Ангельская кровь

      Ванная полна пара – тёплого, плотного, с чуть сладковатым запахом мужского геля для душа. На зеркале до сих пор выступает лёгкая дымка, сквозь которую мир кажется мягким и лишённым чётких границ. Тэхён стоит перед ним, лениво зачёсывая волосы назад плоской чёрной расчёской. На бёдрах повязано белое полотенце, а торс – голый, влажный, с блестящими каплями, стекающими по коже к ключицам. Он доволен, и это видно. В его позе нет ни напряжения, ни злости, которые ещё недавно гремели в коридоре. В нём – та редкая после-бури расслабленность: мышцы приятно отяжелели, в голове пусто и светло, дыхание ровное. Погоня, жара тренировки и то, что было в ванной, выжигают изнутри всю лишнюю суету – остаётся лишь тёплая, уверенная тишина и лёгкий ток силы в теле. Улыбка сама держится в уголках губ. Спокойный, насыщенный, довольный, с каким-то хищным послевкусием победителя. И в то же время – заряженный, как после самого лучшего тренинга.       Затем он кладёт расчёску на край раковины, открывает зеркальный шкафчик, вытаскивает сухой дезодорант – спрей в матовом баллоне – свежая, чистая нота бергамота и кедра впечатывается в воздух, вступая в дерзкую дуэль со сладковатым паром. Приподнимает руку, пшикает под одну подмышку, потом под другую. Несколько резких «пшиков», и он чуть морщится от холодка, но, довольный, снова улыбается своему отражению. Юнин тем временем стоит возле полотенцесушителя. Она уже натянула трусики, теперь натягивает красный топ через голову и одёргивает его на теле. Суетливо поправляет бретельки, будто хочет поскорее скрыть наготу, хотя оба прекрасно знают, что скрывать уже нечего. Сгибается, поднимает джинсы, встряхивает и начинает в них влезать, подпрыгивая, чтобы они легче натянулись.       И вдруг она ощущает, как её тянет к нему незримой нитью. Может, это эхо того, что было десять минут назад, а может, новое желание – но она идёт к нему. Подходит к Тэхёну со спины, обнимает его за талию поверх полотенца, прижимается щекой между лопаток. Встаёт на цыпочки и целует его в щёку – быстро, как отметка «Я здесь», «Мы здесь» и «Ты мой».       — Волосы слушаются? — шепчет Юнин, улыбаясь. Тэхён коротко смеётся, поворачивает к ней лицо: глаза тёплые, расслабленные, уголки губ лениво приподняты.       — Сегодня – да. Сегодня всё слушается.       Юнин чуть сильнее сжимает его, подбородком касается плеча. Внутри щекочет мысль, которую она ещё никому не говорила вслух; ещё секунда – и скажет, но пока держит паузу.       — Тебе идёт, когда ты вот такой, — произносит она, глядя в зеркало на них двоих.       — Какой?       — Спокойный. Довольный.       Шкафчик снова распахивается. Тэхён достаёт лосьон для тела в плоском флаконе; лёгкая эмульсия сандала и ветивера с цитрусовой верхушкой – без липкости, быстро впитывается. Выдавливает немного на ладони, растирает: сначала кисти и тыльные стороны, потом предплечья, ключицы – привычные движения, как маленький ритуал «привести себя в порядок». Запах едва уловимо тёплый, обволакивающий; рядом с ним сразу становится уютнее, словно в комнате зажгли камин.       — После зала и душа как новый, — кивает он в зеркало самому себе и ей одновременно.       — «Новый» мне нравится, — отвечает ему Юнин и прижимается носом к его плечу. Она ловит в отражении его довольную улыбку и чувствует, как решимость растёт – та самая, с которой обычно действуют только мужчины в её голове. Мысль о свидании стучит изнутри: сказать сейчас? Или ещё чуть-чуть, ещё один вдох его сандала и ветивера, ещё одна короткая реплика – и тогда? — Что у тебя на вечер? — Она делает вид, что спрашивает случайно.       — Кроме тебя? — Тэхён скользит взглядом по ней в зеркале и усмехается. — Ничего серьёзного.       Юнин кивает, словно отметила что-то в блокноте. Хватка на его талии невольно крепчает. Тэхён закручивает колпачок лосьона, убирает флакон обратно, проводит ладонью по волосам, ещё раз проверяя укладку. В ванной тихо, воздух пахнет ими обоими – цитрусом, маршмэллоу и чем-то особенно тёплым. Момент, и Юнин жмётся к нему щекой, тянется носом к его плечу, вдыхает. Воздух тёплый, густой от его лосьона, свежий, но при этом с какой-то глубиной, как тёмный шоколад или выдержанный коньяк. Она тихо мурлычет, почти себе под нос:       — Мм-м… ты так вкусно пахнешь… я прям балдею.       Тэхён хмыкает, продолжая ладонями размазывать лосьон по предплечьям.       — Всего лишь лосьон, малыш.       — Да ну, — лениво качает головой Юнин, щекой скользя по его коже. — Я вообще никогда не понимала, почему так. Я перепробовала, наверное, миллион всяких женских ароматов: цветочные, фруктовые, ванильные, цитрусовые… Все. И да, они нравятся, но… никогда не цепляли вот так, до мурашек, — она снова показательно глубоко вдыхает в себя его запах. — А мужской запах – всегда. Вот эта базовая нота, которая есть почти во всех мужских одеколонах… всегда привлекает сильнее, чем любой женский парфюм.       Тэхён чуть улыбается и оборачивается к ней корпусом, позволяя её рукам остаться на его талии.       — Знаешь, почему так? Мужские ароматы делаются с акцентом на древесные и пряные ноты. Кожа, кедр, табак, сандал, специи. Они «земные». Это те запахи, которые бессознательно ассоциируются с защитой, силой. — Он касается её подбородка, поднимая взгляд к себе. — Женские – лёгкие, летучие. Они созданы, чтобы быть нежными. Мужские – чтобы завоёвывать пространство. И ты это чувствуешь. — Юнин досадливо поджимает губы, кивает, но не унимается, ей хочется спорить, чтобы он продолжал говорить с ней таким мягким, поясняющим тоном.       — Ну да… выходит, меня всегда цепляло не нежное, а сильное.       — Тебя всегда цепляло то, что похоже на меня, — с лёгкой, но безмерно самоуверенной усмешкой парирует Тэхён и наклоняется ближе, чтобы поцеловать её в висок, оставляя на коже мимолётное прикосновение своих губ.       Юнин всё так же стоит у него за спиной, прижимаясь щекой к его плечу, а после снова целует его в щёку. Сначала один раз, потом второй, третий – и уже не может остановиться, будто сама себя балует этим ощущением. Затяжной, мягкий, тёплый поцелуй скользит по его коже, и Тэхён ловит себя на том, что перестал даже двигаться. Его ладонь зависает у неё на предплечье, взгляд падает вниз, губы сами собой складываются в ленивую, блаженную улыбку. Он не двигается – просто стоит и слушает, как её дыхание щекочет его ухо, как её губы касаются его щеки. Балдеет от того, что это делает именно она, без просьб, без игры, без расчёта.       Некоторое время они стоят так молча. У каждого своя тишина: у неё – наполненная его запахом, у него – пропитанная её прикосновениями.       — Тэхён… а давай сходим на свидание, — вдруг произносит Юнин. Её голос звучит осторожно, словно она сама не знает, в вопросительной форме это говорит или утвердительной. Она не смотрит ему в глаза – только целует его в щеку и обнимает ещё крепче.       Тэхён замирает. Внутри будто кто-то щёлкает выключателем: он не слышал такого… никогда? Женщины всегда ждали, когда он сам предложит, сам пригласит, сам всё организует. Возможно, когда-то кто-то и звал его первым, но он даже не помнит. А тут – Юнин. Его Юнин, та самая, что раньше только убегала, закрывалась, защищалась, а теперь стоит, прижимается к нему со спины и сама зовёт. Он смотрит в зеркало, видит в отражении её голову на своём плече, её обнимающие руки и едва верит глазам. Внутри – тепло, почти разливающийся восторг, смешанный с гордостью. За них, за неё.       — Свидание? — переспрашивает он. Юнин тут же мнётся, мямлит, спешит уточнить:       — Ну да… Время ещё есть, до ночи далеко. На улице хорошо – не жарко, не холодно… Градусов двадцать. Я просто хочу с тобой ещё побыть, но не здесь, а… ну… где-нибудь. Вместе.       Тэхён поворачивает к ней голову, и их носы почти касаются друг друга.       — Ты серьёзно зовёшь меня на свидание?       — А что, нельзя? — Юнин делает вид, что возмущается, надувая губки.       — Можно, — кивает мужчина. — Даже нужно.       Юнин улыбается ещё шире. Но вот сердце внутри… словно сейчас вырвется из грудной клетки. А Тэхён стоит и думает, что в ней меняется абсолютно всё. Каждый день, каждый шаг рядом с ним делает её смелее, свободнее. Он помнит, как шесть лет спустя она появилась перед ним – зажатая, неловкая, будто боялась даже дышать в его присутствии. И сравнивает с этой Юнин – которая целует его в щеку без стеснения и зовёт на свидание. Совсем другой человек. Его человек. Его заслуга.       — Ладно, — наконец говорит он, ласково проводя ладонью по её руке. — Веди. Только предупреждаю: теперь каждое наше свидание будешь назначать и организовывать ты.       — Что?! — Юнин возмущённо шлёпает его по плечу. — Я один раз решилась! Это разовая акция!       — А мне понравилось, — ухмыляется Тэхён, ловя её руку и прижимая ладонь к своей груди. — Так что будь готова.       Юнин делает вид, что обиделась, отпускает его талию и чуть отстраняется. Губы складывает в надутую линию, глаза – серьёзные, хотя внутри ей дико смешно и безумно хорошо.       — Вообще-то, — произносит она с нарочитой строгостью, — я даже не помню, когда мы в последний раз были на нормальном свидании.       Тэхён приподнимает брови, поворачивает к ней голову.       — А это что тогда? — указывает взглядом на их отражение в зеркале: он – в полотенце, босиком, она – в джинсах, босиком, с местами влажной кожей.       — Это не считается, — Юнин делает шаг в сторону, заправляет волосы за ухо. — Это дома. — Идёт к двери, не торопясь, словно уже всё решила. А про себя думает: «Вот именно. Всегда или в офисе, или здесь, в четырёх стенах. Никто нас не видит вместе. Никто не знает, что мы можем быть парой. Я хочу… другого. Хочу просто с ним – в городе, среди людей, без этого постоянного "скрываться". Хочу, чтобы он был мой, и все об этом знали».       — Эй, — бросает Тэхён ей вслед, облокачиваясь о раковину. — Так а куда мы, собственно, идём? — Юнин уже тянется к ручке двери, оборачивается через плечо и хитро улыбается.       — У меня есть мысль.       — Так, — щурится Тэхён. — И когда мне её озвучат? — Юнин приоткрывает дверь, выглядывает наружу и отвечает, уже почти исчезая из вида:       — В процессе. Когда будем ехать. — И скрывается за дверью, оставляя его в ванной – голого по пояс, с полотенцем на бёдрах и странной смесью любопытства и нетерпения в груди.

