Улица размывается, а внутри только один сплошной ком. Тэхён сильнее жмёт на газ. Он уезжает: от неё, от парка, от всех ответов, к которым пока нет сил подступиться. И только руль в руках остаётся единственным, что он всё ещё может контролировать.

* * *

      Дверной замок щёлкает, как последний засов на тюремной камере.       Юнин первой врывается в квартиру, едва дождавшись, когда Чимин введёт код. Она захлёбывается слезами, всхлипы рвут грудную клетку. Туфли срывает с себя прямо в прихожей – ногами, не разбирая, куда они отлетают. Сумка тоже шлёпается на пол. Она бросается к себе в спальню, захлопывает дверь и падает на кровать. Лицом в подушку. Тёплую, мягкую, пахнущую домом. И начинает выть. Не просто плакать – именно выть, как раненый зверёк, загнанный в угол собственной ложью. Слёзы захлёстывают лицо, горло сдавливает так, что кажется, она сейчас задохнётся. Голова кружится, комната плывёт в кроваво-красных пятнах. Она хватает подушку, вжимается в неё лицом, пальцы судорожно сжимают ткань. Слёзы пропитывают наволочку. Истерика. Ровно то, что она больше всего боялась пережить снова.       Юнин едва успевает осознавать происходящее. Только одно крутится в голове, как заезженная пластинка, зацикленная игла на разбитом виниле: это был не тот день. Это была не та встреча. Начало было идеальным. Он звонил, писал, признавался ей, хотел забрать её к себе. Всё снова выравнилось, наконец-то, после долгих месяцев борьбы и боли. А потом… Он увидел сына. И он ушёл. И день, который должен был стать счастливым, развалился у неё прямо на руках. Как и всё, что она строила между ними последние недели. Юнин снова начинает рыдать – сильнее, громче, истеричнее. Сжимает подушку, бьётся в неё лбом, как будто физической болью можно заглушить душевную.       — Дура… тупая… идиотка… всё испортила… сама всё испортила… — Она проклинает себя – за страх, за тайны, за слабость. За то, что не сказала раньше. За то, что позволила этому дню начаться с эйфории… и закончиться таким кошмаром.       И вдруг в дверь стучат. Один раз. Потом два. Лёгкий, неровный стук маленьким кулачком.       — Мама? — тихий голосок Тэквона звучит из-за двери. — Мама, ты плачешь? Что случилось? — повторяет он. Юнин сильнее жмурит глаза.       — Пожалуйста… пожалуйста, малыш… иди к Чимину… мне… мне надо… побыть одной…       Но её слова остаются в воздухе. Дверь скрипит, приоткрывается. Маленькая фигурка осторожно заходит в комнату, тихонько подступает к кровати. Тэквон запрыгивает на матрас, подползает к матери, ложится рядом и крепко обнимает её за плечи.       — Не плачь, мамочка… — его голос тоже дрожит, но он пытается говорить уверенно, как взрослый, копируя её же утешительные интонации. — Всё будет хорошо… — Мальчик аккуратно гладит Юнин по голове, его маленькие пальчики перебирают её волосы. Грудь Юнин сотрясается от рыданий, но она уже не отталкивает его. Не может. Она просто остаётся лежать, дрожа от слёз, а её маленький сын обнимает её, стараясь успокоить так, как может только ребёнок, не знающий всего, но чувствующий боль матери всем своим существом.       Тэквон продолжает осторожно гладить её по голове.       — Всё будет хорошо, — шепчет он, прижимаясь к её спине. Юнин снова хмурит глаза, слёзы текут, щёки горят от истерики, но она не может оттолкнуть своего малыша. Не может лишить себя этих маленьких объятий, этого островка безусловной любви, даже если внутри всё выжжено дотла. Тэквон устраивается рядом, обнимает её за талию, утыкается лицом ей в спину. — Ты же всегда мне говоришь… что всё пройдёт, если просто обнять, — продолжает он. — Я тоже хочу, чтобы у тебя всё прошло. — Юнин всхлипывает, сжимает его ладонь, не поворачиваясь.       — Ты… мой самый лучший мальчик…       Тэквон обнимает её ещё крепче. Маленький, беззащитный, в этот момент – единственный, кто может её удержать от окончательного разлома. Живой укор и живое спасение. Он безшумно лежит рядом. Несколько секунд молчит, обдумывая что-то, а потом осторожно спрашивает:       — Мам… а почему папа ушёл? Он не был рад меня видеть? Он… он что, не хочет быть моим папой?       Юнин цепенеет, сердце болезненно сжимается. Она резко разворачивается к ребёнку лицом, пружиня матрас, обнимает его, прижимает к себе так, целует его в лоб. Она пытается говорить максимально просто, чтобы Тэквон понял:       — Зайчик… нет, он просто… он не знал о тебе… и это… это моя вина. Я… я не сказала ему, что ты у нас есть. Я боялась. Очень сильно боялась. Потому что… — тяжело выдыхает, гладя Тэквона по голове. — Потому что когда-то я уже сделала большую глупость… шесть лет назад… я обманула его. Он тогда… очень меня любил, но… не простил. Он ушёл. — Тэквон поднимает голову, смотрит на мать широко раскрытыми глазами.       — Ты его обидела?..       Юнин чуть кивает, глотая слёзы.       — Очень. И я думала, что… если он узнает про тебя, то снова уйдёт. Или… вообще не захочет знать нас. Мне было страшно. Я думала, что так будет лучше. Что я тебя защищу… а получилось… — её слёзы капают мальчику на волосы. — А получилось, что я опять всё испортила… И теперь… я боюсь, что он снова уйдёт. Что он не простит меня во второй раз. Потому что… то, что я сделала сейчас… это намного хуже… чем тогда.       — А почему… хуже? — шепчет ребёнок. Глаза умоляют объяснить необъяснимое. — Ты сказала, что тогда ты его обманула… а сейчас хуже… Почему?       Юнин тяжело сглатывает, замирает на пару секунд, прижимая его к себе. Руки дрожат, но она знает – Тэквон заслуживает ответа. Он ребёнок, но он всё равно должен понять. Правду, пусть и горькую, как лекарство.       — Потому что… тогда я просто… соврала ему. Про себя. Про наши отношения. Я сделала ему больно… А сейчас… я не просто соврала. Я… я спрятала тебя… от него…       Тэквон моргает, щёчки чуть намокают от слёз, но он внимательно слушает, впитывая тяжесть взрослого мира.       — Ты его сын, — шепчет Юнин. — Самый главный человек для него… даже если он этого ещё сам не понял. А я… я пять лет не давала ему возможности знать о тебе. Видеть, как ты растёшь… быть рядом… любить тебя… И это хуже. Потому что взрослые могут простить что-то между собой… но когда речь идёт о ребёнке… о тебе… не все могут с этим справиться… — Тэквон опускает голову, молчит, только сжимает кулачки на её оливковом топе. — Я не знаю, простит ли он меня, — тихо заканчивает Юнин, гладя мальчика по спине. — Но знай, что он точно захочет знать тебя. Даже если ему сейчас страшно. Даже если он злится… ты для него… самый важный человек. Он просто… пока не понял, как с этим жить.       Пак целует Тэквона в макушку, а сердце снова сжимается от боли – и страха, что, возможно, Тэхён не захочет понять её вовсе. Страха, что её сын навсегда останется для него мальчиком, спрятанным в шкафу.       — А он… вернётся? — осторожно спрашивает Тэквон, поднимая на неё глаза, полные наивной надежды. Юнин зажмуривается. Слёзы снова подкатывают к горлу, но она старается говорить спокойно, насколько может:       — Я не знаю… — честно отвечает она. — Я правда… не знаю… Он… такой человек… он… когда ему больно… он уходит… чтобы разобраться в себе. Он не любит говорить, когда внутри всё… вот так, — Юнин чуть сжимает пальцы, изображая комок боли. — Но это не значит, что он не вернётся. Это значит, что он должен… подумать.       Тэквон снова замирает, долго молчит, потом тихонько выдыхает:       — А я могу его ждать?       — Конечно, можешь… ты обязательно его дождёшься… — Юнин не знает, врёт сейчас себе или ему. Но другого выхода у неё просто нет. Ложь во спасение, горькая пилюля надежды. Тэквон чуть отстраняется, приподнимая голову.       — Мам… — он слегка хмурится, уводя взгляд в сторону, — а та сказка, которую ты мне рассказывала… про принца и принцессу… и маленького принца… это же… Это же про нас было, да? Про тебя… и папу… и меня?       Юнин застывает. Сердце замирает, дыхание перехватывает. Сказка. Точно такая же история, только завуалированная для его маленькой головы. Её тайная исповедь, спрятанная в волшебных образах. Она тогда сама не знала, зачем её рассказала. Может, чтобы себя утешить. Может, чтобы как-то подсознательно подготовить сына. И теперь он всё понял. Тогда она дрожащей ладонью аккуратно касается его щеки, гладит и шепчет:       — Да, зайчик. Это была сказка про нас… — Признание, вырванное детской проницательностью. Тэквон секунду молчит, потом снова утыкается лбом матери в грудь, обнимая её ещё крепче, как будто пытаясь склеить разбитую сказку.       — Тогда всё будет хорошо… там же… в конце… всё хорошо было.       — Да, малыш… — Юнин закрывает глаза, слёзы текут снова, — в сказках… всегда всё хорошо…       Минует около десяти минут. Юнин продолжает лежать на кровати, прижимая к себе Тэквона, медленно поглаживая его по голове. В комнате становится чуть тише – слёзы всё ещё текут, но истерика постепенно уступает место пустоте и усталости. И вдруг, с глухим стуком, открывается входная дверь. По квартире разносятся быстрые, торопливые шаги. Твёрдые, решительные – шаги спасения. Чимин ничего не объясняет – только кидает короткое:       — В комнате.       И уже через пару секунд дверь спальни резко распахивается, и на пороге появляется Джиу.       — Так, а ну быстро сюда свою задницу, я приехала тебя утешать! — с порога восклицает она, не особо разбирая обстановку. Глаза Джиу сразу цепляются за Юнин – растрёпанную, зарёванную, с красными глазами, сжимающую в руках Тэквона. Юнин всхлипывает, как только видит подругу, отпускает сына, присаживается на постели и сразу же тянется к ней. Джиу подбегает к кровати, обхватывает Пак руками и крепко-крепко обнимает.       — Джиу… — всхлипывает Юнин, — я… я всё испортила… всё…       — Тише-тише, моя ты развалина, — шепчет Джиу, уже не сдерживая даже собственных слёз, — не переживай, сейчас я тебя соберу обратно… хоть по кусочкам… хоть клеем тебя заклею, но соберу. — Юнин сжимает её ещё сильнее и снова начинает плакать. Она цепляется за Джиу, несчастно всхлипывая, а потом её словно снова накрывает волной. Она отстраняется, сжимает ладони на собственных висках, пальцы дрожат, а изо рта вырываются глухие, бессвязные фразы:       — Я… такая дура… такая тупая… конченая… я… я всё испортила… сама… всё сама… — Она начинает раскачиваться взад-вперёд – ладони на голове, слёзы текут по щекам: — Как можно быть такой… тупой… такой безмозглой… как… как я могла так с ним поступить… я… я себя ненавижу… ненавижу…       — Эй, эй, эй… — Джиу тут же перехватывает её руки, мягко, но настойчиво стягивая те с головы, — хватит. Я тебе не дам тут устроить саморазнос. Ты и так наплакала на три года вперёд. Не надо себя добивать. — Юнин судорожно всхлипывает, но Джиу продолжает говорить. Спокойно, но жёстко: — Всё, Юни, хватит. Ты облажалась? Да. Но сейчас… не смей себя добивать. Не смей говорить, что ненавидишь себя, ясно? Это фигня. Ты живёшь ради этого маленького… — она кивает в сторону Тэквона, — ради того, чтобы исправить всё, а не чтоб лежать тут и проклинать себя.       Пока Джиу говорит это, она бросает быстрый взгляд на мальчика, чуть хитро подмигивает ему и жестом показывает в сторону двери, мол, давай-давай, иди. Тэквон сидит, растерянно моргает, но, замечая, что его тут как бы тактично выпроваживают, кивает, соскальзывает с кровати и тихо убегает, аккуратно прикрывая за собой дверь. Джиу тотчас снова возвращается к Юнин, обнимает её крепче и поглаживает по голове:       — Всё, солнце моё, всё. Выревись, но не смей себя добивать, слышишь? Ты же знаешь, я за такие слова могу и по лбу дать… — говорит Джиу. Юнин всё равно продолжает выть в голос и шептать себе под нос:       — Я не хочу так жить… я не хочу, чтобы он меня ненавидел… я… я не знаю, как я могла… как я вообще могла так с ним поступить… — Она снова зарывается лицом в грудь подруги, слёзы не высыхают, голос дрожит, дыхание рвётся, а губы срываются на очередную волну самоуничтожения: — Как я вообще могла рассчитывать, что он среагирует как-то… по-другому… я же знала… знала, какой он… знала, как он реагирует, когда его предают… когда ему врут…       Пак чуть отстраняется, вытирает лицо, но слёзы всё равно текут.       — Может быть, если бы я сказала ему не вот так… не посреди парка… если бы нашла момент… нормальный… спокойный… — голос ломается, — может, всё было бы по-другому… — Джиу молчит, внимательно слушает, глаза напряжённые. — Он… — Юнин снова всхлипывает, — он мне сказал, что не может сейчас быть рядом… ни со мной… ни с Тэквоном… что он… не знает, что с этим делать… — сжимает ладони в кулаки, почти прячет лицо. — Я у него в ногах валялась… — шепчет Пак, — как последняя… унижалась… держала его… умоляла…       В этот момент ладонь Джиу резко и чётко ударяет её по щеке. Не больно. Отрезвляюще. Быстро и неожиданно. Юнин вздрагивает, всхлипы сбиваются, глаза расширяются.       — Всё, хватит, — резко бросает Джиу и строго смотрит на неё. — Слышишь меня? Ты, конечно, облажалась. Я тебя по шее ещё надаю, когда ты успокоишься. Но ты что вообще творишь? Валяться у мужика в ногах? Ты с ума сошла? — Она вскидывает брови, повышая голос, но в нём нет злости – только встряска, как удар током для сознания. — Я понимаю, ты виновата. Скрыла от него ребёнка. Но, Юни… ты же не убийца. Не маньяк. Не какая-то ходячая катастрофа, из-за которой весь мир должен гореть. Ты просто мать, которая… испугалась. И это… да, больно. Да, фигово. Но это не конец света. А вот когда ты начинаешь валяться у него в ногах – ты теряешь себя. Ты унижаешь не только себя перед людьми, но и перед ним. Как бы там ни было, даже когда ты виновата – ты должна сохранять уважение к себе. Мужчина может быть зол. Может уйти. Может беситься. Но пока ты стоишь перед ним ровно – он хоть как-то тебя уважает. А когда ты валяешься у него в ногах и целуешь ему пятки – уважение улетает в трубу.       Юнин всхлипывает, опускает глаза, но слова Джиу будто цепляются за неё, вытаскивая из болота самоунижения. Она всё ещё дрожит, однако голос становится чуть более связным:       — Я просто… я просто… так испугалась, Джиу… я когда увидела его лицо… когда Тэквон назвал его папой… у меня просто всё внутри оборвалось… я… я не знала, что делать… я… как будто снова вернулась в тот день… шесть лет назад… — Юнин поджимает колени к груди – поза защищённого эмбриона. Снова всхлипывает, но теперь уже не истерично, а тише, сдавленно: — Тогда я тоже… упала перед ним… просила остаться… и он всё равно ушёл… и сейчас… я просто… я повторяю всё заново… я как будто застряла… — в ловушке собственных страхов и ошибок. Джиу тяжело вздыхает.       — Слушай меня внимательно, — мягко, но настойчиво говорит она и берёт Юнин за подбородок, заставляя ту поднять глаза, — да, ты застряла. Ты не закрыла то, что было тогда. И поэтому сейчас на автопилоте валишься туда же. Но сейчас ты уже другая. И ситуация другая. Ты – мать. У тебя есть сын. И ты не можешь позволить себе быть той развалиной, которой была шесть лет назад, поняла?       — А если он… снова уйдёт?..       — Тогда ты всё равно поднимешься. Ты не имеешь права сдаваться. Ты обязана держаться. Ради себя. Ради Тэквона. Ради того, чтобы у него была мама, которая держит голову выше пола. Поняла? — спрашивает Джиу тоном почти наставническим. Юнин зажмуривает глаза, слёзы снова текут, но она не спорит. Потому что где-то глубоко внутри понимает – выбора у неё нет. Сын – её главный якорь.       — А если он не вернётся? Если не простит?.. — спрашивает она снова. — Я не хочу жить, если он меня не простит… я… я правда пойду и выброшусь из окна… мне нечего делать без него…       Джиу тут же перехватывает её за плечи и грубо встряхивает.       — Ты вообще слышишь себя? — резко бросает она, не скрывая возмущения. — Понимаешь, что несёшь? У тебя есть сын! Маленький человек, который зависит от тебя каждую секунду! Ты хочешь его оставить? Ты вообще в своём уме? — Юнин мотает головой, всхлипывает сильнее, но Джиу не отступает: — Ты думаешь, что жизнь закончится, если он тебя не простит? Да хрен с ним! Найдёшь себе другого! У тебя таких Тэхёнов… тысячу, миллион, миллиард будет – выбери любого, и будет у тебя новая любовь, новые отношения! — Жестокий, но необходимый щелчок по носу.       — Я никого не хочу… ты не понимаешь… — Юнин почти кричит, — мне никто не нужен! Только он! Только Тэхён! Если он не будет со мной – я… или сдохну, или останусь одна до конца жизни! Я никого больше не полюблю! Никого!       Джиу стискивает зубы, замирает на пару секунд, смотрит на Юнин, и впервые за весь разговор в её глазах появляется не только раздражение, но и боль. Боль за подругу, за её слепоту. Потому что она видит – Юнин не угрожает. Она реально так думает. Её мир действительно сузился до одного человека.       — Знаешь, что самое страшное? — произносит Джиу. — Ты реально так думаешь. Ты реально готова себя похоронить… из-за мужика. — Выжидает паузу, глаза блестят от злости и беспомощности. — Мне сейчас хочется тебя встряхнуть так, чтобы у тебя мозги обратно на место встали. Потому что ты не тупая. Ты не слабая. Но ты ведёшь себя, как девочка-подросток, которая думает, что жизнь заканчивается на первом большом чувстве.       — Это не просто чувство… — Юнин мотает головой, захлёбываясь в собственных соплях, — это он… ты не понимаешь…       — Да ты сама себя не понимаешь, — резко перебивает её Джиу, поднимая брови. — Ты сейчас реально готова вычеркнуть своего сына, свою жизнь, свою семью, друзей, потому что один человек – пусть даже такой, как Ким Тэхён – может тебя не простить?       Юнин всхлипывает, снова пытается что-то сказать, но Джиу не даёт ей вставить ни слова, загораживая путь обратно в яму саморазрушения.       — Ты его любишь? Молодец. Но любить – не значит убивать себя изнутри. Любить – значит быть сильной. Даже если тебя бросают. Даже если тебя ненавидят. Потому что ты нужна не только ему. Ты нужна Тэквону. Ты нужна мне. И если ты, дурында, ещё хоть слово скажешь про то, чтобы выброситься с балкона – я тебя первая найду и отлуплю, поняла?       Юнин шмыгает носом, смотрит на подругу и понимает, что слова Джиу, пусть и не полностью, но-таки проникают в её замученное сознание, как лучи света в тёмную комнату.       — Я… — она сглатывает, тяжело дышит, срываясь на шёпот, — я не хотела… я просто… я не знаю, что мне делать… я не знаю, как жить… если он не вернётся… Мне страшно… мне никогда не было так страшно… — плачется Пак. Джиу чуть смягчает хватку, но всё ещё держит её за плечи, чтобы та не рухнула обратно.       — Я знаю, — чуть тише говорит Ли, — мне тоже было страшно… знаешь, сколько раз я думала, что останусь одна? Что никому не нужна? Что всё, конец? Но потом… приходишь в себя. Потому что жизнь – это не один человек.       — Но он для меня… не просто человек…       — И для меня ты – не просто подруга, — спокойно парирует Джиу. — А для Тэквона ты – не просто мама. Ты для него – всё. И если ты сейчас сдашься… всё, что ты построила, рухнет. И не из-за Тэхёна. А потому что ты сама себя сломаешь.       — А если он всё равно не простит? Если он… никогда не захочет быть с нами? — сильнее всхлипывает Юнин. Джиу гладит её по плечу.       — Тогда ты соберёшь себя обратно. Ради сына. Ради себя. Потому что другого выхода у тебя нет. Или ты встанешь и будешь жить, или… опустишь руки. Но я тебе просто так не дам упасть, ясно?       Юнин молчит, слёзы катятся по щекам, но она уже не бьётся в истерике. Просто сидит, глядя в одну точку расфокусированным взглядом, тяжело дыша. Джиу держит её за плечи, не отпуская, чтобы та снова не поплыла.       — Я… — наконец, сдавленно шепчет Юнин, — я просто… не представляю себя без него… я всё это время жила… верила, что рано или поздно всё между нами… исправится… — Она сжимает пальцы в кулаки. — А теперь… теперь я сама всё разрушила…       Джиу чуть мотает головой, улыбается, садится ближе, притягивает Пак к себе, обнимает её за плечи, укутывая в своих руках.       — Нет, малышка, ты не всё разрушила… — шепчет она ей в волосы. — Ты просто сделала так, что правда вылезла наружу… и теперь начинается самое сложное… — Она слегка поглаживает Юнин по голове, мягко массируя пальцами её виски. — Теперь он будет злиться, обижаться, отдаляться… это нормально. Это будет долго. Но если он действительно тебя любит – он вернётся. Если он мужчина, а не трусливый пацан – он поймёт, что ты испугалась, а не предала. А если не поймёт… — Джиу отодвигает от себя тело подруги и смотрит той в глаза. — Тогда он просто не твой человек. Тогда он не стоит того, чтобы ты себя ломала. Потому что в жизни нет людей, за которых нужно умирать. Есть только те, ради кого стоит жить.       Юнин шмыгает носом, отрицательно мотая головой.       — Я не могу так рассуждать… для меня он… всё…       — А для Тэквона всё – это ты, — спокойно отвечает Джиу. — Запомни это. Ты у него – всё. А всё остальное – приложится… или не приложится. Но жить ты должна ради него. И ради себя. И я рядом. И Чимин рядом. Ты не одна.       Юнин долго молчит, прячется лицом у Джиу в груди, всхлипы понемногу затихают. Потом она вытирает ладонью мокрое лицо и шепчет:       — Слушай… а ты… ну… ты же всегда хорошо в мужской башке ковырялась… У тебя этих парней было… целая футбольная команда… и братья у тебя… и вообще ты… ну, ты разбираешься… — Пак вскидывает на подругу затравленный взгляд. — Как думаешь… он… он меня сейчас ненавидит? Или вообще… что он обо мне думает? Что он думает о… всём этом?       Джиу закатывает глаза, но без раздражения – скорее с привычным, тяжёлым вздохом, будто только и ждала этого вопроса.       — Что он думает? — переспрашивает она, снова усаживая Юнин на кровати ровнее, как пациента на приёме у психолога. — Да, солнце моё, у него сейчас полный зоопарк в голове. И драка на арене. И никто не знает, кто победит. Он тебя не ненавидит. Ты ему мозги выжгла – это да. Ты его порвала, как газету – факт. Но ненавидеть? — Джиу мотает головой. — Если бы он тебя ненавидел… он бы не сидел с лицом полного шока, когда Тэквон его назвал папой. Он бы не трясся от злости, он бы уже остыл. Он… он в шоке. Ему страшно. Он думает, что ты его предала. Ему больно. Но если бы он тебя ненавидел… реакция была бы другой, поверь. — Анализ, основанный на наблюдении за мужским полом. Юнин шмыгает и чуть крепче прижимает к себе свою подушку.       — То есть он злится?.. — Она нуждается в подтверждении.       — Он в ахуе, — честно говорит Джиу. — И он не знает, что теперь с этим делать. Ты ему пятилетнего сына из ниоткуда достала. Он, наверное, ещё два часа назад не верил, что это реально. — Юнин судорожно вздыхает, а Джиу продолжает: — Если хочешь знать моё мнение – он тебя ещё любит. Но ему нужно проветрить голову. И когда он остынет – тогда и посмотрим. А пока не вздумай ему навязываться. Дай ему переварить всё это. — Юнин только молча кивает. В глазах всё равно плещутся тревога и страх, потому что ждать – страшнее всего.       — А если… — она нервно сглатывает, — если он вообще не поверит, что Тэквон его сын?       Джиу хмурится, поджимает губы, но молчит, слушая.       — Я же не идиотка, — продолжает Юнин, всё сильнее накручивая себя. — Я сказала ему, что это его ребёнок. Он… наверное, это почувствовал. Но официально… официально у Тэквона отца нет. В документах прочерк. И… и он же тоже не слепой. Тэхён знает, что я ему врала раньше. Постоянно. Ну как он может просто поверить мне на слово?.. — Юнин опускает голову. — Я сама бы на его месте не поверила… особенно, если вспомнить, сколько раз я его обманывала…       Джиу тяжело вздыхает, кладёт руку ей на плечо.       — Слушай… — спокойно начинает она, — ты, конечно, реально завралась, и я тебе за это мозг ещё вынесу отдельно… но давай будем честны: ему сейчас не до проверки ДНК. Он в таком шоке, что вряд ли вообще успел подумать о бумажках и документах. Но, если его злость перерастёт в недоверие – не удивлюсь. Может, он и засомневается. Может, и полезет искать доказательства. Но ты должна быть к этому готова. Ты сама его туда загнала. Значит – теперь докажи. — Юнин смотрит на неё, сдавленно дышит, а Джиу пожимает плечами. — И не ной. Захочет тест – дашь тест. Захочет бумажки – достанешь бумажки. Ты не можешь требовать, чтобы он тебе верил просто потому, что ты плачешь. Ты сама признаёшь, что врала. Теперь работай, чтобы он снова начал тебе верить.       Юнин резко вытирает слёзы, словно её осеняет какая-то срочная идея. В глазах появляется нервное возбуждение. Она садится на колени.       — Может, мне прямо сейчас к нему поехать? — выдыхает она. — Сказать, что я всё докажу? Отдам ему фотографии Тэквона… предложу сделать тест ДНК… пусть убедится, что я не вру. Тогда у него не будет повода… сомневаться… — Юнин уже порывается скинуться с кровати, но Джиу ловит её за левое запястье и резко тянет обратно.       — Ты вообще слышишь, что несёшь? Ты думаешь, что приедешь к нему, начнёшь совать в руки фотки и орать: «Делай тест ДНК», и он такой – «О, круто, спасибо, я снова тебя люблю»? — Юнин застывает, дрожит, но взгляд всё ещё цепляется за идею. — Ему нужно время, Юни… И я понятия не имею, сколько. Может, пару дней. Может, неделю. Может, месяц. Надеюсь, что меньше. Потому что он тебя любит, и ему будет тяжело без тебя. Но… сейчас… трогать его – самая тупая идея. — Бескомпромиссное вето.       Джиу наклоняется чуть ближе, смотрит Пак точно в глаза.       — К мужикам в таком состоянии лучше не лезть, поверь. Только под горячую руку попадёшь. Он злится. Он в шоке. Он переживает. Если ты сейчас туда полезешь со своими доказательствами, то только усугубишь ситуацию. Он решит, что ты хочешь его прижать к стенке. А мужики терпеть не могут, когда их прессуют. — Юнин опускает взгляд, губы дрожат, пальцы нервно сжимаются.       — А если он сам не вернётся?.. — шёпот обречённости.       — Тогда и будем думать, что делать, — отрезает Джиу. — Но сейчас ты сядешь, успокоишься и никуда не поедешь. Поняла? — Когда Пак коротко кивает, Джиу немного отстраняется, поправляет волосы, смотрит на Юнин, выдыхает, словно мысленно меняет пластинку. — Слушай, давай, пока ты тут не разнылась до состояния комы, я тебя немного отвлеку… — говорит она, чуть приподнимая брови. — Сегодня на работе ко мне Виен подходил.       Юнин моргает, сморкается в край подушки, смотрит на подругу.       — Кто?.. — сознание с трудом переключается.       — Виен, — спокойно поясняет Джиу, — мой старый друг. Мы с ним ещё в клубе тусили, помнишь? Ты его видела, он в офисе ВСНО теперь работает. Твой Тэхён его к себе взял. Ты знала?       — Ну… я его видела, — Юнин кивает, вытирая опухшие глаза. — Я в курсе, что он там теперь работает. Но я же сейчас в ВСНО почти не появляюсь. Только по вторникам и пятницам таскаюсь. Что там внутри творится – вообще не вникаю. Тэхён мне тоже особо ничего не рассказывал. Мы же как бы… — она пожимает плечами, криво усмехаясь, — по работе почти не общаемся. Я туда, знаешь, больше для галочки прихожу. — Джиу усмехается в ответ, демонстративно закатывая глаза.       — Вот, а я, между прочим, в курсе всех сплетен. Виен сегодня подошёл, спросил, как я, как ты. И, представь, позвал меня в пятницу в кино. Типа просто посидеть, посмотреть фильм, пообщаться. Но я же не маленькая, я вижу, как он на меня смотрит.        Юнин фыркает – первый слабый звук, похожий на смех.       — И что? Вы же с ним давно дружите. Почему бы не сходить? У тебя же могут быть друзья-парни. В отличие от меня, ты умеешь с мужчинами дружить без лишних страстей, — констатирует Пак. — Или ты внезапно решила стать монашкой и отказаться от общения с противоположным полом? — Джиу иронично хмыкает.       — Ну, не настолько, конечно… Короче! Я хоть и умею, но… у меня парень. И, знаешь, кино с другим мужиком – это как-то… так себе идея. Особенно если учесть, как Виен на меня смотрит. Я потом опять переживать буду.       — Ну, если боишься, что не устоишь, не ходи. А если хочешь нормально пообщаться, сходи. Пока ты сама не захочешь – из кинотеатра он тебя в ЗАГС не затащит, — говорит Юнин.       — У тебя на фоне нервного срыва даже шутки стали более жизненными, — усмехается Джиу, наконец видя, как Юнин хоть чуть-чуть оживает. Искренняя радость за крошечный прогресс.       Но вот уже через каких-то пару минут силы окончательно оставляют Юнин. Веки тяжелеют, плечи опускаются, слёзы всё ещё щиплют глаза, но истерика уходит, оставляя после себя лишь пустоту и слабость. Она обессиленно опускается ниже, прячась лицом у Джиу в коленях. Та тут же обнимает её, одной рукой аккуратно перебирает её волосы, другой гладит по спине. В комнате становится тихо. Только их дыхание и редкие всхлипы Юнин. Джиу продолжает поглаживать её, смотрит куда-то в стену, взгляд уходит вдаль, и губы беззвучно шевелятся:       — Думай головой, Ким Тэхён… — едва слышно шепчет Джиу, перебирая волосы подруги. — Не дури. Смягчись, прими её… попытайся понять. Она сама себя уже наказала… не добивай её… — Тихий монолог, обращённый к отсутствующему.       Юнин ничего не слышит. Она просто лежит, разомлевшая, выжженная, вцепившись в подругу, как в последний островок стабильности. И остаётся только эта глухая, почти неслышная просьба – не к Юнин, а к тому, кто сейчас далеко, но держит в руках весь их сломанный, запутавшийся мир. А за окном постепенно начинает смеркаться. И впереди у них – самая долгая ночь. Ночь незнания, страха и хрупкой надежды, теплящейся в тёмной комнате под ласковыми руками подруги.

