Ангельская кровь

      Суббота. В городе ещё нет утренней суеты, она только подступает, как прилив – осторожно, издалека. Воздух за окном пахнет нагретым асфальтом и пылью, а солнце лениво ползёт по стенам спящих квартир. На часах чуть за девять. Этот выходной день пока не просит ни решений, ни дел – только ещё немного сна. В Мапхо-гу тихо. Слишком тихо для одной из квартир, в которой живёт ребёнок, – но Тэквон ещё спит в своей комнате, свернувшись калачиком под одеялом с динозаврами. В спальне Юнин – двое. Они, как и заснули, всё также в одной кровати. Постель взъерошена, одеяло сбито. Воздух пахнет персиковым кремом для рук и чем-то неуловимо домашним. Юнин спит на животе, уткнувшись лбом в подушку. Её правая нога вытянута, а левая – согнута в колене и закинута поверх бедра Тэхёна. Его руки – под подушкой. Он тоже лежит на животе, лицом к Юнин.       На тумбочке покоится телефон Тэхёна. Экран включается и гаснет снова – призрачное сияние, сообщение из другого мира, который пока не имеет власти над этим. Он ещё не проснулся. Никто не проснулся. Мир пока ждёт, затаив дыхание. Пускай. Пускай ждёт.       Юнин ворочается первой. Сначала подрагивают ресницы. Потом – лёгкий вздох сквозь нос, как будто её пытается разбудить не шум или движение, а просто – утро. Она медленно переворачивается с живота на бок, зарываясь носом в наволочку, жмурится. Потягивается. И только спустя несколько секунд осознаёт: суббота. Никуда не надо. Всё хорошо. Она приподнимается, садясь на кровати, ленивая, лохматая, с едва заметной вмятиной от сна на щеке. Зевает, прикрывая рот ладонью, выгибается, тянется руками вверх – позвоночник отвечает сладким, приятным хрустом. А когда опускает руки, взгляд сразу падает на него. Тэхён спит. Всё так же – на животе, лицом к ней. Тепло, спокойно. От одной только этой картины у неё внутри распускается что-то похожее на цветок магнолии. Юнин улыбается, опирается на ладонь и разглядывает его – тёмные ресницы, рот без привычной твёрдой складки.       Это первое утро, когда они просыпаются в её кровати, а не в его. И, к её удивлению, это нравится ей даже больше. Снился хороший сон. Очень светлый, солнечный. Мгновение, и Юнин сдвигает одеяло ногами. И только сейчас замечает: на ней нет штанов. Совсем. Тогда она опускает взгляд вниз – на ней только рубашка. Та самая, ночная, с кроликами. Чуть сползшая на плече, заспанная. На бёдрах – только трусики. Юнин растерянно озирается по сторонам, шарит рукой по краю кровати, заглядывает между подушками и – нет, штанов нигде нет.       — Чёрт, — выдыхает она шёпотом, скашивая глаза на всё ещё спящего Тэхёна. — Куда ты их дел?..       Но он, конечно, не отвечает. Юнин тихо смеётся себе под нос, встаёт на колени и поправляет рубашку. Хочет разбудить его – но не сразу. Сначала нащупывает взглядом свой телефон, проверяет дыхание, прикрывая рот рукой, и делает на всякий случай пару глотков воды с тумбочки. Приводит волосы в относительный порядок пальцами. Сидит на коленях и смотрит на него, колеблясь – будить? Или всё-таки ещё чуть-чуть полюбоваться? В итоге ползёт к нему. Осторожно. Неторопливо. Подбирается на четвереньках, как кошка, с довольной, хитрой улыбкой. Наклоняется. И шепчет прямо в ухо:       — Господин Ким… пора вставать.       Тэхён не реагирует. Совсем. Юнин наклоняется, изучая его лицо поближе – тяжёлые веки, ровное дыхание, одна ладонь под щекой, другая уже вытянута вдоль тела. Спит как будто камнем. И всё равно… красивый. До жути красивый. Даже растрёпанный, даже сонный, даже вот с этим тоном лица, который у него бывает по утрам, когда кровь ещё не разогнала тепло по щекам. Тогда Юнин осторожно касается его плеча.       — Оппа, — шепчет она. — Эй… просыпайся.       Тот только морщится, зарывается щекой глубже в подушку и подтягивает колени к животу, пытаясь сохранить остатки тепла. Юнин усмехается. Серьёзно? Она ложится рядом, разворачивается лицом к нему, поджимает колени и мягко, как будто играет, начинает водить пальцем по его щеке. Потом по лбу. Потом спускается к губам.       — Господин Ким. Просыпайтесь. У вас важное утреннее совещание… — тянет она нарочито деловым тоном. — Вас ожидает… кофе, сырники, женщина вашей мечты. Всё в одном комплекте.       Тэхён чуть сдвигает брови. Шевелится. Но не просыпается. Юнин закатывает глаза, подтягивается ближе. Теперь она гладит его грудь поверх тонкой синей футболки, проводит пальцами по шее, по линии ключиц, по скуле.       — Ну, пожалуйста, — выдыхает она уже тише. — Мне скучно. И я хочу, чтобы ты открыл глаза.       Реакции нет. Только дыхание остаётся ровным, тяжёлым, как у человека, которому очень комфортно и очень лень. Тогда Юнин делает ход конём – слегка приподнимается и осторожно кладёт ладонь ему на живот, сквозь ткань, и, слегка касаясь, начинает его поглаживать.       — Ну давай же, оппа, ну… Я ведь могу и защекотать.       И только спустя пару секунд – тонкий, вялый стон:       — …что ты делаешь, малыш?..       Юнин улыбается.       — Наконец-то. Я думала, ты умер. — И шутливо прищуривается. — А ещё все говорят: «мужчина в чёрном смокинге». Вот он, просыпается по пятнадцать минут, даже если рядом девушка в трусиках. Позор. Стыд.       Тэхён поворачивает голову, слегка приоткрывает глаза. Один. Второй. И смотрит на неё с таким ленивым, почти обожающим выражением, словно видит… рай, явившийся ему в виде растрёпанной девушки в утренних лучах.       — Ты уже давно тут ползаешь, да?.. — хрипло выдыхает он. Юнин кивает.       — Я как кошка. Только с голосом. И с претензиями.       — Угу. Говорящая кошка. С очень липкими руками, — бурчит Тэхён, протягивая руку и притягивая её ближе. — И голой попой, между прочим. Очень отвлекающий фактор.       — Ты сам её голой оставил, — возмущённо отзывается Юнин, утыкаясь лбом в его лоб. — У нас суббота, ты в курсе?       — Нет. Я только что воскрес, — шепчет Тэхён, в зыби нежности касаясь её носом. — Дай ещё пять минут.       — Нет. Уже пора, — и вдруг снова говорит, подкладывая локоть под голову: — Мне снился сон… и ты в нём был. Ты был там такой… хороший.       — А в жизни я плохой? — поднимает бровь Тэхён.       — В жизни ты не просыпаешься вовремя, — фыркает Юнин. — В остальном… ты лучше, чем во сне.       Тэхён усмехается и снова закрывает глаза, по-прежнему не подавая признаков бурной активности. Он лежит, точно приклеенный к подушке, с полуприкрытыми глазами, чуть выгнув спину, одну ногу вытянув, другую согнув. Только лёгкое шевеление его пальцев на простыне да хрипловатое дыхание говорят о том, что он вообще проснулся. Юнин медленно возвращается под одеяло, и ткань, пахнущая ими обоими, с шелестом принимает её. Она аккуратно устраивается рядом, кладёт голову ему на плечо, в ту самую впадину, что создана для её щеки, и, поглаживая пальцами его грудь, говорит:       — Так вот. Я тебе сон хотела рассказать… Он странный, но такой смешной… И хороший, наверное.       Тэхён шевелится, его рука инстинктивно обвивает её плечи.       — Рассказывай. Я тут… весь во внимании…       Юнин улыбается и, утыкаясь носом в его шею, начинает:       — Мне приснилось, что вы с Чимином, Хосоком и Сокджином… дебютировали в к-поп группе. Настоящей. Типа… айдольской. Были айдолами.       — Мм-м, — слабо ухмыляется Тэхён, и его грудная клетка вибрирует под её щекой. — Гроза фанаток?       — Ещё какая. Причём, это была не просто группа, а прям глобальный феномен. Вас было семеро, но я помню только вас четверых. Лица прям отчётливо, а остальные – как туман. Вы повсюду: реклама, шоу, туры, сумасшедшие толпы, мерч, вот это всё…       Тэхён приподнимает бровь, но не открывает глаз, позволяя картине возникать в темноте под веками.       — Мне идёт сценический образ?       — Конечно. У тебя был какой-то блестящий костюм и серёжка в губе. Ну, в смысле, во сне, не в реальности… — шепчет Юнин, тихо смеясь. — А ещё ты как-то странно разговаривал. Но это все обожали. Ужас. — Она закидывает ногу на мужской пах и продолжает уже вкрадчивей, понижая голос: — А я… ну, естественно, в этом сне думала: ну, если я буду не как все, типа… не буду визжать, не буду вести себя, как фанатка, сделаю вид, что вообще не знаю, кто вы такие – вдруг ты на меня обратишь внимание?       — Звучит, как гениальный план, — бормочет Тэхён, приоткрывая один глаз. — Ты сработала по классике… «я не такая, как все».       — Ну да. Я, типа, увидела тебя в каком-то книжном, случайно. Вы тогда были уже суперзвёздами, а я сделала вид, что не знаю тебя. Уронила книгу прямо у твоих ног, и ты её поднял.       — Оу, джентльмен в глиттере.       — Да. А я такая говорю: «Спасибо. Вы, случайно, не тот парень, которого в метро показывали?..» — Юнин прыскает от смеха. — И ты так на меня посмотрел… с подозрением. Типа, точно ли я не знаю. Но потом всё равно улыбнулся и сказал: «Нет, я просто похож».       Тэхён смеётся.       — Ты вообще такая актриса во сне. Прям голливудского уровня.       — …И потом мы случайно пересеклись ещё пару раз. Словно сама судьба вставляла нас в один кадр. Где-то в кафе, где-то в парке, где-то ещё… и ты каждый раз такой: «Мы точно не знакомы? Мне кажется, я вас где-то видел». А я всё ломала из себя загадочную. — Юнин приподнимается чуть выше, смотрит на Тэхёна, проводя пальцами по его ключице. — Ну и в конце… ты всё равно нашёл мой Инстаграм. И написал в директ, представляешь? Типа: «Если ты правда не знаешь, кто я, я расскажу. А если знаешь – тем интереснее».       Тэхён хмыкает.       — Я бы так и написал. Дословно. В жизни.       — Да ты и написал, — улыбается Юнин. — В моём сне. Ты был настойчивым.       Пауза. Тэхён, наконец, медленно, как бы нехотя, поворачивает голову к ней и открывает глаза. Смотрит с тёплой, по-настоящему мягкой улыбкой, в которой читается обожание.       — И чем закончилось?       Юнин пожимает плечами.       — Проснулась. Но мне кажется… у нас там было свидание. И не одно. И ты пел мне. Не на сцене – просто в машине. Мы ехали куда-то ночью, ты включил трек, и вдруг начал петь его мне. А я слушала и думала: «Вот же. Чёрт. Он и правда мой. Даже если весь мир считает, что он принадлежит сцене – он мой».       Тэхён смотрит на неё дольше, чем обычно. Моргает, и в его взгляде проносится целая история. Потом томно вздыхает, как бы смиряясь с нежностью, которая его переполняет, и с закрытыми глазами тянется губами к её виску, оставляя на том лёгкий, тёплый поцелуй.       — Я и в жизни твой. Без серёжки в губе, но весь твой.       Юнин смеётся, лежит на Тэхёне, согреваясь его теплом, проводит пальцами по его груди, рисует ленивые, бесцельные круги, чувствуя под ладонью ровный стук его сердца.       — А если вот… представить, что это не был бы сон? Ну вот… если бы ты действительно был айдолом. Мировой сенсацией. А я – просто девочка. Фанатка. Такая, как все. Как вообще… можно познакомиться с кем-то вроде тебя? В смысле – по-настоящему? Это же… почти нереально. Ты один. А нас – миллионы. — Она замолкает, словно сама пугается этой мысли, а затем говорит дальше: — Не в книжном. Не на парковке. Не в придуманной истории. А вот… в обычной жизни. Это вообще возможно? — Тэхён приоткрывает глаза, лениво потягивается под ней, вздыхает, не сразу отвечая. Потом, наконец, говорит:       — Почти невозможно, да. — Он не драматизирует. Его голос – спокойный, приземлённый. Просто честный. — Потому что настоящие айдолы… — усмехается, — живут в пузыре. Не из-за того, что хотят, а потому что иначе не выжить. Агентства, менеджеры, контракты, образы, страхи, фанаты, антифанаты, папарацци. Всё контролируется. Всё. Даже то, как ты дышишь на интервью. Даже кого лайкнул в Инстаграме. Они не принадлежат себе – они принадлежат толпе. И поэтому у них почти нет возможности встретить кого-то вне этого пузыря.       Тэхён обнимает Юнин немного крепче, чтобы подчеркнуть – вот это у него есть. Сейчас.       — Чтобы такое случилось… должно совпасть всё. Время. Место. Чудо. Чтобы кто-то из нас оказался один, без охраны, без расписания, без костюма. А кто-то из вас – не с криками, не с камерой, не с автографом… а просто. Смотрит в глаза, а не в лицо с плаката. Ну или… должна быть очень упрямая девочка, которая умеет пролезать сквозь двери, где написано «Вход воспрещён». Которая делает вид, что не знает тебя. Которая теряет книгу в книжном… но делает это ровно там, где ты окажешься. Вот такая, — Тэхён щёлкает Юнин по носу. — У которой в глазах – не «заметь меня», а «если не заметишь – потеряешь». — Он смотрит на неё с лёгкой, ленивой улыбкой. — Только такая, наверное, и смогла бы. Потому что она бы не пыталась влюбиться в айдола. Она бы влюбилась в человека.       И тут Юнин хмурится и начинает рассуждать с удивительной для утра серьёзностью, не в силах отпустить этот мысленный эксперимент:       — Нет, ну ты правда скажи… Вот как? Вот как, если всё настолько разное? Ты сам говоришь – пузырь. Контракты, камеры. Ладно, это. Но… даже чисто физически, где можно столкнуться с таким человеком? Где обычная девочка может оказаться рядом с айдолом так, чтобы они встретились? Не как фанат и звезда, а как… ну, просто парень и девушка. Я вот не понимаю. — Тэхён приподнимает руку и проводит пальцами по её спине, зная, что это немного отвлечёт её. Но Юнин только делает вдох и продолжает – ей действительно интересно: — У тебя ведь есть знакомые айдолы. Ну вот… они тебе рассказывали что-то? Хотя бы намёком. Хоть кто-то из них встречался с обычной девушкой? Не с коллегой, не с актрисой. Не с танцовщицей из бэкстейджа. А вот прям… с обычной?       Тэхён усмехается, прикрывает глаза и говорит уже серьёзнее:       — Редко. Очень редко. На самом деле… почти всё сводится к закрытым вечеринкам. Закрытым друзьям. Кому-то из продюсеров, знакомых, кто может сказать: «Вот эта девочка – норм, не сольёт инфу, не сфоткает тебя втихаря». Через таких, по наводке, знакомятся. Иногда – через соцсети, но это рискованно, потому что фанаты следят за каждым твоим действием. Особенно в интернете. Иногда – в клубе, если повезёт. Один мой знакомый познакомился с девушкой в баре, когда был на отдыхе в Европе. Без охраны, без никого. Она даже не знала, кто он. Вот с этого всё и началось. Потому что у него впервые не было чувства, что на него смотрят, как на витрину. — Тэхён вздыхает. — Но чаще всего – это не фанатки. Или, если фанатки – то такие, которые умеют забывать, кто ты. Понимаешь? Которые могут увидеть за сценическим образом – просто мужчину.       Он поворачивает к Юнин голову и задерживает взгляд на её лице.       — Обычные девушки могут влюбиться в звезду. Но не каждая звезда может позволить себе влюбиться в обычную девушку. Потому что это значит впустить кого-то в свою жизнь. А в этой жизни не всё так, как кажется. Там не столько красиво, сколько сложно. Усталость, паранойя, давление. Это всё придёт к ней вместе с тобой. И не каждый рискнёт. Но если рискнёт… если найдёт ту самую, которая сможет это выдержать – тогда он будет держаться за неё. Молча. До последнего, — заканчивает мысль Тэхён и проводит ладонью по женскому бедру. — Как я.       Юнин фыркает, сдвигая брови к переносице с притворным недовольством.       — Ну вообще-то ты не айдол. Хоть и мог бы, не спорю. Тебе бы очень пошло. Только представь: вся сцена твоя, камеры, дым, ветер в волосах… — она хихикает и добавляет, щёлкая пальцем по его плечу. — Хотя поди разберись, может, ты и есть, а мне не сказал.       Тэхён приподнимает бровь, но не успевает ответить, потому что Юнин уже завелась:       — А вот если бы был? Ну вот представь, давай. Ты – суперзвезда, миллионы фанаток, стадионы, световые шоу, куча фанкамер. И вот у тебя концерт, ты поёшь или танцуешь, я не знаю, ты там в чёрном костюме, с микрофоном, пот стекает по шее… — она увлечённо машет руками, рисуя сцену, — …и вдруг в толпе ты видишь меня. Где-то в третьем ряду. Я стою и, допустим, не визжу, не кричу, просто смотрю. Такая… загадочная. Вся такая не как все. Без лайтстика. Без постера. И что ты делаешь? — Юнин прищуривается, словно проверяет, сможет ли он вывернуться. — Признайся, обратил бы внимание? Или так и прошёл мимо, ослеплённый софитами?       