* * *

      Они выходят из спальни уже собранные. Юнин присаживается у двери, чтобы снова натянуть на ноги красные босоножки на тонких ремешках, те самые, которые она оставила в прихожей, когда приехала. Пальцы ловко защёлкивают застёжки на щиколотках, и она встаёт, поправляя джинсы с вышитыми вишенками. Тэхён тем временем натягивает на запястья браслеты, привычно проверяет, чтобы цепочка на шее лежала ровно. На нём – белая футболка, заправленная под тёмные джинсы. На бёдрах повязана клетчатая рубашка – лениво, небрежно, как будто просто для вида. На ногах тяжёлые ботинки. Волосы после душа он оставил слегка влажными и небрежно уложенными. Передние пряди ниспадают на лоб, придавая его образу естественности и лёгкий эффект мокрой текстуры. Всё в нём кричит про повседневность, с фирменной лёгкой стилевой подачей. Юнин смотрит на него и улыбается: именно так – в удобной, повседневной одежде – и нужно отправляться туда, куда она его задумала вести.       Они выходят из квартиры. Тихо хлопает за ними чёрная дверь с номером 5001. Юнин первой нажимает на кнопку вызова лифта, а когда кабина мягко открывается, они заходят внутрь. Тэхён машинально жмёт на кнопку гаража, даже не задумываясь – словно всё и так ясно: машина, дорога, пункт назначения. Лифт доезжает до первого этажа, двери открываются. Юнин первой выбегает наружу – её словно несёт какой-то поток энергии: она смеётся, чуть подпрыгивает на каблуках, как будто снова стала школьницей, которой пообещали праздник. Тэхён уже собирается шагнуть в сторону своих машин, но Юнин резко тянет его за руку:       — Нет-нет, не туда!       Тэхён хмурится, останавливается, как вкопанный.       — В смысле «Не туда»? Ты куда собралась? Машины там.       — Сюда, — Юнин указывает пальцем на главный выход из холла, за которым шумит вечерний город. — Мы поедем на автобусе. — Тэхён моргает, будто она сказала, что они полетят на Луну.       — На чём?       — На ав-то-бу-се, — с растяжкой и безудержной улыбкой повторяет Юнин, наслаждаясь его замешательством. — Как нормальные люди.       — Ты издеваешься? — углы мужских губ ползут вниз, в глазах – тень настоящего недовольства. — Я на автобусе последний раз ездил… даже не помню когда. У меня там, — Тэхён резким движением головы указывает в сторону гаража, — стоит на выбор полдюжины машин. Бери любую.       — Нет! Сегодня – автобус! — Юнин сияет, как новогодняя ёлка, и её заразительный энтузиазм начинает размывать его хмурую маску. Она подпрыгивает на месте, едва не хлопает Тэхёна по плечу и решительно тянет за собой к стеклянным дверям. — Потому что так веселее! Будем, как все!       — Веселее?.. — Тэхён издаёт звук, средний между фырканьем и стоном, позволяя ей вести себя. — Автобусы? Толпа людей? Эти пластиковые сиденья, которые кто-то до тебя отутюжил своей задницей? — и снова ворчание. — Удобство и комфорт – не в счёт, да?       — Именно что да! — звонко парирует Юнин, смеясь, и буквально выталкивает его на улицу. Она чувствует, как у неё внутри всё трепещет от восторга: сердце колотится, и ей хочется петь, кричать от счастья, бежать вперёд, не разбирая дороги. Тэхён же по привычке смотрит по сторонам в поисках своих машин, всё ещё не веря, что реально сядет в автобус.       Они выходят из здания – тяжёлая дверь пентхауса мягко закрывается за их спинами, отсекая мир роскоши и приватности. На улице пахнет тёплым, остывающим асфальтом после дневного зноя и свежей зеленью – на аккуратных газонах у тротуара буйно зеленеет трава, а листья на гингко* шелестят, колышимые лёгким, почти невесомым вечерним ветерком. Солнце уже спряталось за рваными серыми облаками, но в воздухе всё ещё разлито по-летнему густое, приятное тепло: та самая идеальная погода, когда можно гулять часами, в одной футболке, не вспотеть и не замёрзнуть. По улице неспешным, ленивым потоком движутся прохожие: кто-то с огромными пакетами из супермаркета, кто-то ведёт за руку усталого ребёнка, редкие велосипедисты звенят звонками, ловко лавируя между людьми.       Тэхён идёт вперёд с видом человека, которого ведут на эшафот*. Руки глубоко засунуты в карманы джинс, плечи напряжённо опущены, спина прямая, но в ней читается протест. Лицо – убитое. Ему категорически, до глубины души претит идея тащиться куда-то пешком, как последнему бедняку, когда в двух шагах ждёт комфорт и мощь двигателя. Время от времени он бросает на Юнин тяжёлые, многословные взгляды – в них целая гамма: недоумение, усталость, раздражение и крупица того самого: «Ну ладно, уж будь по-твоему, но я против».       — Так… — Юнин идёт рядом, почти припрыгивая, держа в одной руке телефон. — Если мы свернём здесь, то через два квартала будет остановка. Там как раз ходит тридцать шестой, или… подожди… — она что-то быстро пролистывает в приложении с расписанием. — Да! Подходит 362-й. Он едет прямо туда, куда нам нужно.       — «Куда нужно» – это куда? — Тэхён даже не пытается скрыть нарастающее раздражение, его голос низок и плоск, как доска. Юнин лишь загадочно усмехается, не отрывая глаз от экрана.       — Сюрприз. Терпение, мой брюзга.       — Юнин, — твёрдо басит Тэхён. — Ты вообще знаешь, что я ненавижу сюрпризы? — Юнин щёлкает застёжкой сумки, убирая телефон внутрь.       — Вот и проверим, насколько твоя любовь ко мне сильнее твоей ненависти к сюрпризам, — бросает она ему с вызовом. И прежде чем Тэхён успевает что-то ответить, она радостно цепляется за его локоть обеими руками и начинает тараторить, словно запуская красочный калейдоскоп мыслей: — Представляешь, я ещё утром думала, что мы весь день просидим дома. Тэквон болеет, я даже в магазин не вышла. А потом папа приехал, и у меня вдруг появилось чувство, что надо куда-то сбежать. Ты знаешь вот это ощущение? Когда хочется всё бросить и просто сбежать, чтобы душа развернулась? — Тэхён тяжело вздыхает, глядя вперёд.       — Нет, не знаю.       Юнин игнорирует его ядовитый тон и продолжает, сияя глазами, в которых пляшут солнечные зайчики:       — Я так давно не каталась на автобусе! Всё на метро да на метро. В школе мы с Чимином постоянно ездили на автобусе, и там всегда такие истории происходили. Один раз у нас даже куртку кто-то стащил прямо из-под сиденья!       — Невероятно вдохновляющая история, — сухо бросает Тэхён, даже не удостаивая её взглядом. Юнин смеётся, как колокольчик, в вечернем воздухе.       — Да ладно тебе! Там своя атмосфера. Знаешь, люди все разные, кто-то с пакетами, кто-то с музыкой в наушниках… У каждого своя история.       — У меня история одна: у меня есть машина, — мрачно, как аксиому, произносит Тэхён. Пак шлёпает его по локтю и делает преувеличенно обиженное лицо.       — Перестань ворчать! Мы будем сидеть рядышком, за окошком будут люди, город… Разве это не романтично?       — Автобус и романтика… — качает головой мужчина, никак не в состоянии соединить эти два понятия. — Ты невозможная. — Юнин лишь сияет ещё ярче, чуть прижимается к его плечу и начинает буквально щебетать без остановки: она рассказывает про случайные разговоры с незнакомцами, про забавные типажи, которых можно встретить только в общественном транспорте, про этот особый летний воздух, который пахнет свободой, про то, как невероятно хорошо идти вот так, рука об руку, и знать, что впереди – маленькое, сказочное приключение.       Тэхён же шагает по тротуару с каменным, абсолютно убитым выражением лица, отвечает на её бесконечные вопросы односложно, сквозь зубы – «Угу», «Нет», «Не знаю», «Может быть», «Фантастика». Но Юнин это нисколько не смущает и не останавливает: её смех звенит, волосы развеваются на лёгком ветру, а улыбка не сходит с лица, ослепительная и искренняя. А Тэхён, шагая рядом с этим ураганом радости, всё сильнее осознаёт странную вещь: да, он в ярости… но где-то очень глубоко, под толщей раздражения, тихо теплится что-то живое и почти умиротворённое. Потому что именно её безудержное, детское счастье сейчас держит его на этом тротуаре, а не в кожаном кресле его бесшумного автомобиля.       И вот они выходят к остановке. Она самая обычная – прозрачный навес из оргстекла, металлическая скамейка внутри, на стенке заляпанная карта маршрутов. Асфальт у бордюра стёрт колёсами автобусов, в воздухе висит стойкий микс из выхлопных газов, жареного мяса из ближайшей закусочной и пыли. В углу у мусорки сидит мужичок в потрёпанной куртке, с длинной седой бородой и пустой бутылкой у ног – выглядит так, будто живёт прямо тут, на остановке. Тэхён останавливается, скептически оглядывая всё это. Смотрит на грязное стекло, на облупленную краску скамейки, на мужика, который что-то бормочет себе под нос и чешет затылок. Его губы складываются в тонкую линию. Взгляд – абсолютно убитый. «Ну и куда я попал?» – читается прямо на лице.       — Будда… — выдыхает он, проводя ладонью по лицу. — Я серьёзно стою здесь? Это не сон?       А Юнин словно не замечает ни грязи, ни уныния, ни своего соседа. Она сияет, как майское солнце на восходе. Стоит рядом, прижимается к его плечу, переминается с каблука на каблук и без умолку тараторит, заряжая пространство своим энергетическим полем:       — Ты только представь, как классно будет ехать! Мы сядем у окошка, будем смотреть, как мимо проплывает город, а если рядом с нами сядет кто-то интересный, можно будет тихонько придумать ему целую биографию!       Тэхён бросает красноречивый взгляд на мужчину у мусорки.       — Биографию? Я, кажется, уже вижу её всю, от начала и до конца. И мне более чем достаточно.       Юнин звонко смеётся, шлёпает его по груди.       — Перестань, это весело! — Она наклоняется, заглядывает ему в лицо снизу вверх и чмокает его в подбородок. — Ты самый ворчливый мужчина из всех, кого я знаю.       Тэхён с театральным страданием закатывает глаза к небу, делает шаг в сторону, демонстрируя свою непричастность к этому безобразию, но Юнин снова, как репейник, прилипает к нему, вцепляясь мёртвой хваткой в его локоть.       — Ну не злись, а? Ты посмотри: ветер тёплый, люди вокруг такие разные, а мы стоим и ждём автобус, как самые обычные. Разве это не здорово? Не чувствуешь себя частью чего-то большого?       — Нет, — безжалостно и честно отрезает Тэхён, глядя куда-то в пустоту поверх голов прохожих. — Чувствую себя идиотом. — Юнин лишь смеётся, обнимает его за талию, встаёт на цыпочки и оставляет на его щеке быстрый, влажный от её помады поцелуй.       — А по-моему, очень даже романтично.       Тэхён снова смотрит на мужика у мусорки, на облупленную табличку с номерами маршрутов и мрачно, себе под нос, бурчит:       — Если это романтика, то я боюсь представить, что у тебя значит слово «кошмар».       Юнин смеётся, звонко, заразительно, от всего сердца, и снова прижимается к нему, будто пытаясь своей теплотой растопить лёд его недовольства. Она счастлива здесь и сейчас, в этих простых мелочах: в тепле вечернего воздуха, в сладком томлении ожидания, в том, что Тэхён, такой большой и ворчливый, всё же стоит рядом с ней. Сам же Тэхён скрещивает руки на груди, занимая оборонительную, отстранённую позу, точно хочет отгородиться от всего этого мира общественного транспорта и его атрибутов, но его взгляд всё равно непроизвольно скользит к ней – и вот в этот самый момент, на его обычно суровом лице, проступает почти невидимая, едва заметная, но совершенно искренняя улыбка. Она прячется в уголках его губ и теплится где-то в глубине глаз. Но она там, она есть.       Лёгкий вечерний ветерок, пахнущий нагретым за день асфальтом и далёким дымком откуда-то с мангалов, лениво гоняет по земле обрывки чеков и яркие фантики. Юнин всё ещё крепко держит Тэхёна за локоть, чувствуя под пальцами плотную ткань его футболки и твёрдый мускул под ней, словно боится, что он сорвётся и сбежит обратно к своим стерильно чистым, пахнущим кожей и дорогим парфюмом машинам. Мимо них плавно проплывает женщина с современной, стильной коляской. Она катит её уверенно, одной рукой поправляя выбившуюся из хвостика прядь волос, и на секунду взгляд Юнин невольно смягчается, наполняясь тёплой, почти материнской нежностью. Она поворачивается к Тэхёну, вставая на цыпочки, чтобы быть ближе к его уху, и задушевно шепчет:       — Смотри, какой милый малыш там. Прямо как Тэквон, когда был совсем крошкой.       