* * *

      Звонок в дверь раздаётся резко, настойчиво. Тэхён идёт по коридору, не торопясь. На нём простая белая футболка, слегка помятая на спине, тёмные, мешковатые, домашние штаны, шлёпанцы на босую ногу, как обычно, еле волочатся по полу. Вид у него уставший, тени под глазами кажутся глубже обычного, лицо жёсткое, как высеченное из гранита, но привычная маска хладнокровия снова прочно сидит на месте, тщательно скрывая бурю под спудом. Он неспешно смотрит в глазок, открывает дверь, взгляд скользит по лицу гостя без особого оживления.       — О, живой, — с порога усмехается Хосок, снимая кепку и проходя внутрь. — Я уж думал, найду тебя здесь с бутылкой вискаря и депрессией на лице. — Тэхён кивает ему, отступая в сторону, и пропускает в квартиру. Запах свежего воздуха с улицы на секунду смешивается с затхлостью закрытого пространства.       — Не настолько всё плохо. Пока. Заходи, — его голос звучит ровно, но безжизненно, как записанный. Хосок снимает джинсовую куртку, кидает ту на тумбочку, ткань шумно скользит по лакированной поверхности, оглядывается по знакомому коридору, потом смотрит на мраморные, настенные часы.       — Полдевятого, и ты решил меня под вечер загрузить. Случилось что-то серьёзное, да? — в голосе Хосока слышно беспокойство, привычное для старого друга, который как никто знает, что Тэхён просто так никого к себе не зовёт. Его обострённая интуиция щекочет позвоночник ледяными мурашками.       — Не торопись, — спокойно отвечает Тэхён, сдержанно улыбаясь. — Идём, расскажу.       Он разворачивается, не дожидаясь Хосока, и уходит по коридору вперёд. Его тень длинной и тощей полосой ложится на паркет. Хосок кидает взгляд ему в спину и, снимая кроссовки и ставя те у стены, шагает следом. Заходит в просторную гостиную и почти сразу останавливается, сдвигая брови к переносице. На полу, на столике, на диване – везде хаос. Бумажный апокалипсис. Бумаги, фотографии, какие-то документы, папки, всё валяется вперемешку, словно Тэхён собирал досье не на одного человека, а на целую мафию. Стол затянут листами, белым саваном под лампой, а на диване вперемешку раскиданы фотки, конверты и какие-то вырванные страницы.       — Ого… — ахает Хосок, засовывает руки в карманы и окидывает взглядом гостиную, — ты тут что, расследование начал? Кого заказал? Или сам под подозрением? — Тэхён молча встаёт посреди комнаты, скрещивает руки на груди. Защитная поза. Видно, что он долго собирался с мыслями. Несколько часов, если точнее, проведённых в кромешной тишине этой комнаты, один на один с шоком.       — Я… — он чуть мотает головой, — не знаю, как это сказать по-нормальному. Поэтому скажу как есть. У меня есть сын.       Хосок вскидывает брови. Удивление рисует морщины на лбу. Потом он театрально смеётся:       — Ха-ха-ха. У меня, кстати, тоже, если что. Правда, он пока только на стадии зачатия… — насмешливо хмыкает он. — Тэ, ты серьёзно? Это шутка?       — Я не шучу, — жёстко бросает Тэхён, не меняя выражения лица. Хосок перестаёт улыбаться. Несколько секунд просто смотрит на него. Взгляд сканирующий, ищущий признаки бреда, потом переводит глаза на разложенные бумаги и фотографии. Хаос внезапно обретает страшный смысл. Он тихо шепчет:       — Серьёзно?.. — Один вопрос, вмещающий в себя все остальные. Тэхён только кивает. И по его лицу сразу становится понятно – да, серьёзно. И очень. Всё в его позе, в глазах, в тиканье часов кричит об этом. — Так… стоп. Давай нормально. Что за хрень? Сын? С чего ты вообще это взял? Какой сын? Откуда? Ты что, нагулял где-то, пока бухой был? — с ходу задаёт сотню вопросов Хосок. Слова вылетают пулемётной очередью, пытаясь нащупать логику в абсурде. Тэхён криво усмехается, но в его глазах нет ни грамма юмора. Он сглатывает, медленно выдыхает, воздух со свистом выходит из лёгких.       — Нет… не нагулял… — Тэхён медленно опускается в кресло напротив, кожаный чехол скрипит под его весом, руки сжимаются в кулаки. Хосок присаживается на диван, уставившись на Тэхёна, как будто тот ему только что сообщил, что летит на Марс.       — Давай нормально, по порядку, — хмуро бросает он. — Сын? С какого перепуга вообще такая инфа? Что произошло?       — Мы с Юнин… у нас снова всё завертелось, — говорит Тэхён и чуть тянет шею, пытаясь сбросить напряжение с плеч. — На днях переспали. Не только секс – разговоры, прогулки, флирт, всё это. Я уже думал… ну, что добился своего, что это похоже на отношения.       — Ну… этого я, конечно, ждал, — Хосок усмехается, но без радости, и приподнимает бровь. — Ну, когда вы оба успокоитесь. Так. Дальше.       Тэхён мотает головой и скрещивает руки на груди.       — Сегодня. Я ехал по делам, точнее – возвращался в офис, увидел её случайно возле Сокчхона. Решил подойти, сделать сюрприз, поговорить. Всё вроде нормально… но она нервная была. Смотрела на меня, как на призрака. Я ещё подумал – странно. Ну, ладно. — Тэхён встаёт и начинает расхаживать по комнате. Голос становится ниже, злее: — А потом подходит Чимин. С ним пацан лет пяти. Я ещё не сразу понял, кто это вообще. Просто тень рядом. Мелкий, бросается к Юнин, обнимает её и говорит: «Мамочка, я скучал!».       — Мамочка? — Хосок резко вскидывает голову. — Она?       — Да, — хрипло усмехается Тэхён. Усмешка беззвучная, лишь искажающая губы. — Я сижу, как идиот, смотрю. Она вся в панике, слова сказать не может. Потом пацан ко мне подходит. Маленький, с доверчивыми глазами, смотрит, улыбается, начинает со мной разговаривать, а потом спрашивает: «Ты мой папа?».       — Ты серьёзно?.. — не перестаёт удивляться Хосок.       — Блядь, ну не вру я, — раздражённо отзывается Тэхён. — Всё так и было. Я сижу, а у меня под ногами земля уходит. Она подтверждает, что это мой сын. Пять лет. — Хосок тяжело откидывается на спинку дивана, потирает лицо.       — Ёб твою… — кидает взгляд на Тэхёна, — и ты… что? Просто ушёл? — Логичный вопрос в абсурдной ситуации.       — А ты бы что сделал? — зло бросает Тэхён. — Мне что, сразу на руки его нужно было брать? Я вообще в ахуе, Хосок. Пять лет, блядь. Пять! А я только сегодня узнал об этом.       — Ну, что я тебе скажу… — Хосок мотает головой, руки сцепляет в замок, — я бы тоже охренел, если б мне вот так ребёнка из ниоткуда достали. — Тэхён усмехается криво, без радости, лишь уголок рта дёргается.       — Я не просто охренел, Хоби. Я даже не знаю, как это описать. В голове каша. Я сначала просто сидел. Онемел. Потом хотел уйти. Она начала меня уговаривать остаться, чуть ли не в ногах валялась. Ты понимаешь, в каком я состоянии был? Я… — Тэхён на секунду прикрывает глаза ладонью, — я не знал, что с ней делать. Что с ним делать. Что с собой, блядь, делать.       — Ты не обязан ничего решать за один день, — спокойно отзывается Хосок. — Тут такое… тут, брат, месяцами разгребать придётся. — Констатация масштаба катастрофы. Тэхён молчит, снова садится, пошире расставляет колени, напрягает желваки под кожей лица, опускает голову, пальцы нервно постукивают по бедру. — Слушай, — Хосок смотрит на него боковым зрением, — а ты уверен, что пацан твой? Она же могла тебя развести. Ты с ней не общался хрен знает сколько… может, это просто совпадение.       Тэхён вскидывает голову, глаза полыхают.       — Он копия меня, Хоби. Копия! Ты бы его видел. Я глянул на него – и как будто себя маленького увидел. — Ощущение дежавю, леденящее душу. — Юнин сама призналась. Думаешь, я идиот? Я вижу, когда мне врут. И вижу, когда человек, блядь, в панике говорит правду, потому что деваться некуда. — Хосок пару секунд молчит, потом качает головой, принимая аргумент, но не сдаваясь:       — Да, жёстко… — хмыкает он, откидываясь на спинку дивана. — Знаешь, что самое тупое? Я, наверное, всегда этого ждал. Что у вас с ней не может быть всё как у нормальных людей. У вас всё либо через жопу, либо через шок. Вот, пожалуйста, новая серия.       Тэхён только мрачно усмехается, устало потирая лицо.       — Только эта серия, блядь, может мне жизнь сломать. Или перевернуть её нахрен. Я ещё не решил.       — Слушай, я не хочу тебя злить… но ты прям точно уверен? Ну, что пацан – твой? — снова спрашивает Хосок. — Дети, когда мелкие, все между собой как на одно лицо. Я вон, на племянника смотрю – половина садика как под копирку. — Попытка посеять рациональное зерно сомнения.       — Я сказал – он мой, — зло цедит Тэхён. Апелляция к опыту, который нельзя передать.       — Ну, подожди, — не сдаётся Хосок. — Ты сам говоришь: вы с ней… сколько? Шесть лет почти толком не виделись? Она в Пусане жила. Ты был в Сеуле. Ты не знаешь, что у неё там происходило. Да, она может быть хорошей девчонкой, я ничего не говорю. Но она могла за это время встречаться с кем угодно. И с чего это ты на слово ей поверил, что это твой ребёнок?       Тэхён вздыхает, встаёт, подходит к бару, берёт бутылку воды, откручивает крышку.       — Потому что я её знаю, Хоби. Если б она хотела меня на что-то развести, то сделала бы это проще. Не стала бы пять лет прятать ребёнка, чтобы потом вот так в парке всё всплыло.       Хосок всё ещё не выглядит убеждённым.       — Ну а если она просто боялась? И сейчас соврала? Ты сам говоришь, паниковала она жёстко. Может, ей страшно было. И она тебе в панике ляпнула, что этот пацан – твой.       — Я видел его. Смотрел на него. Это… — Тэхён пьёт воду, вытирает губы, бросает крышку на стол, — ты бы тоже понял, если б рядом стоял.       — Я ничего не утверждаю, но… ты серьёзно не хочешь проверить? — Хосок чуть подаётся вперёд. Локти на коленях – поза убеждающего. — Ну, блядь, элементарно – тест ДНК. Ваша ситуация, мягко говоря, нестандартная. Может, стоит всё-таки установить отцовство? А то сейчас ты тут себе голову ломаешь, эмоции, паника… а вдруг это вообще не твой ребёнок, а ты уже морально себя похоронил. — Тэхён молчит. Лицо каменное. Только пальцы нервно сжимают бутылку. Хосок наблюдает за ним несколько секунд, взвешивая эффект своих слов, потом спокойно добавляет: — Это не про недоверие, Тэ. Это про то, чтобы ты не сжёг себя изнутри, пока не знаешь наверняка. Лучше знать на сто процентов, чем потом ещё больше поехать кукухой. — Здравый смысл против слепой веры.       Тэхён молчит пару секунд, потом резко наклоняется, подхватывает с пола одну из фотографий Тэквона. Бумага чуть шуршит в его пальцах. Он кидает взгляд на Хосока, затем разворачивается, подходит к полке на стене, пальцы скользят по корешкам книг, достаёт старый фотоальбом, листает его с хрустом переплёта. Через минуту вытаскивает из прозрачного кармашка снимок.       — Вот почему я не пошёл делать никакой тест… — глухо бросает он, подходя ближе и кидая обе фотографии на журнальный столик. — Смотри сам.       