Тэхён улыбается. Спокойно. Медленно. И тянется к её щеке, словно хочет получше разглядеть её лицо, уже зная, что сейчас скажет…       — Ты стоишь в третьем ряду, — наконец произносит он, — без лайтстика, без плаката, без визга. Одна, вся из себя такая особенная. Конечно, я тебя замечаю, — вытягивает руку, проводит пальцем по девичьей щеке и продолжает с лёгкой усмешкой: — Сначала думаю: «Что за девчонка? Все визжат, а эта будто на лекции». Потом начинаю следить за тобой. Потому что ты слишком спокойная. Потому что у тебя глаза такие… будто ты уже обо мне всё знаешь. А я – о тебе ничего. — Юнин замирает. Тэхён чувствует, как её тело перестаёт двигаться. Тогда он поднимает руку повыше, касается её лба, мягко убирает с того прядь волос. — А потом концерт заканчивается, я весь потный, на адреналине, в гримёрке. А в голове – только ты. И я начинаю спрашивать менеджера, кто сидел в третьем ряду, сектор В4. Начинается расследование века. И когда, наконец, нахожу, — он усмехается, — ты, конечно, делаешь вид, что вообще не в курсе, кто я такой. Но я всё равно зову тебя на свидание. Потому что ты – единственная, кто смотрел на меня не как на айдола. А как на человека. И всё. Пропал.       Юнин не сразу отвечает. Просто лежит, глядя на Тэхёна снизу, с этой невольно тронутой, мягкой улыбкой, словно сама не знает, смеяться ей или влюбляться ещё сильнее. Потом хмыкает, отводит взгляд к потолку.       — В третьем ряду, сектор В4… — качает головой она. — Да я бы вообще билеты не смогла купить! Они же раскупаются за минуту!       Тэхён смеётся.       — Тогда я бы сам отправил тебе билет. По почте. Курьером в смокинге. С запиской: «Я тебя видел. Приходи снова».       — Сталкер, — дразнится Юнин.       — Влюблённый сталкер, — тянет Тэхён, зарываясь носом в волосы, — очень вежливый и ухоженный.       Юнин смеётся, тихо возится под его прикосновениями, а потом отстраняется и разом серьёзнеет.       — А если бы я всё равно не пришла?       — Пришёл бы сам, — хрипло басит Тэхён, — нашёл бы. Не знаю как. Но нашёл. Я бы упёрся.       — И что бы сказал? Явился бы на порог с цветами?       — Сказал бы: «Ты не знаешь, что это сейчас, но когда-нибудь поймёшь, что встретить меня – это самое важное событие в твоей жизни». И протянул бы не цветы, а ту самую книгу, что ты уронила в книжном у моих ног.       — Самовлюблённый ты тип, — Юнин щурит глаза.       — Нет, — говорит Тэхён, — просто очень тебя люблю.       Юнин слегка дёргается, словно сердце нырнуло вниз, а потом всплыло обратно – горячее, полное, по-настоящему живое. И больше уже не шутит. Она просто прижимается к нему, закрывает глаза и позволяет этому утру, этому миру, этой любви просто быть.       — А я – тебя. — Юнин снова устраивается поудобнее, прячет нос в подушку, дёргает пальцем за край одеяла, а потом, словно что-то вспоминая, выдаёт: — А ещё… знаешь, что самое странное? — Она косится на Тэхёна с видом заговорщицы. — Перед тем, как мы начали встречаться… ты в том сне привёл меня знакомиться со своими участниками.       Тэхён приподнимает бровь.       — С участниками?       — Ну, с членами группы, — поясняет Юнин, её пальцы теперь бессознательно перебирают складки на его футболке. — Там было семь человек, вы были как семья. И вот мы приходим в какую-то студию… с диванами, прибитой к стене гитарой и, кажется, плакатом с вами. И ты такой – «Это Юнин». И все начинают… ну, типа, как бы проверять меня.       — Проверять? — усмехается Тэхён. — Это как, тест на адекватность?       — Почти. Кто-то спросил, что такое триоль в музыке, кто-то – какую я последнюю книгу прочитала. А Хосок вообще предложил сыграть с ним в армрестлинг, и когда я отказалась, он сказал, что это тест на храбрость, и ты выбрал слабую девушку.       — Вот козёл, — скалится Тэхён. — И что ты сказала?       — Я сказала, что не слабая, просто не собираюсь ломать ему запястье. И ты вроде как страшно гордился.       — Значит, даже во сне ты была дерзкая. Хосоку понравилось?       — Ха! Он прям залип. Типа: «Если бы не Тэхён, я бы с ней замутил». Сказал это тебе прямо в лицо. А ты такой: «Поздно, брат, она моя».       — Мм-м… а я в твоём сне чертовски хорош, — Тэхён нежно целует её в лоб. — Как называлась наша группа?       — BTS, — совершенно серьёзно, с полным пониманием важности момента, отвечает Юнин. Тэхён моргает, обрабатывая информацию.       — BTS?..       — Угу, — кивает Юнин. — Расшифровывалось это, если я правильно помню, как Burn The Stage.       Тэхён выдыхает со смехом.       — Гениально. Просто гениально. Ничего не скажешь.       — Ну, звучит же круто! — Юнин тянется к нему. — Типа… «сожги сцену, а потом оживи моё сердце». Что-то в этом духе. Очень драматично.       — Прям как ты, — шепчет Тэхён, снова целуя её. — Моя драматичная девочка.       Юнин шевелится, мягко устраиваясь у него на груди, и начинает лениво водить пальцами по его животу – упругому, расслабленному, едва вздымающемуся под её ладонью. Сначала она просто рисует подушечками пальцев что-то похожее на завитки и кружочки, потом опускается ниже, к резинке его боксёров, касаясь кожи над ней.       — Ты тёплый, как пирожок, — мурлычет она с довольной улыбкой и, наклоняясь, слегка задирает его футболку, обнажая полоску загорелой кожи живота. Тэхён приподнимает голову с подушки и настороженно, сквозь полуприкрытые веки, смотрит на неё сверху.       — Юнин… не надо так делать, — просит он голосом, в котором слышится предупреждение.       — Почему? — Юнин губами касается его кожи возле пупка и тут же слышит, как он сдержанно выдыхает, убирая с её лица прядь волос.       — Потому что… ты знаешь, почему, — бормочет Тэхён, после чего закрывает глаза и запрокидывает голову назад. Юнин фыркает, будто обиженная, и отстраняется. Медленно садится на колени на матрасе, подтягивая ночную рубашку так, чтобы намеренно оголить свои бёдра. Тэхён открывает глаза и с жадным восхищением смотрит на её фигуру.       — Вот! — говорит она, делая выразительный жест руками вдоль своих ног. — Где мои штаны с кроликами?       — Понятия не имею, — отвечает Тэхён, не сводя с неё глаз.       — В смысле? — возмущённо шипит Юнин. — Я вчера ложилась в них. А потом ты их снял! А теперь их вообще нет! Куда они пропали?       — Утонули в одеяле, — усмехается Тэхён, сцепляя руки за головой. — Может, они ушли, потому что поняли, что уже не нужны.       — Ещё как нужны! — Юнин упирает руки в бока и возмущённо топает по матрасу коленями, отчего пружины кровати мягко поскрипывают. — Без штанов у меня нет морального авторитета!       — У тебя и так его никогда не было, — лениво тянет Тэхён. — Но ты всё равно чертовски милая без них.       Момент, и Юнин резко подаётся вперёд – коленями по простыне, слегка выгибаясь в спине, осторожно забирается на Тэхёна и усаживается на нём сверху. Его ладони тут же ложатся на её бёдра. Затем она неторопливо склоняется к нему, и её волосы спадают вниз занавесом, скрывая его лицо от света.       — Ты слишком спокойный, — шепчет она, касаясь его губ дразнящим поцелуем. — А я вроде как стараюсь возмутить твоё воображение.       — Оно уже бунтует, малыш, — шепчет Тэхён в ответ. Юнин улыбается и уже намеренно припадает к его губам своими. В следующую секунду Тэхён притягивает её ближе, целуя в ответ. Он не торопится – в поцелуях, подобных этому, ощущается то редкое чувство, когда всё правильно. Как будто каждое утро в жизни и должно начинаться именно так. Юнин всё ещё сидит на нём, затем слегка отстраняется, чтобы перевести дух, и вглядывается в его лицо с каким-то особенным, серьёзным выражением.       — Давай… займёмся сексом?       Тэхён замирает. Даже не от желания, а от неожиданности. Несколько секунд он просто смотрит на неё широко раскрытыми глазами, словно пытается убедиться, что не ослышался.       — Подожди, — наконец произносит он, приподнимаясь на локтях. — Это ты сейчас сказала?       — А кто ещё, — смущённо бормочет Юнин, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его плеч.       — Вот это да, — иронично усмехается Тэхён. — А где моя скромная Юнин, которая ещё вчера краснела от одного слова «секс»? Ты её не видела?       — Замолчи, — Юнин толкает его ладонью в грудь, но без злости. — Просто ответь, да или нет.       — Ты меня, кажется, сейчас всерьёз застала врасплох, — басит Тэхён и тут же начинает смеяться. — Обычно такие… инициативы исходят от меня.       — Ну вот, а сегодня – от меня, — Юнин поднимает на него глаза. — Так что?       Тэхён коротко усмехается, слегка качает головой, затем тянется к ней рукой, притягивает за затылок к себе её голову и глубоко целует. Воздух между ними уплотняется, наполняется электричеством. Его ладони опускаются ниже, скользят по её талии, задерживаются на бёдрах. Юнин прерывисто выдыхает ему в губы и закрывает глаза.       — Тэхён… — говорит она прямо в поцелуе, когда захватывает его губы под другим углом.       — Что, малыш?.. — с придыханием отзывается Тэхён, обводя обеими ладонями девичье лицо и притягивая его ближе. — Уже передумала?       — Нет, — Юнин выдыхает ему в рот и непроизвольно стискивает пальцами простыню под ладонями, когда ей становится тяжело стоять на четвереньках, нависая над мужским телом, — просто… перестань так смотреть…       Тэхён смеётся и снова целует.       — А как мне на тебя смотреть, если ты стоишь вот так?       Юнин вздрагивает, когда он чуть сильнее сжимает её лицо, а затем их губы встречаются снова. Она проводит пальцами по его волосам, обводит контур его мужественного лица пальцами и усиливает напор на его губы, вливая в этот поцелуй всю дрожь и всю смелость.       — Скажи ещё раз, — просит девушку Тэхён, заправляя обеими руками некоторую часть волос ей за уши. Юнин ещё секунду давит на поцелуй своим ртом, а затем слегка отстраняется, и в просвете между их губами рождается влажная, горячая нить.       — Что?       — Что ты меня хочешь.       Юнин улыбается уголком губ, наощупь опускает руки вниз, скользя ладонями по упругому рельефу его живота, и, не спуская с Тэхёна глаз, принимается задирать повыше его футболку, обнажая полоску загорелой кожи.       — Хочу.       