Тэхён косится в сторону коляски, но ничего не говорит. Глубже прячет руки в карманы джинс, а его лицо остаётся невозмутимо-мрачным, каменной маской величайшего недовольства. В этот момент неподалёку от остановки появляются двое мальчишек лет десяти. Одеты в одинаковые синие спортивные костюмы, с огромными, не по росту, рюкзаками за спинами. Они явно возвращаются после какой-то секции, переполненные нерастраченной энергией. Становятся чуть в стороне, рядом с промасленной урной, и сразу, словно по сигналу, срываются с места: один в шутку бьёт другого по плечу, второй визжит, высоко и пронзительно, начинает отбиваться, и вот уже они сносят друг другу рюкзаки на асфальт, пинают ногой мусорку, заливаясь громким, беззаботным смехом.       — О, Будда, смотри, какие заводные, — Юнин с улыбкой наблюдает за их вознёй. — Прям как мы с Чимином в детстве.       Тэхён медленно поворачивает к ней голову и хмыкает.       — Заводные? Они же ведут себя, как обезьяны.       — Ну и что? — смеётся Юнин. — Они просто дети.       Один мальчишка вдруг хватает рюкзак второго и закидывает его на крышу остановки. Второй визжит от злости, пытается забраться на скамейку, чтобы достать, но поскальзывается и падает обратно на землю. Всё это сопровождается оглушительным гоготом и громким стуком подошв по асфальту. Тэхён резко, с шипением, втягивает воздух, силясь сдержаться, и сжимает челюсти так, что на скулах выступают жёсткие бугорки.       — Замечательно. Теперь я ещё и должен это слушать.       — Ну не ворчи ты, а? — Юнин легонько толкает его локтем в бок. — Ты ведёшь себя как старый, ворчливый дедушка на лавочке у подъезда.       — Дедушка? — вздёргивает идеально очерченную бровь Тэхён. — Это я-то дедушка?       — Да! — кивает Юнин, сияя во всю ширину своей улыбки. — Посмотри на себя: лицо убитое, глаза закатаны, каждое слово – жалоба. Настоящий дедушка. — Тэхён скептически фыркает, а Юнин обхватывает его за руку и прижимается щекой к его плечу. — А я рядом с тобой чувствую себя такой юной. Смотри, у меня даже настроение как в старших классах, перед самой первой прогулкой с мальчиком.       В это время мальчишки продолжают шуметь. Один из них достаёт из кармана какой-то пластиковый пистолет и начинает изображать яростную перестрелку, громко крича «Тра-та-та-та!». В ответ второй хватает валяющуюся под ногами обломанную палку и орёт что-то нечленораздельное так громко и пронзительно, что у Тэхёна, кажется, действительно вздрагивают барабанные перепонки. Он закрывает глаза, с силой трясёт головой, словно отгоняя назойливую муху, и тяжело, с страданием в голосе, выдыхает:       — Просветлённый, за какие же грехи мне всё это…       — За то, что у тебя самая лучшая, самая весёлая и непредсказуемая девушка на всём белом свете, — подхватывает Юнин и, не дожидаясь его ответа, быстро-быстро чмокает его в самую что ни на есть надувшуюся щёку. И в этот момент Тэхён чувствует: его раздражение, густое и чёрное, как нефть, начинает понемногу растворяться в её сияющем смехе, в её лёгкости, даже в этом дурацком, но таком живом хаосе вокруг. Но сдаваться без боя не в его правилах, поэтому он всё же мрачно бурчит:       — Если этот автобус не приедет в ближайшие пять минут, я сам потащу тебя обратно домой.       — Никуда ты меня не потащишь, — Юнин смеётся и крепче обнимает его за руку. Тем временем мальчишки, как заведённые машинки, носятся вокруг остановки, то отпрыгивая друг от друга с дикими воплями, то снова сходясь в «смертельной битве». Их визг режет по ушам, и Тэхён всё сильнее хмурится, его терпение истощается с каждой секундой.       — Так, только не это, — бормочет он, когда они начинают приближаться. Один из мальчишек, тот, с пластмассовым пистолетом, отпрыгивает в сторону, целясь в друга и пятясь задом. И пятится ровно до того момента, пока не врезается спиной… в бок Тэхёна. Контакт – как удар током. Мальчишка вскидывает голову и замирает, утыкаясь прямо в ногу высокого мужчины. Тэхён медленно, с преувеличенной театральностью опускает на него взгляд – холодный, тяжёлый, буравящий, такой, что ребёнок моментально теряет весь свой боевой задор и краснеет. — Осторожнее, — говорит Тэхён низким, безэмоциональным голосом, который звучит страшнее любого крика. Мальчишка сглатывает, пятится назад. Но в этот момент второй мальчуган подбегает к нему и, не замечая Тэхёна, со всего маха бьёт друга ладонью по плечу. Рюкзак снова падает наземь, и оба визжат от смеха. Один из них, спотыкаясь, по инерции задевает Тэхёна локтем. Тот шумно, с шипением выдыхает через нос, закрывает глаза, собираясь с силами. — О Будда… — протягивает он, едва сдерживаясь. — Юнин, если ещё один из них прикоснётся ко мне, я…       — Ты что? — перебивает она, смеясь, и обвивает его руку, чтобы не дать отойти. — Наорёшь на детей?       — Я уже хочу, — хмуро, сквозь стиснутые зубы отвечает Тэхён, сверля мальчишек взглядом, полным немой угрозы. А Юнин, наоборот, пытается его раззадорить. Она подаётся к нему ближе, так, что он чувствует её тёплое дыхание на своей коже, и снова целует его в щёку.       — Не злись. Ну пожалуйста. Ты просто слишком серьёзный и взрослый для таких вот игр.       — Игры, — с презрением бурчит Тэхён, с отвращением отряхивая плечо, словно на него попала не просто рука ребёнка, а что-то липкое и противное. — Скажи ещё – милые и безобидные.       Мальчишки, получив новую порцию адреналина, снова заводятся: один поднимает с земли небольшой камушек и, глупо хихикая, начинает им с силой постукивать по металлической стойке остановки. Гулкий, противный, монотонный звук разносится на весь квартал, впиваясь в виски. Тэхён делает резкий, решительный шаг вперёд, словно уже намерен вмешаться физически, но Юнин резко, с силой тянет его за руку назад.       — Эй, стоять. Мы не в школе, и ты не учитель. — Тэхён поворачивает голову к ней, в глазах читается: «Ещё чуть-чуть, и я взорвусь». А Юнин только шире улыбается. — Расслабься. Пусть шумят. Это же дети. А у нас с тобой свидание.       Мальчишки быстро устают драться друг с другом, и их внимание переключается на странную парочку у остановки – такую разную и такую занятную. Они переглядываются, и в глазах обоих вспыхивает один и тот же озорной, дьявольский огонёк. Один, пониже ростом, выпячивает губы бантиком и цепляется за руку друга, притворяясь, будто нежно обнимает. Второй, тот что в очках, театрально морщит лоб, изображая самое суровое и недовольное лицо на свете, и отрывисто, подражая низкому голосу, бурчит:       — Не трогай меня!       Первый, подражая Юнин, срывается на высокий, писклявый голосок:       — Ой, ну не ворчи, ну не ворчи, ну поцелуй меня! — Оба моментально заливаются диким, визгливым смехом. Тэхён каменеет на месте. Сначала он просто смотрит на них с немым недоверием, потом медленно, очень медленно переводит этот тяжёлый, испепеляющий взгляд на Юнин. Та закрывает рот ладонью, но её плечи предательски дёргаются, а глаза наполняются слезами смеха.       — Только попробуй, — тихо бросает он ей, узко щурясь. — Только попробуй засмеяться. — Но Юнин всё равно не выдерживает, прыскает в кулачок – её плечи начинают предательски подрагивать. Мальчишки, видя, что попали в точку, с воодушевлением разыгрывают целую сценку: один прислоняется к плечу второго, томно закатывает глаза и вздыхает.       — Ах, как прекрасно стоять и ждать автобус с тобой, мой дорогой, мой любимый! — Один мальчишка театрально прижимает ладонь к сердцу, изображая трагичную, безответную влюблённость. Второй делает вид, что закатывает глаза до предела и корчит самую недовольную гримасу, какую может, бурча мерным, нарочито густым басом, пародируя Тэхёна:       — Хочу домой. Здесь шумно, пахнет бензином и глупостью.       Первый сгибается пополам от сдерживаемого смеха, но тут же выпрямляется, хватает друга за руку и своим высоким голоском продолжает представление:       — Ну пожалуйста, ну обними меня хоть разочек, я ведь так хочу!       Второй поджимает губы, изображая полное, абсолютное раздражение, и с презрением отвечает:       — Я не обнимаюсь на остановках.       Оба валятся на скамейку, хохочут так, что прохожие оборачиваются. Юнин тоже сгибается пополам, едва дышит от смеха, слёзы наворачиваются на глаза. Её пальцы цепляются за локоть Тэхёна, и она утыкается лбом ему в плечо, чтобы хоть как-то сдержаться.       — Им, я смотрю, очень смешно, — сухо, без единой эмоции констатирует Тэхён, глядя на мальчишек таким ледяным взглядом, что те на секунду сбавляют обороты и замолкают.       — И мне, — выдыхает Юнин, едва поднимая голову. — Ты просто не представляешь, как… как это точно… Они тебя идеально, до мелочей скопировали… Этот взгляд, эта поза…       — Юнин, — голос Тэхёна становится низким, медленным и оттого вдвойне угрожающим. — Если они ещё хоть раз… — Но мальчишки снова начинают устраивать клоунаду. Один притворяется, что нежно целует второго в щёку, тот с громким, преувеличенным «Фу!» отталкивает его и демонстративно вытирается рукавом. Тэхён шумно, с усилием втягивает воздух, выпрямляется во весь свой внушительный рост. А Юнин хватает его за руку обеими руками, прижимается всем телом и шепчет, давясь смехом и паникой одновременно:       — П-пожалуйста, не убивай детей…       — Я не убью, — сквозь зубы отвечает Тэхён. — Я их просто напугаю.       Тэхён делает шаг вперёд – тяжёлый, решительный. Мальчишки тут же цепенеют на месте. Смех мгновенно сходит с их лиц, один судорожно поправляет съехавший набок рюкзак, другой прячет за спину свой пластмассовый пистолет. Тэхён останавливается прямо напротив них, подаваясь корпусом вперёд. Наклоняется, опираясь ладонью о холодную металлическую стойку остановки, и смотрит на них сверху вниз так, что у обоих сорванцов глаза становятся круглыми, как блюдца, от чистого, животного испуга.       — Весело? — спрашивает он. Дети молча переглядываются, их гортанные кадыки нервно дёргаются. — Я вас спрашиваю, — повторяет Тэхён, и на этот раз его тон становится ещё холоднее.       — Н-не очень… — бормочет тот, что с пистолетом.       — Отлично, — кивает Тэхён, ухмыляясь уголком рта. — Тогда хватит дурака валять. Ушли отсюда. Пока я не сделал из вас стройматериал.       Мальчишки долю секунды мнутся на месте, испуганно тыча друг в друга локтями, а потом срываются с места и пулей убегают прочь. Тишина возвращается к остановке. Только ветер гонит фантики по асфальту и скрипит вывеска. Юнин стоит позади, прикрыв рот рукой. Она буквально светится от того, как резко и эффективно Тэхён вырубил этих двоих сорванцов одним взглядом. Она подходит ближе, обвивает его локоть обеими руками и прижимается щекой к его плечу, чувствуя, как напряжены его мускулы.       — Ты такой страшный… Но, честно, это было чертовски сексуально.       — Я не для того здесь стою, чтобы развлекать детей, — раздражённо выдыхает Тэхён.       — Ну, теперь мы здесь только вдвоём, — улыбается она и тянется на носках, чтобы чмокнуть его в уголок губ. Тэхён поворачивает голову, смотрит на неё.       — Если автобус не приедет через минуту, — бурчит он, оглядываясь на дорогу, — мы идём домой.       — Нет, — смеётся Юнин, снова вцепляясь в его локоть мёртвой хваткой и притягивая обратно к себе. — Мы дождёмся. Обязательно. — В какой-то момент она чуть подпрыгивает на каблуках и бросает на Тэхёна хитрый взгляд сбоку: — Слушай, а представь, что на месте тех сорванцов был бы наш Тэквон? Ты бы тоже так на него посмотрел своим ледяным взглядом хозяина вселенной, и он бы, бедный, убежал от папы в слезах?       Тэхён морщит лоб, и на секунду в его глазах мелькает та самая отцовская серьёзность, которую он обычно прячет за маской сарказма.       — Это другое.       — Конечно, другое, — не верит Юнин, дразняще поднимая бровь. — Ну давай, расскажи мне, как именно «по-мужски», со всей своей суровой мудростью, ты собираешься его воспитывать.       Тэхён секунду думает, облизывает по периметру губы.       — По-мужски – это… чтобы он понимал, где сила, а где слабость. Чтобы не ныл по каждому пустяку, но и не строил из себя того, кем не является. Чтобы отвечал за свои слова. Если сказал «Сделаю» – значит, сделает. Если пообещал – держит слово. Всегда. Ну и… уважение. К себе в первую очередь. И к другим – по заслугам. Без панибратства.       — Звучит, как устав спецназа, а не воспитание ребёнка, — улыбается Юнин, но в её глазах читается одобрение. — А я всё равно представляю, как он когда-нибудь придёт и скажет таким важным голосом: «Папа, мама, знакомьтесь – это моя девушка».       Тэхён поднимает брови.       — В пять лет?       — Не в пять! — смеётся Юнин, толкая его в плечо своим плечом. — Ну когда вырастет. В старших классах. Ты только представь: он же красивый, копия тебя, значит, будет сердцеедом. От поклонниц отбоя не будет.       — Замечательно, — скептически хмыкает Тэхён. — Ещё одна головная боль на мою и так нелёгкую жизнь.       — Да брось ты! — Юнин сияет, её глаза сверкают от воображения этой картины. — Ты что, не представляешь, сколько девчонок будут звонить ему, писать, закидывать записками, дежурить под дверью? А он будет приходить домой, а там мы. И ты, с таким видом, как сейчас.       — Именно, — невозмутимо, почти с наслаждением отвечает Тэхён. — Я буду встречать его подружек у двери, смотреть так, что у них поджилки затрясутся, и они побегут прочь, не оглядываясь.       Юнин заливается счастливым смехом, прикрывая рот ладонью.       — Ты не можешь пугать девочек!       — Могу. И буду, — парирует Тэхён с лёгкой ухмылкой. — Фильтр должен быть жёстким.       — Ну тогда я буду той, кто будет встречать их с распростёртыми объятиями и говорить: «Заходи, милая, не бойся, у нас всё хорошо, это папа у нас просто такой… колючий иногда».       — Великолепно, — бурчит Тэхён. — То есть ты будешь раздавать им чай с печеньем и расспрашивать про оценки и увлечения, пока я буду в соседней комнате составлять досье и продумывать, как отвадить половину Сеула от нашего сына.       — Ну а что такого? — Юнин покрепче обвивает его локоть и улыбается. — Это же нормально, это жизнь. Пусть влюбляется, пусть учится строить отношения, ошибается, страдает…       Тэхён на секунду замолкает, смотрит вдаль, на дорогу. Потом хмурится, и в его глазах появляется искренняя, почти паническая тревога.       — Только одно условие: если он хоть раз, слышишь, хоть раз приведёт домой такую же упрямую, своевольную и абсолютно невозможную девчонку, как ты… я не ручаюсь за свою психику. Одной тебя с лихвой хватает.       — А вот это будет идеально! — Юнин прыскает, смеётся так заразительно и громко, что едва удерживается на своих каблуках. — Представь: вторая я. Твоя копия, только в юбке. Ты сойдёшь с ума. — Тэхён смотрит на неё исподлобья, пытаясь сохранить на лице маску суровости. — Ну признайся же, ты будешь лучшим папой на всём белом свете. Суровым снаружи, но бесконечно мягким внутри. — Тэхён отводит взгляд, делая вид, что его крайне заинтересовала трещинка в асфальте, словно не хочет показывать, как глубоко задели его эти простые слова.       — Главное – чтобы он всегда, в любой ситуации знал, что у него есть мы. Ты и я. Твёрдая скала, к которой можно причалить в любом шторме.       Юнин немного притихает, всё ещё держась за его руку. Взглядывает на часы, прикидывая, сколько осталось ждать автобус.       — Слушай… а вот скажи честно, — вдруг начинает она. — Когда придёт время… ну, как ты себе представляешь половое воспитание Тэквона?       Тэхён резко поворачивает к ней голову, поднимая брови так высоко, что они почти скрываются под прядями волос.       — Что?       — Ну а что, — Юнин пожимает плечами. — Это ведь тоже часть воспитания. Он же не до конца жизни будет играть в машинки и верить в зубную фею. — Тэхён выдыхает, смотрит на дорогу, явно пытаясь выиграть время, чтобы не отвечать.       — Я даже не знаю, что ты хочешь услышать.       — Всё! — сразу же оживляется Юнин, её глаза горят. — Вот как ты объяснишь ему… ну… что к чему?       Тэхён звучно, демонстративно кашляет.       — Это вообще не разговор для автобусной остановки.       — Но всё равно интересно! — Юнин толкает его локтем, потом снова прижимается ближе, понижая голос до конспиративного шёпота. — Ты же у нас такой правильный, основательный, ответственный. Вот представь, он лет в двенадцать-тринадцать подходит к тебе такой серьёзный и начинает задавать вопросы. Что ты сделаешь? — Тэхён хмурится, смотрит куда-то в пространство над её головой, но всё же отвечает:       — Я скажу ему честно. Без этих дурацких сказок про капусту и аистов. Прямо, но аккуратно. Он должен понимать, что это огромная ответственность. Что девочки – не игрушки, их чувства – не поле для экспериментов, а их тела – уж тем более не развлечение. Уважение – прежде всего.       Юнин смеётся, качает головой.       — Всемилостивый, ну ты и сухарь. Сухое такое, казённое объяснение.       — Зато честное и без дураков, — отрезает Тэхён. — И… я скажу, что это должно быть с тем, кого по-настоящему любишь.       — А если он спросит… про любовь? Не только про… физику, — допытывается Юнин, поднимая на него глаза. — Как отличить одно от другого?       — Вот тут я, наверное, скажу, что любовь – это когда ты смотришь на человека и понимаешь: вот она, мой тыл и мой передовой рубеж одновременно. Тебе больше никто не нужен, и самое страшное – это не боль, а её потеря, — тихо отвечает Тэхён, и его взгляд на секунду задерживается на Юнин. Та замирает, её взгляд становится мягким, смущённым, а на щеках проступает лёгкий румянец. Но потом она снова отшучивается, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции:       — А если он у тебя спросит: «Папа, а как правильно целоваться?» – ему ты тоже урок устроишь?       Тэхён смотрит на неё так, что Юнин сразу же начинает смеяться.       — Только попробуй сказать «Да», — сквозь смех добавляет она. Тэхён качает головой и фыркает:       — Нет. С этим пусть сам разбирается.       Юнин на секунду замолкает, взгляд скользит по пустой дороге – автобуса всё ещё нет, лишь редкие машины проносятся мимо, оставляя за собой шлейф выхлопов. Она хмурится, и, будто продолжая сама с собой вести тихий, внутренний спор, выдыхает – её голос звучит задумчиво и немного растерянно:       — Вот серьёзно… я даже не знаю, как об этом всём разговаривать с детьми. Это ж такой деликатный момент.       Тэхён переводит на неё настороженный, изучающий взгляд, его бровь снова ползёт вверх.       — С какими детьми? У нас пока один.       — С ним и есть, с нашим Тэквоном, — Юнин делает жест рукой. — Ты говоришь «честно расскажу», «объясню», а я вот думаю… ну как? Сесть напротив, как на допросе, и начать читать лекцию? Без эмоций? — Она с лёгким раздражением закатывает глаза. — У меня даже от одной этой мысли… внутри всё сжимается от неловкости.       — В этом нет неловкости, — Тэхён усмехается уголком губ. — На самом деле всё гораздо проще, чем ты рисуешь в своей голове. Важно не то, какие именно слова ты подберёшь, а то, чтобы он с самого начала чувствовал: может спросить обо всём на свете. В любой момент. Без страха быть осмеянным или непонятым. — Юнин неуверенно пожимает плечами, инстинктивно прижимается к нему сильнее, ища защиты и поддержки.       — А если бы у нас была дочь… — она на секунду задумывается. — Может, с ней было бы легче. Мы могли бы быть как подруги. Ходить по магазинам, болтать о пустяках, обсуждать мальчиков, делать маски для лица… Хотя… — Юнин вдруг срывается на смех, — если честно, вряд ли. Я даже себе это нормально представить не могу: сидим мы за чаем, и она вдруг начинает спрашивать меня про… про такое, — она заливается ярким румянцем и отворачивает лицо, пряча смущение. Тэхён внимательно, серьёзно смотрит на неё, его взгляд становится мягче.       — И что бы ты сделала?       — Наверное, сбежала бы в ванную под предлогом, что вода кипит. Или резко перевела бы разговор на новую помаду или платье. Или сказала бы: «Знаешь, доча, это как раз к папе. Он у нас главный по серьёзным темам».       Тэхён скептически, с лёгкой усмешкой качает головой.       — Великолепно. Гениальный план. Значит, всё равно в итоге всё ляжет на мои плечи. Я так и знал.       — Ну а как ты сам-то собираешься учить Тэквона? — Юнин снова возвращается к своей любимой теме, тыча пальцем ему в грудь. — Вот представь: он уже подросток, нескладный, угловатый, сидит перед тобой на диване, смотрит на тебя такими доверчивыми глазами. Что ты ему скажешь? С чего начнёшь?       — Скажу, что уважение – это не просто слово, а основа всего, — отрывисто, но чётко отвечает Тэхён. — Что тело – не игрушка, а храм, который нужно беречь. Что нельзя обманывать чувства другого человека и нельзя пользоваться его доверием. Что если ты по-настоящему любишь, то думаешь не только о своей сиюминутной прихоти, а о том, что будет дальше.       — Ты серьёзно всё это ему выложишь? Вот так, с порога? — тихо, почти с благоговением интересуется Юнин.       — Конечно, — уверенно кивает Тэхён. — Потому что если этого не сделаю я, он узнает всё это на улице. От старших товарищей, из интернета, от кого угодно. И тогда, поверь, будет в тысячу раз хуже. Искажённо и грязно.       — Ты иногда слишком правильный, как из учебника, — грустновато, но с нежностью улыбается Юнин.       — А ты иногда слишком многого боишься, — мягко, без упрёка парирует Тэхён, и его взгляд на секунду уплывает в сторону. — Думаешь, что воспитывать – это всегда про нотации и неловкие разговоры. А на самом деле, Юнин… это значит просто быть рядом. Всегда. Даже в тех темах, от которых хочется сбежать.       — Знаешь, — Юнин глубоко, со свистом вздыхает, тоже отводит взгляд на проезжающую мимо машину и смеётся, — я почти уверена, что если бы Тэквон прямо сейчас задал мне какой-нибудь простой вопрос о «таком», я бы начала дико заикаться, краснеть, как помидор, и путаться в словах.       — Угу, — коротко ухмыляется Тэхён. — А он бы посмотрел на тебя, подумал, что мама сошла с ума, и больше никогда ни о чём подобном не спросил. Отличный результат.       — Эй! — Юнин толкает его плечом, но беззлобно. И снова прячется у него под рукой, прижимаясь виском к его плечу и вдыхая знакомый, успокаивающий запах его лосьона. Тэхён цокает языком, облизывая губы.       — Всё будет нормально. Не придумывай проблем заранее. Главное, чтобы он твёрдо знал и видел: дома, с нами, можно спросить про что угодно. И не получить за это по шапке.       — Тогда тебе придётся быть самым терпеливым и тактичным папой на свете. Готовься.       — А у меня выбора нет.       Юнин какое-то время молчит, её взгляд теряется где-то вдали, за горизонтом. На её лице появляется та редкая, глубокая серьёзность, когда она больше думает и чувствует, чем шутит и дурачится. Она крепче, почти цепко, прижимается к его локтю и проникновенно говорит:       — Знаешь… я, кажется, никогда не смирюсь с одной мыслью. Что однажды мой маленький мальчик, тот самый, что сейчас засыпает с плюшевым медведем, станет взрослым мужчиной.       Тэхён морщит лоб, поворачивает к ней голову, его выражение лица становится вопросительным.       — В смысле «Не смиришься»? Это же естественно. Так устроен мир.       — Естественно для тебя, — качает головой Юнин, глаза блестят то ли от эмоций, то ли от лёгкой влажности. — А для меня… Для меня он всегда будет тем самым малышом, который прижимается ко мне щекой, когда засыпает. Но однажды он вырастет. Будет… — она запинается, кусает губу, но заставляет себя продолжить, — будет спать с девочками. Будет влюбляться, строить свою жизнь, свою семью. И я, честно, понятия не имею, как мне на всё это реагировать. Как матери. — Тэхён молча слушает, не перебивая, его взгляд прикован к её лицу. Юнин торопливо продолжает, будто оправдываясь за свои смешанные чувства: — Я не ревную его, честно. Я просто… Я до ужаса боюсь этого дня. Это чувство, будто… будто я потеряю его навсегда. Он станет взрослым, самостоятельным, и я перестану быть для него всем. Его центром. Представляешь, я даже не могу спокойно думать о том, что однажды какая-то другая девочка будет в его жизни… важнее меня.       Тэхён медленно, глубоко выдыхает, опускает взгляд, подбирая самые точные, самые нужные слова:       — Это не будет «важнее». Это будет просто… другое. Ты – его мать. Его кровь, его история, его самый первый дом. И это – навсегда. Никто и ничто этого не изменит. И тебя ему никто не заменит.       — Конечно, навсегда… Но он ведь не будет приходить и делиться со мной тем, с кем у него было свидание, или что он почувствовал, когда впервые поцеловал какую-то девочку. Это же будут его личные секреты. Его тайны. А я… — Юнин беспомощно пожимает плечами, — я буду сидеть дома и мучительно гадать: а какая она, эта избранница? Добрая ли? Искренняя? Любит ли его по-настоящему, или только играет его чувствами? И что, я должна всё это просто принять?       Тэхён внимательно слушает, его обычно суровое лицо заметно смягчается, в глазах появляется та самая, редкая для него, глубокая нежность.       — Тебе так трудно именно потому, что ты любишь его слишком сильно. Слишком глубоко. Но это не плохо. Это твоя сила. И ты всё равно будешь рядом. Всегда. Даже если он не будет говорить тебе всего. Ты будешь чувствовать.       — А если он наделает глупостей? — Юнин смотрит на него с немым вызовом в глазах. — Если… не поймёт, что делает? Совершит ошибку, которую нельзя исправить?       Тэхён отвечает мгновенно, твёрдо и без тени колебаний:       — Тогда я поговорю с ним. Не как судья, а как отец. Спокойно. По-мужски. Без истерик.       Юнин усмехается, качает головой.       — Ты так говоришь, как будто это так же просто, как завести машину.       — Потому что это и есть просто, — спокойно парирует Тэхён. — Если он оступится, я не буду кричать и читать мораль. Я сяду и объясню. Объясню, что ошибки – это не конец света. Это урок. Самый главный урок в жизни.       — А я… я, наверное, буду плакать. Тихо, в подушку. Чтобы он не видел.       — Ты будешь плакать не от его ошибки, — Тэхён чуть наклоняет голову, его щека касается её волос. — Ты будешь плакать от того, что он растёт. И ты не можешь это остановить.       — Я уже почти плачу от одной этой мысли. Вот прямо сейчас, — хнычет Юнин.       — Но ты же понимаешь… — Тэхён мягко выдыхает, накрывает своей большой, тёплой ладонью её пальцы, сжимающие его локоть, — он всё равно станет мужчиной. И чем спокойнее и мудрее мы примем это, тем легче ему будет. И ему, и нам. — Юнин улыбается сквозь свои переживания.       — Ты говоришь такие правильные, красивые слова, но я всё равно буду тихо ревновать. Вот хоть убей. Всё равно буду! Потому что он… он мой малыш. Мой мальчик. Моя вселенная.       Тэхён тихо хмыкает, и в его взгляде, обращённом на неё, впервые за весь этот разговор появляется лёгкая, снисходительная насмешка.       — Тогда мне остаётся только заранее посочувствовать той бедной девочке, которую он однажды приведёт в наш дом. Ей достанется не только он, но и его вечно ревнующая, сверхэмоциональная мама. — Юнин прыскает со смеху, вытирая глаза кончиками пальцев, и снова обнимает его за руку, утыкаясь щекой в привычное место на его плече.       — Да уж, бедняжка.       Автобус под номером 362 с характерным шипением пневматики и лязгом тормозит у остановки, выдыхая облачко пыли и выхлопных газов. Он не новый – синего цвета, с потёртыми, поцарапанными боками и с выцветшим, мигающим номером маршрута на дисплее. Двери открываются с лёгким скрипом, словно нехотя впуская пассажиров в своё нутро. Юнин тут же оживляется, её лицо озаряется новой улыбкой, она сжимает ладонь Тэхёна в своей и решительно тянет его за собой, словно боясь, что он в последний момент передумает и убежит.       — Наш! Поехали!       Она заходит первой и, как только ступает на ступеньку, останавливается у валидатора рядом с усталым водителем. Ловко достаёт из сумки тонкую, почти невесомую голубую карту T-money и быстро, привычным движением прикладывает её к терминалу. Раздаётся короткий, механический писк, на дисплее вспыхивает и гаснет сумма: ₩1 250. Затем она тут же, не задумываясь, снова прикладывает карту второй раз – ещё один идентичный писк, ещё ₩1 250 вон.       — А вот это зачем? — Тэхён почти нависает над её плечом, и его тёплое дыхание касается её уха. — Ты за меня тоже заплатила?       — Конечно, — с довольной, немного торжествующей улыбкой отвечает Юнин, пряча карту обратно в бумажник. — У нас же свидание. А кто зовёт на свидание, тот его и оплачивает.       Тэхён моргает и недоверчиво, с лёгким пренебрежением хмыкает, оглядывая салон.       — Свидание за две с половиной тысячи вон… шикарно. Я тронут до глубины души таким щедрым жестом.       — Для автобуса – очень даже шикарно, — парирует Юнин и звонко, беззаботно смеётся. Тэхён фыркает, но на его обычно строгом лице всё равно мелькает кривая, невольная улыбка, которую он пытается скрыть.       Пока Юнин возится с застёжкой сумки, Тэхён успевает одним беглым, но цепким взглядом окинуть автобус – и тут же внутренне морщится, чувствуя, как по спине пробегает лёгкая дрожь брезгливости. Салон полупустой, но людей хватает, чтобы он почувствовал себя в ловушке. На первой скамейке, прямо за водителем, дремлет старичок в потёртой кепке, его узловатая трость беспечно привалена к ноге. Чуть дальше, у окна, сидит пара студенток с огромными наушниками на шее, одна активно жуёт жвачку и громко, противно щёлкает пузырями. Через проход – женщина средних лет с объёмной авоськой, откуда выглядывает пучок зелёного лука, уже немного подвядшего. На задних сиденьях двое подростков в помятой школьной форме, уткнувшиеся в телефоны, то и дело дико и громко ржут над чем-то с экрана. В воздухе висит густой, неподвижный микс запахов – пыли, старого махрового сиденья, дешёвого кондиционера и едкого, навязчивого аромата чьего-то лапшичного бульона, съеденного на бегу. Тэхён делает нерешительный шаг вперёд, и его лицо приобретает выражение сдержанного, но безмерного отвращения.       — Великолепно. Даже запах здесь отдельный, фирменный.       Юнин хватает его за руку, как будто интуитивно чувствуя, что он вот-вот передумает и сбежит обратно на улицу, в свой привычный мир дорогих машин и стерильного воздуха, и решительно тянет его вглубь салона, к спасительным задним рядам.       — Не ворчи! Пошли назад, там спокойнее.       Они проходят по центральному проходу, слегка покачиваясь в такт движению автобуса. Несколько пассажиров с нескрываемым любопытством оборачиваются на них – всё-таки Тэхён с его спортивной осанкой, ростом и безупречной, даже в простой футболке, внешностью, резко выбивается из общей, несколько потрёпанной жизнью толпы. Юнин делает вид, что не замечает этих взглядов, и сияет ещё ярче, идя по проходу лёгким, почти летящим шагом. В самом конце автобуса они находят заветное свободное двойное сиденье у правого окошка. Юнин первой с облегчением плюхается на прохладное виниловое сиденье у окна, откидывается на низкую спинку и с довольным видом хлопает ладонью по пространству рядом.       — Ну давай, принц, садись.       Тэхён с театральным вздохом опускается рядом, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Пытается вытянуть длинные ноги, но упирается коленями в спинку впереди стоящего кресла и с раздражением закатывает глаза к потолку.       — Я всё ещё не понимаю, какую высшую цель мы преследуем, добровольно подвергаясь этому унижению.       А Юнин, сияя и буквально раздуваясь от счастья, как булочка на пару, берёт его большую руку в свои две и прижимает к своей щеке.       — Потому что это настоящее, живое свидание. Самое честное и самое лучшее из всех возможных.       Юнин какое-то время молча смотрит в запотевшее от перепада температур окно: мимо проплывают знакомые улицы Каннама, яркие витрины кофеен, аккуратные, сверкающие стеклом фасады офисных зданий. В смутном отражении стекла она видит Тэхёна – его вытянутое, недовольное лицо, напряжённо сжатые губы и взгляд, который то и дело с нескрываемой брезгливостью скользит по салону, изучая других пассажиров. Она прикусывает губу, чтобы не рассмеяться, а потом вдруг берёт его правую руку и мягко, но настойчиво перекидывает себе за шею, словно обнимая сама себя его рукой. Устраивается ближе, откидывается головой ему на твёрдое плечо и выдыхает с явным, почти блаженным удовольствием:       — Так-то лучше. Теперь ты выглядишь не как сотрудник похоронного бюро, которого куда-то везут против воли, а как парень, который едет со своей девушкой на долгожданное свидание.       Тэхён поджимает губы, стараясь сохранить мрачность, но краем глаза косится на неё, не вынимая руки.       — Похоронное бюро, значит. Очаровательное и очень романтичное сравнение.       — Ну а что? — Юнин хихикает и сильнее прижимается к нему, чувствуя, как он начинает понемногу расслабляться. — Ты сидишь с таким каменным лицом, словно сейчас прикажешь водителю высадить всех к чёрту и ехать дальше в пустом, стерильном автобусе.       — Было бы идеально, — бурчит Тэхён, но его пальцы слегка шевелятся, касаясь её плеча. — Сесть спокойно. Без этих… — он едва заметно кивает на двух школьников впереди, которые снова заливаются диким хохотом над какими-то мемами в телефоне. — Без чавкающих жвачку, без этого въедливого запаха лапши. — Юнин скосом смотрит на него, и её улыбка становится ещё радостнее.       — Вот скажи мне честно, тебе что, прям физически больно находиться среди обычных людей?       — Мне физически неприятно, — Тэхён поворачивает голову к окну. — Это разные вещи.       — Благой, ты такой сноб, — прыскает Юнин, не выдерживая.       — Я здравомыслящий реалист, — сухо парирует тот. — Вот, посмотри, к примеру, — почти незаметно кивает вперёд. — Студентки. Жуют и чавкают так, словно мы не в общественном транспорте, а в коровнике на ферме.       — А та тётя с зелёным луком? — хихикает Юнин, кивая на пассажирку с авоськой.       — Лук… — Тэхён морщит нос, но в его голосе проскальзывает намёк на снисхождение. — Ну, это хотя бы натуральный продукт. Не химический ароматизатор. — Юнин уже откровенно смеётся, поднимает его руку со своей шеи и целует в ладонь, в самое мягкое место у большого пальца.       — Ты просто неисправим. Всё подмечаешь, всё комментируешь. Ходячий критик общественных нравов.       — А что мне остаётся? Мы едем в автобусе, Юнин. Я… в общественном автобусе. Это нужно как-то пережить. Моё сознание ищет точки опоры.       — Это же прекрасно! — сияет Юнин. — Посмотри вокруг, все эти люди едут по своим делам. У кого-то работа, у кого-то учёба, у кого-то, как у нас, свидание. Это и есть самая что ни на есть обычная, настоящая жизнь. Кипит!       — Обычная жизнь, как выяснилось, имеет стойкий запах дешёвой лапши и пота, — невозмутимо констатирует Тэхён. Юнин снова смеётся, прикрывая рот рукой, и утыкается носом в ткань его футболки, вдыхая его собственный, чистый и дорогой запах, так контрастирующий с окружающей атмосферой.       — Я так сильно по тебе соскучилась… Даже по твоим вечным, брюзжащим жалобам. Они сейчас такие… родные и просто до слёз…       Тэхён чуть сжимает её плечо своей ладонью, но ничего не говорит, и в этом молчании читается больше нежности, чем в любых словах. Юнин закидывает ногу на ногу, устраивается поудобнее, и, глядя в запотевшее окно, начинает вполголоса, будто рассказывая сказку, описывать ему то, что видит – забавную вывеску закусочной, милую прохожую с крошечной собачкой в сумке-переноске, молодую парочку, идущую под руку и о чём-то горячо спорящую. А Тэхён тихо, но внятно бурчит язвительные комментарии к каждому её слову: «Собака, скорее всего, не привита», «Эта парочка смотрится так неестественно, словно они на съёмках плохой дорамы», «Эта закусочная с такими ценами обанкротится через месяц, я ставлю сто тысяч вон». Юнин хохочет над каждой его язвительной фразой, и её смех звенит в полупустом салоне, заставляя пару человек обернуться.       Тэхён уже несколько минут подряд явно не находит себе места. Он переминается, вытягивает свои длинные ноги вперёд, но толку никакого – его колени всё равно упираются в спинку сиденья впереди, и ему приходится сидеть в неудобной, согнутой позе. Он раздражённо цокает языком, откидывается на низкую спинку, снова пробует устроиться по-другому, раздвинув ноги, но места от этого магическим образом не прибавляется.       — Удивительно, как миллионы людей добровольно соглашаются на такие вот пытки ежедневно, — ворчит он, с силой потирая затекшее колено. — У меня уже всё тело занемело.       