На столе лежат две фотографии: на одной – Тэквон, слегка смущённый, с криво застёгнутой курткой, на фоне садика; на другой – сам Тэхён, примерно в том же возрасте, такая же детсадовская фотография, где он стоит в точно такой же позе. Руки по швам, подбородок чуть приподнят, с той же упрямой складкой губ и тем же взглядом исподлобья. Вызов миру в глазах пятилетнего мальчишки.       — Я убил на это несколько часов, — хрипло продолжает Тэхён. — Связи, архивы, контакты. Но я достал. И теперь скажи мне, что я должен сомневаться.       Хосок берёт обе фотографии, молчит, переводит взгляд с одной на другую. Долго, внимательно. Сравнивает линии подбородков, разрез глаз, даже тень упрямой, чуть нахальной улыбки.       — Копия… — выдыхает Хоби. — Это, блядь, ещё мягко сказано. Он же как калька тебя. — Он откидывается назад, фотографии всё ещё в руках, бросает взгляд на Тэхёна: — Ты так на него посмотрел и понял сразу? — Тэхён усмехается.       — Я сразу понял. Но когда достал эти фотки… — кивает на фотографии, — сомнения пропали окончательно. Тут и тест не нужен. Этот пацан – мой. Хоть убей, но мой.       Хосок ещё несколько секунд смотрит на снимки, потом медленно кивает, как бы соглашаясь с неопровержимым, и отдаёт Тэхёну фотографии.       — Окей. Тогда вопрос с отцовством закрыт. Но всё остальное… — он качает головой, — только начинается. — Фраза звучит как эпиграф к новой, ещё более сложной главе. Тэхён забирает фотографии обратно, кидает их на стол, потом тянется к стопке бумаг, достаёт из-под них аккуратно сложенную копию свидетельства о рождении. Бумага слегка помята, видно, что он уже несколько часов её перебирал, сжимал в кулаке, разглядывал.       — Этот вопрос, Хоби, — глухо басит он, разворачивая документ перед Хосоком, — так просто не закроется. Когда я… остыну, и буду готов нормально поговорить с Юнин… я хочу, чтобы вот тут… — Тэхён постукивает пальцем по строчке в документе, — не было этого грёбаного прочерка. — Заключительный аккорд, полный решимости и невероятной, только что обретённой отцовской боли.       Хосок опускает взгляд. Начинает читать. Свидетельство о рождении 대한민국 출생신고서 사본 (Республика Корея — Копия свидетельства о рождении) ⸻ 1. Личные данные ребёнка ФИО ребёнка: 박태권 (Пак Тэквон) Пол: 남 (Мужской) Дата рождения: 2016년 7월 7일 (7 июля 2016 года) Место рождения: 부산광역시 해운대구 (Республика Корея, г. Пусан, район Хэундэ) Национальность: 대한민국 (Республика Корея) ⸻ 2. Сведения о родителях Мать: ФИО: 박유닌 (Пак Юнин) Дата рождения: 1998년 5월 10일 (10 мая 1998 года) Гражданство: 대한민국 (Республика Корея) Адрес постоянного проживания: 서울특별시 용산구 (г. Сеул, район Ёнсан-гу) Контактный телефон: +82 10-9123-5876 Отец: ФИО: — Дата рождения: — Гражданство: — Адрес постоянного проживания: — Контактный телефон: — ⸻ 3. Дополнительные сведения: Регистрирующий орган: 해운대구청 (Районная администрация Хэундэ, г. Пусан) Дата регистрации: 2016년 7월 10일 (10 июля 2016 года) Номер регистрационного дела: HN-2019-0718-4782 ⸻ 4. Примечания: Сведения об отце отсутствуют по заявлению матери. ⸻ Подпись и печать регистрационного органа: 해운대구청 출생신고 담당자: 김 세준 (Ким Седжун, ответственное лицо за регистрацию рождения) ⸻ Внимание: Внесение изменений в свидетельство о рождении возможно только на основании официального судебного решения или по взаимному согласию родителей, подтверждённому юридическими документами. ⸻       А вот в графе «Отец» – пустота. Не просто пустота, а ледяная, вымерзшая до дна пропасть. Просто аккуратный, официально проставленный прочерк, чернильный шрам на бумаге, перечёркивающий целую вселенную отцовства.       — Она может быть против, а может и не быть, — хрипло продолжает Тэхён. — Мне плевать. Я уже уверен. Этот ребёнок – мой. И я не позволю ей и дальше растить его в одиночку. — Он выпрямляется и с сухим, хлёстким звуком швыряет злополучную бумагу на стеклянную поверхность стола. — Я не говорю, что сразу заберу его к себе. Я не настолько поехавший. Но минимум, что я сделаю – добьюсь, чтобы он был официально записан как мой сын. С моей фамилией. Без этого… без этого я вообще не могу всё это серьёзно воспринимать, — эта бумага – призрак, а я хочу плоти и крови, закона и права.       — Ну, хоть не рвёшься сразу забирать ребёнка, а то я тебя знаю. А так… правильно мыслишь. Если уж всё по-серьёзке, пусть и документально это выглядит как надо, — поддерживает товарища Хосок. Тэхён только глухо хмыкает, садится обратно, тяжело, как мешок с песком. Устало закрывает глаза ладонью, будто пытаясь стереть невыносимую картинку, выжженную на сетчатке – этот проклятый прочерк.       — Просто надо время. Мне. Ей. Всем, нахрен. Время… и трезвая голова. Потому что сейчас я ни хрена не понимаю, что дальше делать.       Хосок на минуту замолкает, взгляд, словно магнит, снова притягивается к тому самому месту на копии – к пустоте. Потом он иронично усмехается, уголки губ поднимаются в жёсткой, безрадостной складке. Качает головой с чувством горького абсурда и, не удерживаясь, спрашивает, бросая слова, как камешки в мутную воду:       — Слушай, чисто по приколу… ты вообще теоретически способен начать с ней судиться? Ну, реально – забрать пацана к себе? — Тэхён резко поднимает взгляд. Глаза сужаются до щелочек, брови смыкаются в угрожающую линию, но он не перебивает, слушает, напряжённый, как тетива лука. — Ну смотри сам, — Хосок чуть разводит руками, ладони раскрыты в жесте «очевидность», — у тебя денег – жопой жуй. Квартира, компания, связи, статус. У тебя возможностей обеспечить ребёнку будущее – в сто раз больше, чем у неё. И это если отбросить тот факт, что она вообще столько лет скрывала от тебя, что ты отец. По-хорошему, это уже повод для суда. — Скрытое оружие в её же руках, но направленное против неё.       Тэхён молчит.       — Ты пока об этом не думал, да? — Хосок чуть наклоняется вперёд. — А я тебе скажу – у тебя есть все шансы. Даже если не забрать пацана сразу, то как минимум добиться через суд полного отцовства, влияния, опеки. С твоими возможностями это не проблема. — Тэхён зло усмехается, мотает головой с резким, отрывистым движением:       — Я не хочу судиться с Юнин, Хоби, — запинается, ища слово, достаточно сильное, достаточно грязное. — Это… Я вообще, блядь, не хочу до такого опускаться. Как до драки в помойке.       — А если она упрётся? — спокойно парирует Хосок, хотя на самом деле просто методично разбирает возможные сценарии развития событий, как шахматист перед сложной партией. — Если скажет «Нет», не подпишет ничего, не захочет, чтобы ты в жизни пацана участвовал? Ты будешь стоять в стороне и ждать, пока она передумает? Или сразу пойдёшь по жёсткому сценарию?       Тэхён стискивает зубы, взгляд становится тяжёлым, острым.       — Если она и дальше попытается держать меня в стороне… я не оставлю это просто так. Но пока… я не готов ни к какому суду. Мне нужно сначала с ней поговорить. В нормальном состоянии. Без криков, без истерик. Понять, что она вообще думает. — Тэхён долго молчит, смотрит в одну точку. Пальцы нервно теребят шлёпанец на ноге, мысли скачут, как бешеные. — В лучшем случае, — хрипло начинает он, не поднимая глаз, — мы съезжаемся. Я её принимаю. Сына принимаю. Всё нормально. Сложно, но нормально. Живём как семья. А в худшем… если она реально упрётся. Если начнёт мне выносить мозг, опять закрываться, скрывать ребёнка. Если… она снова захочет всё решить за меня, как тогда… — Тэхён зло выпускает из лёгких воздух. — Тогда я и правда пойду в суд. Без колебаний. Без сожалений.       Хосок только кивает, внимательно слушает.       — Я найму лучших юристов. Не адвокатов – терминаторов в костюмах. Я достану документы, справки, доказательства, что могу дать ему жизнь, о которой она, извини, может только мечтать. У меня хватит влияния, чтобы вытащить это дело на федеральный уровень, если надо. Чтобы весь мир узнал, кто его отец. Я сделаю всё, чтобы ребёнок остался со мной. — Хосок усмехается, одобрительно качая головой. В его глазах – холодное восхищение решимостью и ресурсами.       — Вот он ты, настоящий Ким Тэхён… только сдерживающий себя.       — Это не шутки, Хоби, — отрезает Тэхён, глаза вспыхивают зеленоватым огнём злости, прожигая воздух. — Я не хочу этого делать. Последнее, чего я хочу, – это воевать с ней. Но… если она не оставит мне выбора – я сделаю всё, чтобы он жил со мной. Мне плевать, сколько это займёт времени, сколько это будет стоить, кто что подумает. — Цена уже заплачена – пять лет молчания. Тэхён облокачивается локтями на колени, выдыхает сквозь зубы: — Потому что теперь я знаю, что у меня есть сын. И я не позволю, чтобы он рос, думая, что у него есть только мать. Или что его отец – просто имя на бумажке. Или прочерк. Этот прочерк – моя личная война.       — Ну, ты хотя бы не врёшь себе. Сразу определил худший сценарий, — констатирует Хосок. Его голос звучит как констатация погоды – без осуждения, просто факт.       — С моим прошлым, Хоби, лучше быть готовым к худшему. Иначе – снова словят на эмоциях.       Хосок на секунду замолкает, перекатывает язык за щекой, потом смотрит на Тэхёна, чуть щурясь:       — Ладно, допустим. Предположим, что он действительно твой сын. Хорошо. — Он откидывается назад, сцепляет руки за головой. — А если не твой? Если она… — делает паузу, искусственную, для веса, — не специально, может. Случайно. Ну… забеременела не от тебя. Родила. Испугалась. Приехала обратно. Или скрыла, чтобы не усложнять тебе жизнь. Или ещё что-то. Ты реально продолжишь за ней таскаться? Как пёс на привязи?       Тэхён хмурится, глаза становятся тяжёлыми, непроницаемыми, как свинцовые шары.       — Что ты хочешь сказать?       — Я хочу понять, насколько ты отбит по ней, — спокойно отвечает Хосок. — Если окажется, что это не твой ребёнок… ты всё равно будешь готов принять её обратно? С этим грузом. С чужим пацаном, который, прости, к тебе вообще никакого отношения не имеет? Станешь ли ты его отцом по доверенности?       Комната замирает в ожидании, воздух кристаллизуется. Тэхён сидит молча, словно статуя из гранита, взгляд опущен, смотрит на свои сцепленные пальцы, белые костяшки выпирают. Виски напрягаются, пульсируя под тонкой кожей, видно, что он думает. Глубоко. Копается в самых тёмных уголках своей души.       — Я… не знаю. Я люблю её настолько, что… даже мысли о другом мужчине рядом с ней бесят меня до судорог. До бешенства. Но ребёнок… это не просто мужчина в её постели. Это жизнь. Это семья, — чужой очаг в моём доме.       Он снова замолкает, устало потирает лицо:       — Я не знаю, Хоби. Если вдруг окажется… что он не мой… я не уверен, что смогу с этим смириться. Я не из тех, кто играет в семью с чужим ребёнком. Я бы хотел сказать, что смогу. Что люблю её настолько, что приму всё, с любым грузом. Но… я не святой. И не собираюсь врать ни ей, ни тебе, ни себе.       — Вот это хотя бы честно. Лучше, чем строить из себя великомученика, — Хосок снова одобряюще кивает, в его глазах – уважение к этой жестокой искренности. Тэхён снова берёт со стола свидетельство о рождении, взгляд скользит по прочерку в графе «Отец». Несколько секунд он молчит, будто прокручивает всё в голове, потом зло хмыкает:       — Вот ты скажи мне, Хоби… как вообще она могла столько времени меня обманывать? — Тэхён кидает документ обратно на стол, встаёт, начинает нервно расхаживать по комнате. — Я всё понимаю – обстоятельства, страх, все эти оправдания… Но, блядь, это же не прыщ на жопе, чтобы его можно было прикрыть и забыть. Это ребёнок. Человек. Маленький, но человек. И она его скрывала настолько профессионально, что я… — он горько усмехается, — даже не подозревал. Даже мысли не возникало, что она одна растит моего ребёнка. Я был слеп. Глух. Идиот. — Хосок молчит, наблюдая за ним и давая выговориться. — И получается, что все вокруг знали. Чимин. Джиу. Да все её приближённые. Они были в курсе. Все. Только не я. — Тэхён останавливается, тяжело выдыхает, сжимает кулаки. — Они, конечно, не обязаны были мне ничего говорить. Они за неё, а не за меня. Я их не виню… Но этот заговор молчания… он повсюду.       Тэхён зло мотает головой, тяжело садится обратно на диван и опускает руки между колен. Его фигура выглядит внезапно сломленной, меньше своей обычной величины.       — Но это так, сука, странно. Как я сам этого не понял? Столько лет. Она жила где-то там, в Пусане. Никого не подпускала к себе, почти не выходила на связь… И я, как дебил, думал – просто затаила обиду. А она растила ребёнка. Моего, — стискивает пальцы. — Я не тупой, Хоби. Но сейчас чувствую себя именно так. — Хосок смотрит на друга, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени.       — Тэ, ты не тупой. Ты просто был уверен, что вас связывает прошлое, а не… ребёнок. А это, как бы, две очень разные реальности. Ты бы даже искать ничего не стал, — продолжает Хосок. — Потому что ты поверил в её отдалённость, в то, что она просто ушла из твоей жизни, как все говорят: «Новая глава, забыли, идём дальше». А она просто устроила себе эту «главу» – в Пусане. С ребёнком. Заперлась в ней наглухо.       — Ты прав, — соглашается с другом Тэхён. — Я сам себе всё нарисовал. Сам придумал, что она просто злилась, просто не хотела меня видеть. А она, оказывается, не хотела, чтобы я вообще знал, что у меня сын. Не злилась – скрывала. Холодно, тихо, грамотно. Вот что самое мерзкое. Не эмоции, не истерики, а вот эта тишина. Тихое, чёртово предательство. — Он снова потирает лицо ладонями. — Я… сам себе больше всего противен за то, что даже не сомневался. За то, что не почувствовал. За то, что она меня реально столько времени держала за лоха.       — Ладно. По факту – лучше поздно, чем никогда, — прагматично встревает Хосок. — Но что ты теперь будешь делать? Вот серьёзно? Ты готов простить её за всё это? Или ты просто хочешь влезть в жизнь сына, а к ней – чёрт его знает? Она для тебя теперь – просто мать твоего ребёнка, или всё ещё… та самая?       Тэхён тяжело выдыхает. Молчит, глаза устремлены в пол, челюсть напряжена. Секунда. Другая. Третья. Потом он медленно качает головой:       — Я не знаю, — негромко бросает он. — Вот честно… я, блядь, вообще не знаю.       Опускает голову, тёмные пряди волос падают, закрывая лоб и глаза, словно занавес, голос звучит с хрипотцой, но спокойно, без истерики. Глубокая усталость выжгла все крики.       — Я смотрю на неё… и половина меня орёт: прости. Всё забудь. Верни её обратно. Забери пацана, забери её, закрой дверь – и пусть весь мир идёт нахрен. А вторая половина… просто хочет исчезнуть. Потому что я столько времени думал, что между нами была честность. Что всё, что разрушило нас шесть лет назад – это эмоции, гордость, недопонимание. А оказывается, всё это время она, сука, держала в кармане бомбу замедленного действия. — Тэхён оборачивается к Хосоку, глаза красные от усталости и злости: — Я не святой. Я её люблю. До тошноты. До головной боли. Но… я не знаю, смогу ли простить то, что она прятала от меня моего сына. Потому что это не эмоции. Это факт. Это, блядь, маленький человек, которого я должен был знать с самого начала. Мой сын. Моё отсутствие. Моя вина.       — Значит, у тебя два варианта, — спокойно констатирует Хосок. — Либо ты проглатываешь это и учишься с этим жить. Либо ты честно признаёшь, что не вывезешь, и уходишь. Оставляя и сына, и боль, и её.       Тэхён только горько усмехается.       — Я вообще всё это себе по-другому представлял. Знаешь, как оно в голове было? Мы тогда развелись, всё… конец истории. Потом – время проходит, мы снова вместе. По-нормальному. Как обычные люди, — делится Тэхён, рисуя в воздухе жестом призрачный идеал. — Ну типа… снова начали встречаться, трахаться, ссориться, мириться… Потом она переезжает ко мне, мы женимся. И только потом… дети. Планы. Семья. Всё, как у людей. Чисто. По порядку. А не вот это вот… — кивает на лежащие на столе бумаги. — А теперь получается, что ребёнок у нас уже есть. Пять лет. Я даже не знал, что он существует. И как, блядь, с этим жить? Допустим, я её прощаю. Мы снова вместе. Потом – ещё один ребёнок, может, через пару лет… И что? Один ребёнок у нас – изначально вне брака, спрятанный от меня, вообще вырос без моего участия. А второй – уже в нормальной семье, с отцом, с матерью. Как будто первый… блядь, случайный. Побочный эффект. Это так несправедливо. Так нечестно.       — Ну, справедливости, как ты сам знаешь, не бывает, — философски констатирует Хосок. — Но ты прав: пацану, скорее всего, будет сложнее всего. Даже не тебе – ему. Потому что он реально родился в одном мире, а теперь его пихают в другой. — Тэхён стискивает челюсть, проводит ладонью по затылку.       — Я не знаю, как это исправить. Но я не могу игнорировать и то, что это уже случилось. И ни я, ни она это не открутим назад. — Тэхён сжимает пальцы в тщетном усилии что-то сломать, что-то изменить. Несколько секунд он молчит, как будто пытается выстроить мысли в голове, потом тихо добавляет: — Знаешь, что хуже всего? Я могу простить, что она мне врала. Теоретически. Могу пережить то, что она скрывала ребёнка. Могу даже это как-то разложить по полочкам в голове… если постараюсь. Но я не могу смириться с тем, что проебал пять лет жизни своего ребёнка. Пять, блядь, лет. Когда он только начал ходить. Когда сказал первое слово. Когда у него прорезались первые зубы. Когда он, наверное, болел, падал, смеялся… Когда он плакал ночами, а я спал спокойно в своей пустой постели. Я нигде не был. Меня там тупо не существовало.       Тэхён сжимает кулаки, взгляд уходит куда-то в пол.       — И я могу хоть двадцать детей ей потом сделать. Но это время уже не вернуть. Этот ребёнок уже будет отличаться. И у него уже будет внутри дыра, даже если он сам пока этого не понимает. И самое мерзкое – я ничего не могу с этим сделать. — Хосок тяжело качает головой.       — Вот это… да. Тут ты прав. Но, брат, это не значит, что ты не можешь стать ему нормальным отцом сейчас. Лучше поздно, чем никогда.       Тэхён безрадостно усмехается.       — Ты как школьный психолог сейчас звучишь. Только вот это – не школьная мелодрама. Это моя жизнь. И хрен знает, как её теперь собрать обратно, — говорит он и, соединяя пальцы в замке на затылке, наклоняется вниз. Хосок откидывается на спинку дивана, скрещивает руки на груди, пару секунд просто наблюдает за Тэхёном. Тот продолжает сидеть, ссутулившись, взглядом упершись куда-то в пол, полностью погружённый в пучину собственных мыслей, потерянный и разбитый.       — Ты забыл, наверное, — лениво бросает Хосок, — но я всё-таки не только задницу в зале отсиживаю и пацанов учу, как крутиться на паркете.       — Ты это к чему? — не понимает Тэхён.       — К тому, что я не просто так иногда сажусь и слушаю, как люди ноют про свои проблемы, — с ухмылкой отвечает Хосок. — Да, у меня нет диплома психиатра, но… кое-что в этом дерьме я понимаю. — Он подаётся вперёд, смотрит на друга чуть внимательнее. — Если хочешь, я могу тебе предложить кое-что. Без морали, без лишней воды, без копания в детстве. Чисто тест. Для себя. Чтобы ты сам понял, где у тебя внутри застряло то, что мешает сейчас дышать нормально. — Тэхён наконец поднимает взгляд, медленно моргает, разглядывая Хосока.       — Тест?       — Ага, — кивает тот. — Психологический. Ну, почти профессиональный. Я его со своими иногда практикую, если вижу, что человек на грани. Не давление, не диагноз, а так… чтобы самому себе на вопросы ответить. — Он выжидающе смотрит на Тэхёна. — Если хочешь, конечно. Не хочешь – забудем. Но… иногда это лучше, чем просто сидеть и сжигать себя изнутри.        Тэхён пару секунд молчит, думает. Взгляд скользит по смятому свидетельству, по стакану, по лицу друга. Безвыходность ситуации давит.       — Ладно… давай свой тест. Всё равно хуже уже не будет.       Хосок торжествующе ухмыляется, усаживается поудобнее и хлопает себя по коленям.       — Вот это настрой. Смотри, тут ничего сверхъестественного, просто отвечаешь, что первое в голову приходит. Не думай. Чем честнее – тем лучше.       — Если я начну отвечать честно, ты охренеешь, Хоби, — мрачно предупреждает Тэхён.       — По тебе давно видно, что я охренею, — фыркает тот. — Ладно, начнём. Первый вопрос. Что ты больше всего чувствуешь, когда слышишь имя Юнин? Только не «Ничего» и не «Всё». Конкретно. — Тэхён сжимает губы, взгляд опускается. Секунда. Другая.       — Слабость. И злость. Одновременно. Как огонь и лёд.       — Хорошо. Второй, — Хосок кивает, не комментируя, держа всё в голове. — Если бы ты мог вернуться назад и изменить только один свой поступок – какой бы изменил? Только в контексте ваших отношений.       — Я бы её не бросил тогда. Шесть лет назад. Даже если б думал, что поступаю правильно. Даже если б был уверен, что она меня предала. Я бы остался. Дрался бы до конца, — отвечает Тэхён. Хосок кивает и, чуть щурясь, говорит дальше:       — Окей… А теперь сложнее. Если бы прямо сейчас она сказала тебе: «Я тебя больше не люблю» – что ты сделаешь? Только честно. Первая реакция. Самая тёмная.       — Сначала сломаю что-то, — отзывается Тэхён с максимально недовольным лицом. — Потом выпью. Много. Потом, наверное… всё равно вернусь к ней. Буду умолять. Унижаться. Как долбаный идиот.       — Ну ты и отбитый романтик, Ким Тэхён… — Хосок качает головой с невольным уважением к этой разрушительной силе чувств. — Ладно, не сбивайся. Последний вопрос. Ты бы хотел, чтобы твой сын… был на тебя похож? Не внешне. По характеру. По тому, как ты живёшь, как выбираешь, как решаешь проблемы.       — Пока – нет. Потому что я сам ещё не уверен, что живу правильно.       Хосок потирает подбородок, обдумывая ответ.       — Ладно, зачтено. Но! То была разминка. Сейчас копаем по-серьёзке. Будь готов, я буду лезть глубже, чем тебе нравится. Будет больно.       — Ты и без теста мне всю жизнь лезешь глубже, чем нравится. Давай, начинай, — Тэхён откидывается на спинку дивана и грациозно закидывает ногу на ногу. Хосок достаёт телефон, открывает заметки, прокручивает список.       — Первый. Что тебя больше всего злит во всей этой ситуации? Не в общих чертах, а конкретно.       — Что я не знал о сыне. Пять лет, блядь. Пять!       — Второе. Что тебя больше всего пугает? — темнота под кровью.       — Что я не смогу к нему привыкнуть. Что он будет рядом, а я буду чувствовать себя чужим.        Хосок, отмечая что-то в телефоне лёгким движением пальца, продолжает:       — Если бы Юнин стояла сейчас перед тобой, что бы ты ей сказал? Первое, что пришло бы в голову. Без фильтров.       — «Как ты могла так поступить?», — шёпот, полный непонимания и боли.       — Что бы ты сказал пацану, если б мог объяснить ему всё честно, по-взрослому?       — «Я не знал о тебе. Я бы пришёл раньше, если б знал. Прости».       — Хорошо, — кивает Хосок. — Теперь про тебя. Что тебе самому в себе отвратительно прямо сейчас?       — Что я хочу простить её. И что я не уверен, заслуживает ли она этого. Но всё равно хочу, — честно, с надрывом признаётся Тэхён, сжимая переносицу пальцами, будто пытаясь остановить накатывающую волну стыда.       — Чего ты боишься сильнее: что она тебя снова предаст или что ты не сможешь ей никогда доверять?       — Второе. Без доверия смысла нет.       — Представь: ты простил её. Вы снова вместе. Ребёнок рядом. Всё нормально… Но время идёт, а внутри тебя эта рана всё равно гниёт. Что ты будешь делать? — спрашивает Хосок. Тэхён морщится, сжимая руки.       — Если я её прощу – я должен прощать по-настоящему. Если нет – я просто исчезну. Половинчатого варианта не будет.       — Последний блок, — спокойно продолжает Хосок. — Про сына. Если Тэквон завтра скажет тебе: «Я хочу, чтобы ты был рядом», а ты ещё не готов – что ты ему скажешь?       Тэхён долго молчит, его взгляд блуждает по потолку, по стенам, ища ответа. Потом…       — Я скажу ему, что буду учиться. Что не знаю, как быть отцом, но буду пытаться. Каждый день. Потому что если я скажу «Нет», он будет помнить это всю жизнь. Как ещё одно предательство.       — А если он спросит: «Ты меня любишь?», — Хосок чуть наклоняется вперёд. Тэхён резко поднимает голову, смотрит с толикой подозрения, но затем его взгляд смягчается.       — Тогда я скажу «Да». Потому что это не вопрос готовности. Это факт. Он мой сын, даже если я до сих пор… в ахуе от происходящего. Любовь – не выбор, она просто есть.       — Ну, вот ты и вывалил всё на стол, — Хосок выключает телефон, смотрит на друга. — Теперь ты хотя бы сам понимаешь, что у тебя внутри каша, а что – вполне себе чёткие мысли. Хочешь, я скажу, как это с психологической точки зрения выглядит? Или пока сам попробуешь переварить?       Тэхён тяжело выдыхает.       — Пока сам. Ты слишком спокойно копаешься в моей голове. Мне ещё надо прийти в себя.       Хосок смеётся, откидываясь на спинку дивана.       — Ладно. Но ты понял главное – ты не псих, просто тебе пиздец тяжело, — подытоживает Хосок. Тэхён усмехается в ответ – коротко, сухо, без радости. И вдруг трясёт головой, как будто в мозгу что-то резко переклинило от перегрузки. Моргает, смотря на друга растерянным, чуть не своим взглядом.       — Блядь… — ругается он. — Ты же гость, а я тебя тут по мозгам катаю, даже воды не предложил. Извини, я вообще… как паровоз без тормозов под откос – поплыл. Совсем. — Хосок машет рукой, широким, небрежным жестом, отмахиваясь от формальностей, как от назойливой мухи.       — Да ладно тебе, я не барышня в обмороке. Хотя, если честно, твои откровения – покруче нашатыря. Но раз предложил – наливай. Только без вот этого вашего дорогого виски. Мне завтра в академию тащиться, с утра с прыгающими дебилами возиться. Спасибо, похмелье не планирую.       Тэхён кивает, встаёт, идёт на кухню. Открывает шкаф со стеклянными дверцами, где аккуратными рядами стоят хрустальные бокалы и тяжёлые керамические кружки. Запускает кофемашину. Хосок, не долго думая, тяжело плюхается на ближайший барный стул у кухонного острова – как раз на тот, где всего несколько дней назад сидела Юнин. Тот скрипит под его весом. И тут Тэхёна как током бьёт.       — Ты мог бы, блядь, на другой стул сесть?       — Чё? С какого хера? Это просто стул, — Хосок удивлённо вскидывает брови. Тэхён разворачивается, кивает на него подбородком.       — Это, сука, не просто стул. Тут она сидела. Несколько дней назад. Вот прямо здесь. — Он стучит костяшками пальцев по острову. — Сидела, смотрела на меня своими глазами, блядь, как кот, который только что разбил вазу, и сделай ты со мной что хочешь. Беззащитная и виноватая одновременно. А потом… — Тэхён замолкает, снова оборачивается к кофемашине. — А потом был секс, разговоры, её руки, её запах, её, блядь, всё…       — Да ты, оказывается, и правда сентиментальный романтик, Ким Тэхён, — Хосок громко смеётся, но в его смехе слышится скорее удивление, чем насмешка. Он хлопает ладонью по столешнице, создавая резкий звук. Тэхён криво усмехается, подавая ему кружку с чёрным, дымящимся кофе. Пар клубится, как призрак воспоминания.       — Пошёл ты. Сентиментальный я… Я просто не хочу, чтобы меня сейчас опять флэшбэки накрыли, потому что и так башка трещит.       — А-а… То есть я сижу на святом месте? — Хосок драматично приподнимается, делает вид, что хочет встать. — Извиняюсь, господин Ким, не признал святость жопой.       — Мог бы хоть на пару метров левее сесть, я тебя умоляю, — цокает языком Тэхён, наконец наливая кофе и себе. — Мне сейчас и так каждый угол этой квартиры напоминает, как она тут ходила, скользила босиком по полу, как смеялась, как мы… Как мы были почти счастливы.       — Ладно-ладно. А ночь-то как прошла?       — Ты о чём? — хмурится Тэхён.       — Ну, блин, о чём я могу быть, — усмехается Хосок, беря кружку в обе руки и как бы согревая ладони. — Вы ж не в карты тут играли. Ты её трахнул. Рассказывай, как оно. Секса-замирения после шести лет развода я что-то пока в своей жизни не практиковал. Это как вообще?       Тэхён тяжело выдыхает, ставит свою кружку, опирается руками на столешницу, наклоняясь вперёд. Суставы пальцев белеют от напряжения.       — Как? Как… как пиздец это было, Хоби. — Он мотает головой, усмехается. — Знаешь, я думал, что всё это время просто хотел её. Ну, типа, физически. Потому что она красивая, потому что бесит, потому что, блядь, моя бывшая, а бывшие всегда бесконечно манят, как болячка, которую хочется расковырять. А потом, когда она осталась тут… мы поговорили… она сидела, как ты сейчас, только в сто раз красивее и в тысячу раз беззащитнее… и я понял, что это не просто хочу.       — Не просто? — уточняет Хосок.       — Хоби… — Тэхён скрещивает руки на груди. — Слушай внимательно, я тебе сейчас скажу, чтобы ты потом не переспрашивал… Она меня с ума свела. Своими руками, своим взглядом, своим запахом… всем. Но… — он делает паузу, чуть склоняет голову, — я тебе так скажу: когда я оказался внутри неё, когда эта влажная, невероятная теснота сжала меня… я понял, что у неё опыта – кот наплакал. Да мне, блядь, показалось, что у неё там девственности накопилось больше, чем у меня седых волос. Она горела вся. Я только руку протянул – всё, она подо мной. И знаешь, что самое смешное? Я ж знал, что так будет. Что стоит только её тронуть – и всё. Защиты – ноль. Контроля – ноль. Только чистая, дрожащая отдача.       — Да ну нахрен, — Хосок удивлённо вскидывает брови. Кружка застывает на полпути ко рту. — Прям вот так?       — Прям вот так, — кивает Тэхён. — Я не знаю, врёт она мне или нет, я её не прессовал с расспросами, но тело, брат… — он стучит согнутым пальцем по своему виску, — тело не врёт. Она вся дрожала, зажималась. Нервничала. Смущалась до краёв ушей. Я чувствовал это каждой клеткой. Да она, сука, в какие-то моменты даже не знала, как ноги развести правильно, прости за подробности. И это не показушная стеснительность. Это… настоящая неуверенность. Как у человека, который про секс вообще ничего не знает. Или знал когда-то очень давно и забыл.       Хосок долго молчит, отпивает кофе, потом усмехается:       — Ну нихрена себе. Значит, либо там у неё реально никого не было… либо она, блядь, так тебя любит, что даже если кто-то и был, рядом с тобой ей… типа, снова семнадцать.       — Вот это, кстати, меня и добивает. Потому что если второе – то я конченный кретин, что не могу её простить. А если первое – я вообще не знаю, как мне жить с мыслью, что я шесть лет думал, что она просто меня ненавидит, а она, оказывается, ребёнка растила… Вот скажи мне, как с этим говном в голове жить, а? Потому что я уже не вывожу.       — С этим… только медленно разбираться. Тут нет быстрых схем, Тэ. Ты или проглатываешь, или рвёшься изнутри. Третьего не дано.       — И оба варианта – говно, — Тэхён зло мотает головой. — Одно – удушье, другое – кровотечение.       — Добро пожаловать во взрослую жизнь, брат. Где выбор часто между плохим и очень плохим, — констатирует Хосок без тени улыбки. Тэхён молчит, задумчиво покручивает кружку в руках, потом вдруг тихо усмехается:       — Знаешь, что ещё странно? — он поднимает взгляд на Хосока. — Я ведь… ну… много баб у меня было. И хороших, и… не очень. Опытных, зажатых, умных, тупых… Всех и не перечислишь. И вроде бы должен привыкнуть уже. А вот она – другая. Я даже не могу этого объяснить. Она не опытная, точно. Я тебе серьёзно говорю, Хосок, там опыта – как у школьницы на первом свидании. Но, блядь… — Тэхён сжимает кружку, с горечью выдыхает, — она меня одним взглядом сносит сильнее, чем любая из тех, кто знала наизусть сто поз и как завести мужика за две минуты.       — Ну… это химия, брат, — с умным видом кивает Хосок, подпирая подбородок кулаком. — Тупая, необъяснимая химия. Тут ни опыт, ни возраст, ни количество бывших роли не играют. Или она есть – или её нет. Наукой не объяснить.       — Есть, блядь, — криво усмехается Тэхён. — И я чувствую её каждую секунду, когда она рядом. Даже когда хочу её послать к чертям – всё равно тянет. — Он замолкает, взгляд становится жёстче, потом хрипло бросает: — Знаешь, что самое ублюдочное? Я ж тогда, в ту ночь, думал: вот, всё. Мы вместе. Наконец-то. Сука, как ребёнок себя вёл. Поверил. Обнадёжился. А оказалось – у неё в рукаве такая карта была, что мне теперь дышать тяжело. Туз, перечёркивающий все козыри.       — Ну, скажем так… — Хосок скрещивает руки на груди, — трахнул её ты красиво, а вот в остальном – обосрались оба.       — Вот именно. Я, как последний идиот, думал, что секс всё расставит по местам. А по факту… только хуже стало. Я понял, что хочу её до последней клетки. А теперь… не знаю, как рядом стоять.       — И всё равно ты сейчас сидишь и не можешь от неё даже мысленно отделаться. Даже когда злишься. Даже когда бесишься, — констатирует Хосок. Тэхён сжимает губы, молча кивает. — Она – навязчивая мелодия в твоей голове.       — Вот за это я себя и ненавижу. За эту слабость. За эту… зависимость.       — Слушай… — Хосок подаётся чуть вперёд, хитро щурясь, — а что ты сделаешь, если она прям сейчас возьмёт и постучит в дверь?       — Прям сейчас?       — Ага, — кивает Хосок, отставляя кружку подальше, будто расчищая пространство для мысленного эксперимента. — Представь. Сидишь ты тут, весь такой злой, разъебанный изнутри, и вдруг: тук-тук-тук. Она стучит. Стоит там… ну не знаю… в белом платье, которое ты, наверное, хочешь с неё сорвать каждый раз, как видишь. — Тэхён морщится, раздражённо выдыхает:       — Блядь… зря ты напомнил.       — Так что? — смеётся Хосок, наслаждаясь его дискомфортом, но без злобы. — Откроешь? Пошлёшь? Или сразу в спальню за шкирку потащишь?       Тэхён долго молчит, лицо – маска концентрации. Потом хрипло усмехается, взгляд уходит куда-то в сторону, в пустоту за окном.       — Если бы она постучала… я бы сначала просто стоял и смотрел. Минут пять. Десять. Чтобы убедиться, что это не ебаный глюк моей перегретой башки. — Он проводит рукой по затылку, усмехается: — А потом… потом, наверное, схватил бы её за руку, затащил сюда, закрыл бы дверь на все замки и… даже хрен знает. Наверное, сначала бы наорал. Потом поцеловал. Потом снова наорал. А потом, скорее всего, трахнул бы. Злую, дрожащую, со слезами на глазах. Чтобы она почувствовала, что значит – обманывать меня.       — Романтик. Сначала разнесёшь ей психику, потом в постель потащишь утешать. Классика жанра.       — Ну а как иначе? — Тэхён пожимает плечами, устало улыбается. — Я не умею спокойно. Не с ней.       — Вот поэтому вы оба и живёте, как на минном поле, — фыркает Хосок, забирая кружку, — зато скучно не будет. Даже дипломированный психолог тут не поможет. Только каскадёр. — Чон допивает кофе, ставит кружку обратно на стойку и, чуть погодя, вдруг кидает: — Я, конечно, понимаю, что ты сейчас хочешь всех убить, включая самого себя, но… ты вообще пробовал глянуть на это с другой стороны? С точки зрения человека, у которого не кипит мозг от обиды?       — В смысле, с какой ещё нахрен другой? — Тэхён скептически смотрит на друга, скрещивая руки на груди. Защитная поза. Снова.       — С нормальной, — Хосок облокачивается на столешницу, перебирает пальцами край своей кружки. Его тон становится методичным, как у лектора. — Давай откинем эмоции. Что у нас по факту? — Он загибает пальцы: — Во-первых, ты… как бы это сказать… теперь отец. Внезапно, но всё же.       — Охренительное начало списка плюсов, — глумится Тэхён, кривя губы.       — Потерпи, не умничай, — усмехается Хосок. — Второе. У тебя сын. Мальчик, Тэ. Живой, здоровый. Твоя кровь. Не то что я против девчонок, но ты ж сам говорил – хотел бы пацана, кому потом всё своё это передать, — обводит взглядом квартиру. — Компанию, бабки, связи, вообще всё, что наработал. Не будь ты таким упрямым, ты должен радоваться, что генетический завод у тебя уже сработал.       — Завод, блядь… — Тэхён прикрывает ладонью лицо.       — Третье, — продолжает Хосок, игнорируя, как опытный тренер истерику подопечного. — Судя по тем бумагам, что мы смотрели, пацан здоров. Ну, насколько мы можем судить без медкарты. Ни инвалидности, ни генетических фокусов, ни хронических проблем. Пять лет – и ни одной госпитализации. Здоровый, нормальный пацан. И красивый, между прочим. Ты ж сам его рассматривал. Лицо твоё, копия тебя мелкого. Вылитый Ким. — Тэхён молчит, сжимает губы, взгляд уходит в сторону. — Четвёртое, — Хосок не останавливается. — Ты… давай честно… всё равно хотел бы семью. Не сейчас, так позже. Ты мог бы перед мужиками сказать, что тебе пофиг, что бабы – зло, но я тебя знаю. Глубиной. Хотел. Тихий вечер, свой очаг, свои люди. А тут – уже есть стартовый пакет. Не с нуля начинаешь, а с готовым пацаном, почти школьного возраста. Пятый пункт… Ты, судя по всему, до сих пор по уши в Юнин. И если она сейчас придёт, сам сказал, что и трахнул бы, и обнял бы, и убил бы. Это ж классика настоящей, ебаной в мозг, любви, братан. Не расчёт, не привычка – огонь. Так что ситуация не такая уж и безнадёжная. Просто… чертовски нестандартная. Как пазл из другой коробки.       — Ты, конечно, мастер убедить человека, что его жизнь – это просто новая, улучшенная версия «Санта-Барбары», а не полный, беспросветный пиздец, — Тэхён горько качает головой.       — Лучше «Санта-Барбара» с надеждой на хэппи-энд, чем драматичный суицид в одном действии, Тэ, — парирует Хосок. — Выкрутимся. Главное – не срываться и не лезть в бутылку. Хотя я тебя знаю… лезть всё равно будешь.       — Лезть, блядь… — хмыкает Тэхён и смотрит на товарища исподлобья, как волк на слишком умного егеря. — Хоби, если б ты только знал, насколько я уже в этой ебучей бутылке… — Он резко опускается на соседний стул, проводя рукой по лицу и смазывая черты усталости: — Я, сука, столько лет думал, что если мы снова сойдёмся, всё будет по плану. Я реально, как последний идиот, представлял: вот мы трахнулись – страстно, но цивилизованно, вот она сидит тут – умиротворённая, вот я её обратно к себе затаскиваю – с цветами, с кольцом, вот мы женимся… И только потом появляются дети. Маленькие, розовые, запланированные. По-человечески, понимаешь? Без сюрпризов. А по факту… ребёнок у меня уже есть. Я его не воспитывал. Я его не растил. Хер знает, что он любит – мороженое или динозавров, чего боится – темноты или собак. Я не был рядом. И вот как мне после этого строить эту «счастливую семью», если я сам не могу поверить, что это вообще моя жизнь, а не какой-то кривой, ебаный сон? — Тэхён снова усмехается. — Так что да, можешь смело считать, что я по уши в этой бутылке. Сидим на дне, чокаемся, блядь.       — Ну а что ты хотел? — Хосок разводит руками в театральном жесте. — По сценарию всё по прямой шло? Тут Юнин – ангел, тут ребёнок – по расписанию, тут грёбанная правда – аккуратно упакованная. Ты удивлён, что всё пошло по жопе?       — Я просто забыл, каково это – когда жизнь тебя душит, а ты, как идиот, стоишь и улыбаешься. А сейчас – вспомнил, — объясняет Тэхён, и в его голосе – странное спокойствие принятия хаоса. — Ну вот серьёзно. Ты не думал об этом? Какая из неё мать вообще? Ты ж сам её видел, — поднимает указательный палец, чуть машет им по воздуху, очерчивая образ малышки Пак. — Она, блин, метр с хвостиком, худая, как палка, хрупкая вся. Лицо… да ты на это лицо посмотришь – максимум подумаешь, что ей школу завтра заканчивать. А ей, сука, по паспорту двадцать три. Я, когда первый раз её увидел после Пусана, — щёлкает пальцами, — ну я, блин, смотрел на неё и думал: ну не может эта форфоровая кукла быть матерью. Не выглядит она так.       — Ну, справедливости ради… это ты просто стареешь, братан. Все они для тебя уже как школьницы, — подтрунивает друга Хосок.       — Да иди ты нахер, — беззлобно огрызается Тэхён. — Я серьёзно. Вот ты бы её не знал, как Чимин… Посмотрел бы на неё – никогда в жизни не подумал, что у такой может быть ребёнок, — мотает головой. — У неё нет этой, знаешь… мамской фигуры. Лица. Повадок. Решительности. Ничего. Она не выглядит как девушка, у которой за спиной почти пять лет материнства и ответственности за чужую жизнь.       — Ну, — Хосок пожимает плечами, — возможно, потому что она всё это время просто выживала, а не жила как полноценная мама. Без мужика рядом, без стабильности. Ты ж сам понимаешь, какой это стресс. Тут не до округлых щёк и довольной мамской харизмы. Тут – только кости да нервы.       Тэхён чуть напрягается, молчит пару секунд, потом кивает.       — Да… ты прав. Может, из-за этого она и выглядит, как вечный подросток. Хотя сама ребёнка уже растит.       — Добро пожаловать в Южную Корею, — ухмыляется Хосок. — Тут и сорокалетние иногда в школьную форму пробуют влезть для поста в инсте. Не удивляйся. Культ молодости, ёпт.       Тэхён снова молчит, потом, чуть сжимая челюсть, выдыхает:       — А я всё равно не могу это переварить. Как я, сука, мог столько времени проебать? Мальчику почти пять, а я даже не знал, что он существует. Потому что смотрел на неё и видел девочку, а не мать моего ребёнка.       — Ну, зато теперь глаза раскрыл. Осталось разобраться, что ты с этим делать будешь.       — Да вот в том-то и проблема, — Тэхён тяжело вздыхает, убирает ладонь с лица, опускает её на столешницу. Качает головой, в такт своим мыслям. — Я нихуя не понимаю, что с этим делать. Ну вот, окей, глаза открыл, прозрел, ахуел. Дальше что? Мне надо её простить? Пацана принять? Срочно бежать, записываться в реестр счастливых отцов, пока не поздно? Или, наоборот, я должен послать её ко всем чертям и от всего этого наглухо отгородиться? Потому что пока я рядом с ней – у меня башка просто горит.       — Ну блин… — Хосок наклоняется вперёд, — ты не обязан принимать решение прямо сейчас. Ты в шоке, это понятно. Понятно, что тебя колбасит. Любого бы перекосило. Но ты сам себе уже на всё ответил. Если б ты действительно хотел её послать – ты бы не сидел тут, не ныл, не обсуждал бы это до посинения. Ты бы уже давно всё для себя решил.       — Я не могу её послать, — честно признаётся Тэхён. — Физически не могу. Даже мысль режет.       — Вот, — Хосок кивает. — Значит, рано или поздно, тебе придётся с этим жить. И с ней. И с пацаном. Втроём в одной лодке. Вопрос только в том – каким капитаном ты будешь. Или срываясь каждые пять минут… или, наконец, соберёшь яйца в кулак и как взрослый мужик примешь ситуацию. Со всеми её косяками и подводными камнями. — Тэхён криво ухмыляется, в усмешке – вызов и усталость.       — Слушай, философ ты, конечно, ещё тот. Мастер мотивационных постеров.       — Потому что трезвый. И со стороны видно чётче, — соглашается Хосок. — Ты бы тоже поумнел, если б не заливал нервы кофе и сигаретами, а хотя бы выдохнул разок нормально. — Тэхён снова замолкает, поджимает губы, в голове вертится карусель из противоречий. Хосок смотрит на него и только тяжело вздыхает: — Главное… не делай херню сгоряча, брат. Вот серьёзно. Никаких резких движений. Ни Юнин, ни пацан этого не заслуживают.       Тэхён не отвечает.       Тишина кухни сгущается, тяжёлая и звонкая, как перегретое стекло. Кофе в кружке Тэхёна уже остыл, оставив на стенках горестные коричневые подтёки. Он больше не сжимает кулаки – пальцы лежат на холодной столешнице распахнутыми, ладонями вверх, будто в немом вопросе к невидимому суду. Слова Хосока, как щебень, оседают на дне сознания, не давая чёткого ответа, но выравнивая дно хаоса. Не прощение, не война – лишь глухое, неохотное признание: эта пропасть – его земля теперь. Он будет стоять на её краю, сколько потребуется, всматриваясь в туманные очертания другого берега, где маячат силуэты сына и её. Без рывков. Без срывов. По камушку. Потому что бегство – уже не вариант, а прыжок в бездну – предательство по отношению к тому мальчику с её глазами и его лицом.