Одно лишь слово, выдохнутое в пространство между ними, действует на Тэхёна, как спусковой крючок. Он отвечает глухим стоном, переворачивает её на спину, нависает сверху, и, когда Юнин на автомате притягивает его к себе голову, он снова целует её. Та жалобно стонет ему в губы, раскрывает рот, отвечая, чувствует, как под ней двигаются его мышцы. Его правая рука проходится вдоль её талии, жжёт кожу даже через ткань, а затем приподнимает выше её розовую рубашку, оголяя животик. Юнин разрывает поцелуй и, когда Тэхён опускается ниже, оставляя мелкие поцелуи по всей линии её рёбер с левой стороны, она невольно подаётся корпусом выше и сладко шепчет:       — Я скучаю по тебе…       — Знаю, — отвечает Тэхён, привставая на локте и уже другой рукой задирая её ночную рубашку выше линии груди. — Я тоже. Каждую ночь…       Юнин блаженно улыбается, и в этот момент Тэхён одним ковшом ладони резко накрывает её грудь, а к другой приникает губами, начиная активно вбирать ту в рот. Юнин открывает глаза, её маленький бюст вздымается снова и снова, лёгкие наполняются воздухом. Она слегка наклоняет голову вбок и смотрит на то, как Тэхён увлечён игрой с одним из её торчащих сосков. Тогда она снова прикрывает глаза, сжимает в кулаке короткие волосы на его затылке и обнажает горло, задирая вверх подбородок. Проходит минута, наполненная лишь прерывистым дыханием и влажными звуками поцелуев. Тэхён останавливается, приподнимает голову и, облизывая по периметру свои влажные, запекшиеся губы, резко подаётся выше и впечатывает продолжительный поцелуй в изгиб под её подбородком.       Всё идёт по нарастающей – взгляд, дыхание, движение, жар. Мир сужается до простыней и их дыхания, до шёпота, который тонет в гуле крови в висках. Каждое прикосновение оставляет на коже огненный след, каждый вздох – обещание. Время теряет линейность, распадаясь на отдельные кадры: губы, ищущие губы, пальцы, впивающиеся в плечи, глухие стоны, рвущиеся из груди. Они больше не два отдельных тела, а единый сплав жажды, пульсирующий в такт бешеному ритму сердца. Каждое движение – и толчок, и ответ, и новая волна огня, растекающегося по жилам, где тело неотделимо от тела, а желание – от его исполнения.       И ровно в тот момент, когда всё вот-вот должно обрести форму, имя и разрешение, дверь спальни решительно распахивается. В проёме, очерченная светом из коридора, возникает маленькая, но безраздельно властная фигурка. Войско в пижаме со слониками, с растрёпанными сном волосами и серьёзным, ничем не замутнённым взглядом, который впитывает картину целиком: скомканные простыни, сплетённые в немом крике тела, застывшее в воздухе движение. Секунда растягивается в вечность. Воздух, только что густой от жарких вздохов и тяжёлых ароматов, становится ледяным и хрустально-хрупким. Вся нараставшая симфония страсти обрывается на самой высокой, пронзительной ноте, оставляя после себя лишь оглушительную тишину, в которой слышно, как где-то далеко падает капля воды из не до конца закрытого крана. И этот детский взгляд, чистый и неумолимый, как утро понедельника, становится единственным судьёй в комнате, где мгновение назад правил хаос.       — Доброе утро! — радостно, пронзительно выкрикивает Тэквон. Тишина падает на комнату, как кирпич. Юнин вздрагивает, мгновенно обмирает, потом в ужасе скатывает по животу обратно вниз свою рубашку и заваливается на бок, утягивая одеяло за собой. Тэхён замирает, приподнимаясь на локте, с выражением лица человека, у которого прямо перед пусковой кнопкой выключили свет. — Мама! Папа! Я проснулся!       — Э-э… доброе утро, солнышко… — Юнин пытается изобразить спокойствие, хотя сердце колотится в ушах, как барабан внутри черепа. Тэхён – с той же стороны, ложится на левый бок, подпирает голову рукой и смотрит на сына, стоящего в дверях. Тэквон, конечно же, уже заметил. Он смотрит, хмурится, наклоняет голову и невинно спрашивает:       — Мам, а почему ты без штанов?       — О, Всемилостивый… — взывает к Будде Юнин, как к последней надежде, после чего принимает позу эмбриона, зажимая одеяло между коленями, — убей меня прямо сейчас…       Тэквон, как маленький, но дотошный детектив, делает пару шагов вперёд. Машинку он держит в одной руке, другой задумчиво чешет макушку.       — Мам, а ты точно не заболела? — спрашивает он с искренней, трогательной заботой. — Просто ты обычно в пижамке. А сейчас – как папа, без штанов. Тебе не холодно?       Юнин чуть не задыхается от накатившего нервного смеха, в котором замешана паника и абсурдность ситуации. Тэхён отворачивается к стене, прикусывая губу, – он явно на грани того, чтобы тоже рассмеяться, но не может, потому что тогда умрёт не только от смеха, но и от смертоносного взгляда Юнин.       — Я… — та же пытается что-то лихорадочно придумать в качестве объяснения. — Я, наверное, ворочалась во сне. И… штаны… убежали.       — Убежали? — морщит нос Тэквон.       — Угу, — кивает Юнин с видом глубоко уверенной женщины, только что потерявшей штаны в эпическом бою с подушкой и одеялом. — Такое бывает. Иногда ночью одежда просто… ну, сбегает.       Тэхён тихо кашляет – чтобы скрыть смех. Тэквон оглядывается по сторонам и вдруг замечает у изножья кровати скомканный, беззащитный комочек розовой ткани с белыми кроликами.       — Вот же они! — радостно объявляет он и, не задумываясь, наклоняется, подбирает их с пола и гордо несёт матери. — Нашёл! Твои штаны вернулись! — Юнин в ужасе тянет к нему руку.       — Спасибо, милый, ты… ты мой спаситель. — Она поспешно натягивает одеяло повыше, пряча всё, что только можно, и шепчет сквозь зубы: — Тэхён, не смей даже дышать, ясно?..       Тот лишь кивает, пока его губы продолжают дрожать от сдерживаемого смеха.       — А что вы делали? — подозрительно, сужая глаза, спрашивает родителей Тэквон, возвращаясь к главному вопросу. — Папа лежал на тебе.       