Юнин прячет улыбку в его плече.       — Ну потерпи ты немного. Это ведь свидание. Ради меня. Ты же ради меня на всё готов, да? — говорит она с лёгкой, подковыривающей интонацией.       — Ради тебя я сижу здесь, как консервированная сардина, — отрезает тот, пытаясь придать ногам более естественное положение. — А если я попробую повернуть голову назад, меня добьёт своим взглядом сосед. — Тэхён бросает короткий взгляд через плечо. Сзади, прямо за ним, сидит мужчина лет сорока, неопрятный, в помятой куртке, с пакетиком из круглосуточки в руках, от которого исходит сладковатый запах дешёвого вина, стойкого шлейфа пота и дешёвого табака, который, кажется, уже намертво въелся в саму ткань его одежды. Тэхён морщится так явно и выразительно, что Юнин прыскает со смеху, стараясь заглушить его в ладони.       — Перестань так смотреть, — шепчет она, — он ничего тебе не сделал.       — Сделал, — мрачно и безапелляционно парирует Тэхён. — Он сидит здесь. Слишком близко. И… пахнет. Это уже акт агрессии.       Юнин уже откровенно хохочет, но старается не привлекать излишнего внимания. А школьники впереди, как будто нарочно, усиливают и без того непереносимый для Тэхёна дискомфорт: один начинает показывать другому какое-то громкое видео на телефоне на полную громкость, они оба заливаются визгливым, пронзительным смехом, хлопая друг друга по плечам и спинам. Тэхён с силой зажмуривается и сжимает переносицу двумя пальцами, как будто пытаясь блокировать и звук, и запах, и само ощущение происходящего.       — Всемилостивый Будда. Они определённо издеваются.       — Да не издеваются они, — Юнин мягко толкает его плечом, пытаясь вернуть его в реальность. — Это ты сам себя накручиваешь. Расслабься.       Тэхён медленно приподнимает бровь, поворачивает к ней голову, и в его глазах читается неподдельное изумление.       — Правда? Тогда объясни мне, почему на меня пялятся буквально все в этом автобусе.       Юнин тоже невольно оглядывается по сторонам. Действительно, кое-кто – та самая женщина с луком, один из школьников, и даже дремавший старик у водителя – время от времени украдкой, но вполне откровенно косятся на Тэхёна, словно на экзотическое животное в зоопарке.       — Ну… — она задумывается, а потом улыбается. — Потому что ты чертовски красивый. Потому что ты в идеально сидящей на тебе футболке и дизайнерских, потёртых в нужных местах, джинсах, а не в растянутом домашнем свитере, как половина здесь. Ты просто слишком… выделяешься. Слишком яркая вспышка для этого серого мира.       — Именно, — с горьковатым торжеством в голосе бурчит Тэхён. — Что лишь подтверждает мою изначальную гипотезу: такому, как я, самое место в личном, желательно бронированном, транспорте, а не в этом передвижном общежитии. — Юнин смеётся, хватает его за руку и переплетает свои с его длинными, сильными пальцами.       — Ну вот скажи, что я могу сделать, чтобы ты перестал ворчать?       — Немедленно высадить всех до единого к чёртовой матери, — без тени сомнения отвечает Тэхён.       — Кроме меня, — быстро, с лёгкой паникой в голосе вставляет Юнин.       — Тебя – особенно. Ты – главная виновница моего нынешнего унизительного положения.       — Конечно, виновница, — Юнин задирает подбородок, изображая наигранную гордость. — Потому что я захотела самого что ни на есть нормального, человеческого свидания.       — Нормального? — фыркает Тэхён, снова кивая на чавкающую студентку. — В моём мире нормальное свидание – это тихий ресторан с хорошей кухней, где тебе приносят ужин за десять минут и где никто не трёт тебе локоть в проходе своим вонючим пакетом.       — А в моём мире нормальное свидание – это когда твой парень, пусть и брюзжащий, как старый дед, сидит с тобой в автобусе, а ты можешь слушать его ворчание и смеяться до слёз, потому что это и есть настоящее, — парирует Юнин и снова утыкается носом в его плечо, чувствуя, как смех снова подступает к горлу. Тэхён смотрит на неё сверху вниз, и несмотря на все мрачные слова, его пальцы крепче сжимают её ладонь.       — Ты абсолютно, клинически ненормальная, — говорит он.       — Зато целиком и полностью твоя, — улыбается Юнин, не поднимая глаз. Тэхён шумно, с обречённостью выдыхает, будто окончательно сдаётся.       Автобус чуть подпрыгивает на стыке дороги. Юнин снова с любопытством прилипает к запотевшему стеклу, а Тэхён – наоборот, продолжает сканировать салон, будто ищет новые поводы для раздражения. Он сидит в своей неудобной позе, как будто на публичной казни: колени упираются в спинку переднего сиденья, сосед сзади продолжает источать стойкий аромат дешёвого табака и немытого тела, школьники на передних сиденьях время от времени издают дикие визги, и он, кажется, уже почти смирился со своей участью в этой «тюрьме на колёсах». И тут его взгляд, блуждающий по салону, снова уходит в сторону – на этот раз застревает на двух студентках через проход. Они сидят бок о бок, обе в коротких плиссированных юбках. Сначала они лишь украдкой, исподтишка поглядывают в его сторону, потом вдруг одновременно отворачиваются друг к другу, прикрывают ладонями рты и тихо, но слышно заливаются сдержанным, девичьим хихиканьем. Юнин, увлечённая видом за окном, замечает это чуть позже. Когда же она поворачивает голову и видит, как у Тэхёна напрягаются скулы, а взгляд становится ледяным, она всё мгновенно понимает. Тот медленно, с преувеличенным спокойствием переводит взгляд обратно в запотевшее окно и произносит низко, почти сквозь стиснутые зубы, так, чтобы слышала только она:       — Это уже перебор.       — Что перебор? — делает вид, что не понимает, Юнин.       — Эти… — он коротко, едва заметно кивает подбородком в сторону девушек, даже не удостаивая их взглядом. — Сидят и строят мне глазки. Как будто я не вижу. — Юнин не может сдержать улыбку, обвивает его локоть обеими руками, прижимается щекой к его напряжённому плечу, пытаясь размягчить:       — Ну а что такого? Они же просто девочки, им весело. Ты сам виноват – выглядишь слишком эффектно и не вписываешься в интерьер. Ты тут как орёл в курятнике.       — Я пришёл сюда с тобой не для того, чтобы быть бесплатным развлечением для скучающих школьниц.       — О, Будда, — Юнин прыскает, — как будто тебя можно этим унизить. Они же просто любуются.        — Это не восхищение, это бестактность, и это чертовски раздражает, — Тэхён снова смотрит прямо перед собой, но его периферийное зрение всё фиксирует. — Я здесь, чтобы провести время с тобой, а не чтобы на меня таращились, как на диковинку. — Юнин, замечая, что он опять начинает закипать, как чайник, поднимается чуть выше на сиденье и шепчет прямо ему в ухо:       — Значит так, господин Ким, если ты перестанешь жаловаться на всё подряд и будешь вести себя прилично до конца поездки… я исполню любое твоё желание.       Тэхён замирает на месте, морщится, точно внутренне пытаясь бороться с искушением и сохранить маску недовольства.       — Любое? — переспрашивает он, и в его голосе впервые появляется заинтересованность, а не раздражение.       — Любое, — уверенно кивает Юнин. Тэхён наклоняет голову, пристально, изучающе вглядываясь в её лицо, будто пытаясь обнаружить подвох.       — Ты серьёзно, Юнин?       — Абсолютно серьёзно, — щурится та, передразнивая его собственную манеру речи. — Но только при одном условии: ты должен продержаться до самой конечной остановки и не издать ни единого звука жалобы. Ни-еди-но-го.       Тэхён медленно, с театральной паузой откидывается на жёсткую спинку сиденья и скрещивает руки на груди, принимая вызов. Его поза говорит сама за себя: «Хорошо, я играю».       — Ты, милая моя, даже не представляешь, на что только что подписалась.       — Ой, боюсь-боюсь, — дразнится Юнин, комично поёживаясь. Тэхён смотрит прямо перед собой, но краем глаза всё же невольно косится на студенток в коротких юбках. Те, чувствуя его взгляд, снова начинают перешёптываться, заливаясь сдержанным смехом, и тогда Тэхён чувствует, как у него рефлекторно сжимаются челюсти. Но вместо того, чтобы выдать очередную язвительную реплику, он лишь глухо фыркает и наклоняется ближе к Юнин.       — Ладно. Заключаем пари. Посмотрим, сколько я смогу выдержать в этом аду молча.       Юнин довольно улыбается и переплетает пальцы с его сильной, тёплой рукой. Автобус трогается со следующей остановки, плавно покачиваясь на повороте. За окнами сменяются городские пейзажи – сначала строгие, сверкающие стеклом и металлом деловые здания Каннама, потом кварталы становятся чуть скромнее, проще, появляются вывески аптек, уютные кофейни «на вынос» с яркими неоновыми огнями, лавочки с фруктами, накрытые пыльными брезентовыми тентами. Машины тянутся в плотных потоках, где-то нетерпеливо сигналят, а автобус всё так же мерно гудит своим двигателем, послушно притормаживая у каждой остановки, обозначенной жёлтым знаком.        Сначала заходит, пыхтя, молодая мама с ребёнком в слинге-переноске – водитель терпеливо придерживает для неё дверь. Потом, кряхтя, поднимается и выходит тот самый дедушка с тростью. На другой остановке в салон вваливается шумная компания подростков с огромными рюкзаками за спиной; они громко щёлкают крышками бутылок с газировкой и спорят о чём-то на повышенных тонах. Через пару остановок выходит и женщина с луком, и навязчивый запах её авоськи наконец-то растворяется в общем гуле и тёплом, спёртом воздухе салона. Юнин всё это время сидит, прижавшись к Тэхёну, как репей, её глаза сияют азартом и удовольствием от игры. А он – сидит напряжённый, его взгляд скользит по каждому новому пассажиру, точно сканер, отмечая и классифицируя всех по внутреннему чек-листу «раздражителей». В какой-то момент он не выдерживает и поворачивается к Юнин.       — Так, Юнин. Хватит секретов. Где мы, в конце концов, выйдем? Куда ты меня везёшь?       — Секрет останется секретом, — та лишь прикусывает губу, улыбаясь. — Я скажу ровно тогда, когда мы подъедем к нужной остановке. Ни секундой раньше.       — Юнин, — в тоне мужского баритона снова появляется знакомое предупреждение. Та лишь качает головой, и нарочито весело, поддразнивая, отвечает:       — Нет, нет и ещё раз нет. Но ты, конечно, можешь попробовать угадать.       — Ресторан? — Тэхён меняет положение ног, пытаясь размять затекшие мышцы. — Что-то изысканное, где можно поесть в тишине?       — Нет, — сразу отрезает Юнин, делая грустное лицо. — Увы, но нет.       — Галерея?        Юнин качает головой, не выдерживает и снова прыскает от смеха, видя его сосредоточенное лицо.       — Даже близко нет.       — Театр?       — Нет.       — Концерт?       — Нет, — Пак снова заливается счастливым смехом, наблюдая, как с каждым неверным ответом его лицо становится всё мрачнее и растеряннее. Тэхён тяжело, с шумом вздыхает, снова поворачивается к окну, будто ища ответа в мелькающих пейзажах.       — Хорошо. Караоке?       — Не-а.       — Боулинг?       — Мимо.       — Тогда, на крайний случай, каток?       Юнин почти давится смехом, прикрывает рот ладонью и снова отрицательно качает головой, её глаза говорят: «Продолжай, пытайся». Тэхён до лёгкой боли сжимает пальцами её плечо.       — Тогда что, чёрт возьми, остаётся?       — Вот именно это ты и узнаешь, когда мы приедем, — её голос звучит победно и таинственно. — Терпение, мой ненаглядный брюзга.       Тэхён долго, пристально смотрит на неё, в его глазах борются последние остатки раздражения и неподдельное, растущее любопытство. В конце концов он с силой выдыхает и снова отворачивается к окну. А автобус тем временем в очередной раз с шипением останавливается – в салон заходит мужчина в строгом, но немнущемся костюме, с маленьким наушником в ухе, бросает оценивающий взгляд на пассажиров и тут же утыкается в экран дорогого телефона. Кто-то выходит. Кто-то новый садится на освободившееся место ближе к ним. Юнин сжимает ладонь Тэхёна в своей и шепчет:       — Потерпи ещё совсем чуть-чуть. Обещаю, скоро всё узнаешь. И тебе понравится.       