Юнин застывает, как партизан на допросе. В голове проносится вихрь из нелепых оправданий.       — Ну… папа, он… Он упал… на меня. Ну, случайно. Споткнулся… во сне.       — А-а, — протягивает Тэквон, — а ты его поймала?       — Вот именно, — вмешивается Тэхён, мгновенно приходя на помощь с самым невозмутимым видом. — Мама спасла папу. Из… кошмара.       — Ясно, — тянет Тэквон, но по его лицу видно, что детская логика не особо верит в эту сказку. Он поворачивается, уже собираясь уйти, и добавляет с практической целью: — Чимин сказал, что хочет кушать. И я тоже хочу. Так что я пришёл проверить, живы ли вы. — Юнин со стоном закрывает лицо рукой, чувствуя, как жар стыда заливает щёки.       — Будда, будь моим свидетелем…       — И вы, кажется, живы, — резюмирует Тэквон с невозмутимой серьёзностью, ставя машинку на пол. — Тогда пойдёмте кушать. Я скажу Чимину, что мама скоро встанет и накормит нас. — Он уже выходит из комнаты, но вдруг оборачивается. — Мама, надень свои штаны. А то вдруг опять убегут.       Дверь захлопывается. Несколько секунд – мёртвая тишина. Юнин лежит на спине, одеяло натянуто до подбородка, взгляд в потолок. Тэхён наконец-то срывается на смех.       — Не смей! — шипит Юнин, хлопая его по груди. Звук получается звонким и сердитым. — Не смей смеяться!       Тэхён всё равно смеётся, почти плачет, закрыв лицо ладонями.       — «Штаны убежали»… солнце, ты просто… я не могу.       — Замолчи, — стонет Юнин, ударяя его по плечу.       — Я, кажется, влюбился в тебя ещё раз, — выдыхает сквозь смех Тэхён, — за твой экспромт.       Мгновение, и Юнин поднимается с кровати, ловко удерживая одеяло, но не особенно торопясь прикрываться. Несколько секунд стоит, слушая, как за дверью удаляются лёгкие шаги Тэквона. Потом выдыхает, переводит дух и делает ровно то, что подсказывает инстинкт: подходит к двери и поворачивает замок. Щёлк. Этот звук разграничивает два мира. Она остаётся стоять возле двери, босиком на холодном полу, словно решается – а потом поворачивается. Тэхён по-прежнему лежит, руки закинуты за голову, и пристально наблюдает за ней. На его лице расцветает та самая, знакомая до боли улыбка, в которой намешано всё: и безудержное удовольствие, и живой интерес, и тихая, глубокая мужская уверенность в том, что утро, вопреки всему, обещает быть по-настоящему прекрасным. Юнин прижимается спиной к прохладной поверхности двери и вздёргивает подбородок.       — Ну что, — говорит она, — на завтрак всё-таки яйца с тостами?       — Мм, — протягивает Тэхён, изучая её взглядом, — а разве есть другие варианты?       — Конечно. — Юнин делает шаг к нему. Одеяло соскальзывает с руки, и теперь на ней остаются только рубашка и тонкие трусики. — Можно кимчи-чигэ с тофу. Или омурейс.       Тэхён усмехается, не сводя с неё тёмных, теперь уже полностью пробудившихся глаз.       — Амбициозно для утра.       — Я могу и колпак поварской надеть, — заявляет Юнин, забрасывая одеяло обратно на кровать и ставя руки на бёдра, — и сварить тебе конгнамуль-гук. Это такой бульон с проростками сои. Очень полезно для восстановления сил после… бессонной ночи.       — А у нас, значит, была бессонная ночь? — приподнимает бровь Тэхён.       — Почти. Но можно наверстать. — Юнин делает ещё пару шагов вперёд. — Или хочешь ток? Рисовые лепёшки. Я могу обжарить их в мёде.       — Мёд, говоришь… — протягивает Тэхён, опуская взгляд на её нагие бёдра. — Звучит… аппетитно.       Юнин скрещивает руки, делая вид, что думает, подрагивающим пальцем постукивая по локтю.       — Или тосты с пастой из фасоли. Или, может, хотток – сладкие лепёшки с сиропом внутри.       — Я вообще-то не про еду думал, — перебивает Тэхён.       — Знаю, — отвечает Юнин, и на её губах расцветает та же хитрая, знающая улыбка. — Но всё равно интересно, что бы ты выбрал.       — Тебя, — без раздумий выдыхает Тэхён. Слово висит в воздухе, простое и прямое, сметающее все кулинарные альтернативы. Юнин на миг замолкает, поджимая губы.       — Хм. Этого в холодильнике нет. Придётся импровизировать. — Она делает последний шаг, останавливается у кровати, глядя на него сверху. Тэхён откидывает голову назад – не двигается, только смотрит. — Тогда… что подать первым, господин Ким? — спрашивает Юнин.       — Удиви меня, малыш.       Юнин отвечает взглядом, который совершенно не оставляет места сомнениям.       — Как скажешь, — и медленно, без единого слова, она берётся за подол розовой рубашки и тянет ту через голову вверх. Ткань соскальзывает с плеч и падает бесформенной розовой кучкой на пол возле её босых ног. Воздух в комнате становится плотнее. Утренний свет, пробивающийся сквозь щели в шторах, ложится на её нагое тело полосами – золотыми, мягкими, почти нереальными, выхватывая из полумрака изгибы плеч, груди, талии. Тэхён не шевелится. Только сглатывает, и движение его кадыка кажется ей невероятно громким. Потом – слегка прищуривается и скалится. Не улыбка, а нечто опаснее.       — Вот это, — хрипло произносит он, — уже точно не кимчи-чигэ.       Юнин ухмыляется, делая маленький, вызывающий шаг вперёд, к самой кромке кровати.       — Зато гарантированно горячее, — говорит она. — И несравненно сложнее в приготовлении.       