Автобус мягко покачивается на неровностях дороги, за большими окнами уже мелькают совсем другие кварталы – не такие стерильно-богатые, как в Каннаме, больше маленьких семейных магазинчиков, вывесок на корейском, уличных ларьков с жареной курочкой и рыбными пирожками. Люди на остановках другие – кто-то в рабочей форме, кто-то с объёмными сумками после шопинга, кто-то просто спешит по своим делам. Юнин, глядя на всё это мелькающее за стеклом жизненное разнообразие, вдруг поворачивает голову к Тэхёну, и в её глазах загорается новый азартный огонёк.       — Слушай… — начинает она. — А если бы не бизнес? Не архитектура? Вот совсем-совсем. Чем бы ты занимался? — Тэхён вопрошающе моргает, отрываясь от созерцания потолка и собственных невесёлых мыслей.       — Это что за внезапная философия посреди автобусной поездки?       — Самый что ни на есть нормальный вопрос! — смеётся Юнин и тыкает пальцем ему в бок. — Я серьёзно. Представь, что твоей BCHO – не существует. Архитектуры тоже. Всё рухнуло. Где бы ты себя видел? Кем?       Тэхён откидывается на спинку, несколько секунд смотрит в окно, будто и правда позволяет себе погрузиться в эту альтернативную реальность.       — Я бы… скорее всего, всё равно оказался рядом со строительством. Даже если не как архитектор, то как инженер, аналитик, консультант. Всё, что связано с чертежами, цифрами, железной логикой и расчётами. Это… моя естественная среда. Моя территория.       — Скучно, — Юнин морщит носик. Тэхён усмехается краем губ.       — Скучно, но стабильно. Я так устроен: мне нужен порядок, чёткость, масштаб. Что-то, что можно держать под абсолютным контролем и видеть результат.       — А если совсем не это? — настаивает Юнин. — Вообще другое. Что-то, не связанное ни с какими цифрами.       — Ты, я смотрю, решила меня сегодня раскопать до самого дна, — качает головой Тэхён, но в его голосе нет раздражения, лишь усталая покорность.       — Так точно, — кивает Юнин с сияющей, победной улыбкой. — Раскапываю. Так что давай, работай. — Тэхён задумывается снова, его взгляд становится отсутствующим, он смотрит куда-то в пространство над головами пассажиров.       — Может быть… музыка.       — Музыка?! — Юнин округляет глаза. Тэхён пожимает плечами, делая вид, что это несерьёзно.       — Я не говорю «сцена». Но если бы у меня был шанс, я бы мог писать. Или играть. На саксофоне, к примеру. Просто как часть жизни.       Юнин долго смотрит на него, а потом довольно улыбается.       — Это неожиданно. Но знаешь… я могу представить тебя с саксофоном. В белой футболке. И с этим твоим лицом. Все девочки в округе были бы твоими. — Тэхён усмехается, качает головой.       — Хватит фантазировать. Теперь твоя очередь.        Юнин прикусывает губу, словно сомневаясь, стоит ли делиться этим, но потом её глаза загораются, и она признаётся:       — Я… я часто думала над тем, чтобы создать свой собственный бренд одежды.       — Бренд? — Тэхён хмурится, но не от скепсиса, а скорее от искреннего интереса.       — Угу, — подтверждает Юнин. — Полностью свой. От самого первого эскиза, логотипа, до каждой пуговицы и бирки. Чтобы всё было продумано мной лично. Я бы сама выбирала ткани, придумывала крой, определяла, какие будут коллекции. Чтобы это не было просто очередной копией того, что уже есть у всех.       — И что именно? — спрашивает Тэхён, наклоняясь. — Одежда какого стиля?       — Любого! — смеётся Юнин, сама удивляясь собственному напору и размаху фантазии. — И элегантные платья, и простые удобные футболки, и аксессуары. Я хочу, чтобы мой бренд был… знаешь, как эти большие, уважаемые дома моды, с историей и философией, но при этом чтобы он был доступным. Не дешёвым, а именно доступным. Чтобы обычные люди могли позволить себе купить одну качественную, стильную, продуманную вещь и не чувствовать, что они отдали за неё половину своей месячной зарплаты.       — И ты правда думаешь, что смогла бы? — переспрашивает Тэхён, и в его голосе слышится не сомнение в её способностях, а скорее искреннее желание понять масштаб её замысла.       — Да, — уверенно кивает Юнин. — Если вложить в это всего себя, всю душу, и быть до конца честной с людьми. Я не хочу делать вещи ради высокого ценника или показухи. Я хочу, чтобы кто-то надел мою рубашку, посмотрел в зеркало и сказал: «Да. Это моё. Это я».       Тишина воцаряется между ними на пару секунд, заглушая даже гул мотора и перешёптывания пассажиров. Автобус с шипением останавливается, кто-то выходит, на его место заходит мужчина в синей форме курьера с огромной коробкой в руках. А Тэхён всё ещё смотрит на Пак, но смотрит не на её губы или глаза, а словно оценивает не слова, а ту горящую, неподдельную уверенность, с которой она говорит о своём деле.       — Ты с каждым днём становишься всё опаснее, — наконец произносит он.       — В каком это смысле? — моргает Юнин, не понимая.       — Ты начинаешь верить в себя. И это… чертовски притягивает.       Юнин смущённо отворачивается к окну. Облокачивается лбом на холодное стекло и какое-то время молчит. За окном мелькает уже другой район – не блестящий центр Каннама, но и не унылая окраина. Ряды невысоких, но ухоженных домов с яркими вывесками на первых этажах: где-то продают лапшу быстрого приготовления, где-то чинят обувь, а где-то торгуют дешёвой электроникой. Между ними уходят вглубь узкие переулки, и в них на натянутых верёвках качается на ветру выстиранное бельё. На обочине, медленно, с усилием, движется старик со старой тележкой, нагруженной до верха картонными коробками. Чуть дальше – двое мальчишек в одинаковых синих шортах гоняют потрёпанный мяч, прямо у самой проезжей части, не обращая внимания на опасность. Мимо проезжает велосипедист с огромным термобоксом доставки за спиной, а рядом на пешеходном переходе стоит девушка в строгом деловом костюме, явно уставшая после долгого дня. Она жмурится от порыва ветра, пока ждёт зелёного сигнала светофора.       Юнин смотрит на всю эту живую, непрерывно движущуюся картину и тихо, будто размышляя вслух сама с собой, начинает говорить:       — Знаешь… вот так сидишь и смотришь в окно, и вдруг такое осознание приходит… что у каждого человека в этом городе – своя собственная, полная и сложная жизнь. Каждый куда-то идёт, спешит, думает о чём-то своём. У них у всех есть свои проблемы, свои тихие мечты, семьи, любовь, одиночество. И никто никогда не узнает всех этих историй до конца. Мы видим только маленькие кусочки, обрывки, как вот в этом окне автобуса: мелькнуло одно лицо, промелькнула одна сцена – и всё, они исчезают за поворотом, и ты уже никогда не узнаешь, что было дальше.       Тэхён молчит, не перебивая, только чуть поворачивает голову к ней, его внимательный взгляд прикован к её профилю. Юнин продолжает, не глядя на него, её глаза всё ещё прикованы к улице, к этому живому документальному фильму за стеклом:       — Иногда мне кажется, что мы все слишком зациклены на себе. На своих проблемах. А ты смотришь вот так из окна автобуса и понимаешь, что город – он огромный, людей – миллионы. И у каждого – своя вселенная внутри. Своя боль, о которой никто не знает, и своя радость, которой не с кем поделиться. И если честно, это знание… оно почему-то не пугает, а наоборот, успокаивает. Потому что ты понимаешь, что ты – не центр вселенной. Ты всего лишь маленькая часть чего-то большого, живого, постоянно движущегося. — Она прикусывает губу, её собственное отражение в стекле чуть дрожит и расплывается от вибрации автобуса. — И в этом есть что-то… утешительное. Даже если ты совершаешь ошибку, даже если тебе невыносимо больно… ты всего лишь одна история среди миллионов других. А значит, ты не один в этом мире. Всегда есть кто-то, кто проходит через что-то похожее.       Тэхён не двигается, только пристально, почти не дыша, смотрит на её профиль: на линию скулы, на тонкий силуэт носа, на губы, сжатые сейчас в лёгкой, задумчивой улыбке. Его собственное дыхание вдруг замедляется.       — Юнин… — произносит он почти шёпотом. Юнин всё ещё смотрит в окно, но слышит.       — Что? — так же тихо отзывается она.       — Кажется, я только что снова в тебя влюбился.       Юнин резко поворачивает голову, её глаза расширяются от неожиданности, а губы чуть приоткрываются.       — Ч-что?.. — это даже не вопрос, а просто выдох.       — Ты всё время это говоришь, — твёрдо продолжает Тэхён. — Что каждый раз влюбляешься в меня заново. Я никогда не понимал… до этого момента. — Он слегка усмехается. — Я смотрю на тебя сейчас, слушаю и понимаю, что чувствую именно это. Будто всё начинается снова. С самого начала.        Юнин открывает рот, словно хочет что-то сказать, найти какие-то слова в ответ, но не может. Она просто смотрит на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под ложечкой, ёкает и начинает бешено колотиться сердце. Тэхён отводит взгляд, словно ему самому неловко и непривычно от такой спонтанной искренности, и добавляет уже более сдержанно, но не менее весомо:       — Это странно. Но, кажется, именно в этом и есть смысл.       Юнин ещё какое-то время молчит, переваривая его слова, потом медленно возвращает взгляд к окну. Автобус плавно качается на поворотах, за стеклом медленно проплывают витрины с мигающими неоновыми вывесками, и вот мелькает вывеска маленькой булочной-пекарни, из которой выходит счастливая парочка, несущая на перевязи свежий, румяный багет. Юнин прижимает подбородок к плечу Тэхёна, чувствуя ткань его футболки, и наконец задумчиво говорит:       — Я думаю… постоянно влюбляться в одного и того же человека – это не про то, что чувства уходят и возвращаются. Это про то, что человек меняется, и ты видишь в нём новое. Сначала это казалось мне странным. Ну как так – я ведь уже влюблена? Разве можно влюбляться в одного и того же человека бесконечно? Но потом я поняла… Сначала ты влюбляешься в его улыбку. Потом – в то, как он злится. Потом – в то, как он держит твою руку, или как смотрит, когда думает, что ты не замечаешь. Это всё один и тот же человек, но каждый раз другой. И каждый раз у тебя будто сердце сжимается по-новому.       Её голос заметно дрожит, не от слёз, а от той предельной искренности, с которой она говорит эти слова:       — Я раньше думала, что любовь – это что-то однородное, монолитное, как скала. А теперь я понимаю: настоящая любовь – это тысячи маленьких отдельных влюблённостей. День за днём. Вчера – в одно его качество, сегодня – в другое. Завтра откроешь для себя что-то ещё. И это… это бесконечно. В этом и есть её сила.       Тэхён всё это время молчит, только смотрит на её левый профиль. Его пальцы крепче сжимают её руку. И в какой-то момент он просто не выдерживает: той самой рукой, которой она прижимала его к себе, он сам обнимает её за плечи и притягивает ближе. Юнин вздрагивает, но тут же улыбается, чувствуя, как он целует её в висок, потом мягко в лоб.       — Будда, Юнин… — шепчет Тэхён в её волосы. — Ты ж моя… Вот как, скажи, как в тебя можно не влюбляться снова и снова? Ты же такая… — Он смотрит на неё сверху вниз, на её ресницы, дрожащие от движения автобуса, на улыбку, которую она пытается спрятать. — Такая упрямая. Такая настоящая. То заливисто смеёшься, то споришь до хрипоты, то готова весь мир перевернуть, лишь бы было по-твоему. Но именно в этом вся ты. Живая. Не подстраиваешься, не притворяешься. Ты как огонь – всегда движешься, всегда тёплая, всегда притягиваешь. — Тэхён скользит пальцами по её щеке, заставляя Юнин поднять глаза на него. — И каждый раз, когда мне кажется, что я уже знаю тебя как себя, что изучил вдоль и поперёк… ты неожиданно открываешься мне с новой, неизвестной стороны. И у меня снова не остаётся выбора, кроме как влюбиться в тебя ещё сильней.       Юнин ничего не отвечает, а только счастливо улыбается, чувствуя, как комок подкатывает к горлу, и ещё сильнее утыкается Тэхёну в грудь, вдыхая такой родной, знакомый запах его кожи и хлопка футболки, и крепче обнимает его в ответ, потому что слова сейчас не нужны. А автобус тем временем продолжает свой путь, с монотонным шумом колёс и приглушённым гомоном чужих разговоров, но в их маленьком углу у окна точно повисает своя, особая тишина – и в ней есть только они двое, затерянные в потоке времени и огромного города, но нашедшие друг друга в этом совершенном моменте.

* * *

      Автобус уже давно едет по оживлённому району Сонпха-гу, где улицы становятся шире, больше вывесок, витрины ярче, люди наряднее. Юнин прижимается ближе к окну, глаза сияют – она узнаёт окрестности. Поворачивается к Тэхёну и снова смотрит наружу, словно боясь пропустить нужный поворот. Салон автобуса уже почти опустел: половина пассажиров вышла на предыдущих остановках. Осталась только пара человек – парень в спортивке, уткнувшийся в телефон, и женщина в маске, которая дремлет у окна. Шум стих, автобус словно выдохнул. А Юнин уже не может усидеть на месте от нетерпения. Она глядит в окно и видит знакомые очертания улиц, рекламные щиты с яркими картинками, которые мелькают между домами. В салоне стало тише, просторнее, и именно в этой внезапной тишине особенно громко и чётко звучит объявление из динамиков над дверью:       — Следующая остановка – 잠실역, Lotte World».       Юнин сразу подскакивает на месте, хватает Тэхёна за руку.       — Всё! Наша! Выходим!       Тэхён морщится, поднимаясь с неудобного сиденья, его колени всё ещё ноют от неудобной позы.       — Наконец-то…       Они выходят через переднюю дверь. Автобус рывком трогается дальше, оставляя за собой сизый выхлоп. Воздух на улице тёплый, тянет запахом жареных каштанов и сладкой ваты с уличных палаток. Люди идут навстречу потоком, кто-то смеётся, кто-то тащит детей за руку. Тэхён медленно обводит взглядом окрестности, его губы плотно сжаты, брови чуть сведены – он всё ещё не понимает до конца, в какую именно точку города его доставили. Слева – широкая, забитая машинами дорога, справа – фасады крупных торговых центров, сверкающие стеклом и рекламой. Юнин не сдерживается, видя его недоумение, цепляется за его руку и решительно тянет вперёд, в гущу толпы. Она буквально светится изнутри: её шаг лёгкий, а взгляд сияет, как у ребёнка на рождественском утре.       — Ну что? — тормошит Тэхёна за руку.       — Что «Ну что»? — ворчит тот, но уже без прежней злости, скорее с привычной долей скепсиса. — Ты меня всё ещё держишь в неведении.       — А ты не догадался? — поддразнивает его Юнин, подпрыгивая на месте. — Совсем?       Тэхён молчит, ещё раз оглядываясь. Слишком уж знакомая, специфическая энергия вокруг, слишком характерные толпы с детьми и подростками, слишком много ярких, цветных шариков в руках у прохожих. Но он не произносит своей догадки вслух, только сжимает губы, делая вид, что всё ещё в раздумьях.       — Ну давай, угадывай, — подталкивает его Юнин.       — Хм, — Тэхён толкается языком в щёку, — я подозреваю… но пока не уверен.       Юнин улыбается и снова тянет его за собой, лавируя между людьми. Они проходят по широкой, вымощенной плиткой аллее мимо огромного торгового центра, и вдруг впереди, за деревьями, начинает вырастать то самое – массивное, величественное колесо обозрения, уже подсвеченное сотнями огней на фоне постепенно темнеющего неба. Его металлические конструкции блестят в лучах заходящего солнца, а рядом – яркие вывески «Lotte World Adventure», разноцветные флажки, аттракционы: закрученные петли американских горок, вращающиеся карусели, палатки с едой и игрушками. Толпа детей с разноцветными воздушными шарами пробегает прямо мимо них, один ярко-синий шарик вырывается из маленьких рук и улетает вверх, к небу. Тэхён непроизвольно поднимает взгляд, следит за ним, а потом задерживается на огромном колесе, и выражение его лица заметно, кардинально меняется – скепсис тает, уступая место чему-то более мягкому, почти удивлённому. Юнин останавливается, разворачивается к нему лицом, отходит на два шага, разводит руки в театральном, торжественном жесте и объявляет:       — Та-дам! Вот куда я тебя привезла! Я так давно тут не была… — Её глаза горят, как два изумруда, отражающие огни парка. — Ну? Как тебе сюрприз?       Тэхён смотрит на всё это, а потом снова на неё. Его лицо не сразу выдаёт эмоции, но в уголках губ появляется едва заметная улыбка, а в глазах – тень ностальгии.       — Знаешь… — говорит он. — Я тут… лет пятнадцать не был. С друзьями в старших классах приезжали.       — Серьёзно?! — Юнин округляет глаза. — С тех пор ни разу?       — Не было времени, да и повода, — отрицательно качает головой Тэхён, ставя руки на талию и окидывая парк оценивающим взглядом. — Учёба, работа, потом карьера. Да и на свидания я девушек, надо признать, водил совсем в другие места. Более пафосные. Не в парки развлечений.       Юнин поднимает брови.       — Вот и прекрасно! Значит, я у тебя первая, кто удостоился такой чести! Историческое событие.       Тэхён тихо хмыкает, но глаза у него становятся мягкими, по-настоящему тёплыми. Он снова смотрит на огромное колесо обозрения, на зажигающиеся огни парка, и в его взгляде сквозит странное, сложное чувство – смесь ностальгической грусти по ушедшей юности и чего-то лёгкого, беззаботного, давно забытого.       — Неожиданно. Но… приятно, — наконец признаётся он, и это звучит искренне. Юнин радостно хлопает в ладоши и крепче вцепляется в его локоть, таща вперёд, к главному входу.       — Тогда чего мы ждём? Пошли! Обещаю, это будет самое незабываемое и лучшее свидание в твоей жизни! Забудь свои рестораны!       И она тянет его за собой, а Тэхён, хоть и ворчит себе под нос что-то о «толпах народа» и «духоте», всё равно безропотно идёт за ней, чувствуя, как внутри у него что-то щёлкает и теплеет: как будто время ненадолго повернулось вспять, и он снова тот самый восемнадцатилетний парень без груза ответственности.       И вот перед ними вырастает вход в «Lotte World Adventure» – высокий фасад, украшенный яркими баннерами с персонажами, фонариками, флажками. Люди густой рекой проходят сквозь турникеты, воздух густо наполнен аппетитным запахом свежего попкорна, сладкой сахарной ваты, и где-то совсем рядом, из-за высокой стены, доносится весёлый, заливистый визг с американских горок, смешанный с грохотом колёс. Они выходят к ряду касс – это современные стеклянные павильоны с мягкой подсветкой, а над ними горят яркие электронные щиты с ценами и расписанием. Перед ними уже выстроилась шумная, нетерпеливая очередь: уставшие, но счастливые родители с сонными детьми на руках, подростки с огромными рюкзаками за спиной, оживлённо что-то обсуждающие, пара пожилых японцев с огромными фотоаппаратами на шее. Юнин, сияя как новогодняя ёлка, подталкивает Тэхёна ближе к кассам. Они останавливаются перед большим светящимся табло, где всё аккуратно и подробно расписано: One-Day Pass (полный день):  Adult – ₩62,000 Child – ₩50,000 After 4 PM Pass (после 16:00):  Adult – ₩50,000 Child – ₩40,000 Discounts: Student – 15% Senior (65+) – 30% Family package (3+ tickets) – reduced price Seasonal/Promo events (e.g. couples, birthdays, etc.)       — Так, смотри, — Пак поднимает палец, зачитывая вслух: — Полный дневной билет – 62 000 вон для взрослого. Вечерний билет – 50 000. А ещё вот тут скидки для детей и студентов.       Тэхён стоит рядом, засунув руки в карманы джинс, и хмурит брови, явно не впечатлённый изменившейся ценовой политикой.       — Нам ведь не на весь день.       — Да, вечерний возьмём, — кивает Юнин. — Нам как раз часа на три-четыре хватит.       Тэхён смотрит на цены поверх её плеча, криво усмехается, и в его голосе снова проскальзывает знакомое брюзжание:       — Пятьдесят тысяч… За пару часов почти как за приличный ужин в хорошем ресторане. Без толкотни и визга.       — Перестань ворчать, — тут же парирует Юнин. — Я позвала тебя, значит, я и плачу. — Тэхён недовольно поворачивает к ней голову, и у него в глазах появляется тот самый, знакомый до мурашек, хищный прищур, от которого у Юнин всегда перехватывает дыхание и слегка подкашиваются ноги.       — Ты серьёзно думаешь, что я позволю тебе оплатить наши с тобой билеты? Ты вообще в своём уме?       — Это моё свидание, — Юнин упрямо скрещивает руки на груди. — Моё первое свидание, которое я сама полностью придумала и организовала! Всё должно быть по моим правилам. Включая оплату.       Тэхён смотрит на неё совершенно безэмоционально.       — Нет.       — Я могу сама! — топает ногой Юнин.       — Даже не обсуждается, — Тэхён решительным движением достаёт из заднего кармана джинсов тонкий кожаный бумажник, молниеносно вытягивает оттуда платиновую банковскую карту и протягивает её кассиру.       — Тэхён! — Юнин почти подпрыгивает на месте от возмущения. — Ты всё испортил!       — Наоборот, — невозмутимо отвечает тот. — Сделал, как это и должно быть.       Кассир пробивает покупку, возвращает ему чек и протягивает два ярких оранжевых браслета – из прочного пластика, с нанесённым логотипом парка. Юнин с комичной досадой смотрит, как Тэхён вежливо, кивком благодарит кассира, забирает браслеты, а потом разворачивается к ней и протягивает к ней руки.       — Давай, надень.       Юнин берёт браслет, но вместо того чтобы надеть его на себя, протягивает руку к нему.       — Ты надевай.       Тэхён усмехается, берёт её тонкое запястье своими тёплыми пальцами и аккуратно застёгивает пластиковую ленту, проводя подушечкой большого пальца по её нежной коже у основания ладони.       — Теперь ты, — бросает он, протягивая ей свой браслет. Юнин, стараясь скрыть нарастающую улыбку, берёт его руку и застёгивает ему ленту на запястье. Но при этом специально щёлкает застёжкой чуть громче, чем нужно, будто назло, и смотрит на него исподлобья.       — Всё равно считаю, что должна была платить я. Ты нарушил мои же правила! Так нельзя!       Тэхён нагибается к ней, обводит её шею левым локтем, притягивая к себе, и начинает двигаться вперёд, к шумным турникетам, увлекая за собой.       — Даже не мечтай.       Ворота парка с громким, праздничным гимном раскрываются перед ними, поглощая их целиком: море светящихся фонарей, оглушительный смех, громкая весёлая музыка из динамиков, густой запах сладкой ваты, жареного теста и корицы. Юнин сияет, как ребёнок, впервые попавший в настоящую сказку. Её глаза бегают по всему вокруг, пытаясь охватить сразу всё. Тэхён идёт рядом, высоко вскинув голову, но его рука твёрдо держит её за плечо, и в его обычно холодных глазах теперь плещется отражение тысячи огней и что-то ещё – очень тёплое и давно забытое.