Тэхён коротко смеётся. Потом приподнимается на матрасе, садится на край кровати, ставит ступни на пол, упирается локтями в колени и обводит её полностью обнажённую фигуру долгим, оценивающим, пылающим взглядом.       — Юнин, ты знаешь, что делаешь?       — На этот раз – да, — отвечает та. — И не собираюсь убегать на кухню.       Она идёт к нему – не спеша. Проверяет, насколько хватит смелости, и, кажется, ей нравится испытывать его терпение. Тэхён следит за каждым её движением – взглядом, в котором нет ни капли торопливости, только ожидание. Когда же Юнин останавливается в шаге от его колен, Тэхён поднимает руку – кончиками пальцев касается её запястья и тянет к себе.       — Тогда иди сюда, — шепчет он. Юнин не отвечает. Просто делает ещё один шаг, и пространство между ними исчезает. Спустя секунду она легко забирается к нему на колени, обвивая его ногами, и тут же проводит правой рукой по его влажному лбу, отводя к затылку чёрные, липкие от пота пряди его волос. — Похоже, завтрак всё-таки подождёт, — говорит Тэхён.       Юнин усмехается.       — Главное, чтобы Тэквон с Чимином не решили принести его сюда.       Тэхён качает головой и, усмехаясь, притягивает её ближе – коротко, без лишней театральности. Их губы встречаются снова – тихо, спокойно. Это уже не страсть, а привычка, выработанная телом. Юнин обнимает его левой рукой за шею, а пальцами правой снова заправляет его влажные волосы, запуская пальцы в густые пряди у затылка. Затем она слегка отстраняется, всего на сантиметр, чтобы перевести дух. На её лице – задумчивая, немного смущённая улыбка.       — Можно я задам один, совсем маленький вопрос? — спрашивает она, касаясь кончиком носа его носа.       — Если это не из саги про убегающие штаны, — хрипло отзывается Тэхён, — то задавай.       — Нет, серьёзно, — хмурится Юнин, кладя ладони на мужские плечи, — вот… как ты думаешь, как часто айдолы занимаются этим?       Тэхён моргает.       — Этим – это чем именно?       — Ну, — Юнин с лёгким раздражением машет рукой, очерчивая в воздухе круг, — этим. Ну, ты понял.       — Понял-то понял, — смеётся Тэхён и, отводя руки чуть назад, упирается ладонями в матрас позади себя, слегка откидываясь, — просто этот вопрос звучит так, будто ты собираешь статистику для научной статьи. «Сексуальная жизнь айдолов: вызовы и логистика».       — Мне просто интересно! — надувает губы Юнин, хватая Тэхёна за лицо, и нежно мнёт его скулы. — У них же почти ни у кого нет официальных отношений. Контракты, графики, фанаты, камеры. Но они же живые люди. Как они… ну… решают этот насущный вопрос?       Тэхён приподнимает бровь.       — Интересуешься профессионально или из личного любопытства?       — Из чисто социологического, — с достоинством отвечает Юнин. — Я просто думаю: если ты – всемирно известный айдол, тебя узнают на улицах, о тебе пишут в социальных сетях, ты же не можешь просто так взять и сходить на обычное свидание, а уж тем более привести кого-то к себе домой. Что тогда остаётся?       — Думаю, всё зависит от того, кто именно, — говорит Тэхён и падает спиной на матрас. — Кто-то решает вопрос… скажем, логистически.       — То есть? — не отстаёт Юнин.       — Ну, есть длительные гастроли, есть анонимные номера в отелях с отдельным входом, есть своя, проверенная охрана, которая может обеспечить приватность. Фанаты дежурят у парадной, а у служебной… открываются определённые возможности, — поясняет Тэхён, смотря на неё снизу. — Уверен, некоторые из них проявляют чудеса изобретательности.       — А-а, значит, даже у кумиров нации есть своя собственная, тщательно скрываемая чёрная бухгалтерия по части «где, когда и как», — говорит Юнин с видом понимающего эксперта.       — Я в этом не сомневаюсь ни секунды, — отвечает Тэхён, — у них там всё жёстко выстроено: график выступлений, безупречный имидж, а личная жизнь проходит под грифом «совершенно секретно». Но да, естественные потребности никто не отменял.       — Представляю, — Юнин наклоняется ниже, её грудь прижимается к его, и она ставит локти по обе стороны от его головы, — такой милый, невинный парень с фарфоровой кожей и ангельским голосом, поёт на сцене про первую любовь, а потом, после концерта, заказывает в номер двойную пепперони и… «решает свои логистические вопросы» с кем-нибудь из танцоров или стилистов.       — Знаешь, ты становишься по-настоящему опасной, когда начинаешь так ярко фантазировать, — замечает Тэхён и проводит правой рукой по её раскрасневшейся щеке, касаясь кожи шероховатыми костяшками пальцев.       — Почему это?       — Потому что ты слишком живо всё себе представляешь, и мне не нравится, что в твоей голове появляются какие-то «айдолы».       — Ревнуешь? — дёргает бровью Юнин.       — Слегка, — спокойно признаётся Тэхён. — Хотя, если разобраться, у меня перед любым из них есть одно огромное преимущество.       — И какое же?       — Я могу сидеть вот так, смотреть на тебя вживую и отвечать на вопросы про постель, а не притворяться идеальным на камеру.       Юнин прыскает, после чего проводит пальцем по его скуле.       — То есть ты хочешь сказать, что обычная, бытовая честность – это сексуальнее, чем многотысячная сцена, овации и всеобщее обожание?       — Абсолютно, — отвечает Тэхён, затем снова переворачивает Юнин на спину. Та оказывается под ним, в ловушке из его рук. Всё её внимание теперь приковано только к его глазам, горящим так близко.       — Осторожней, — шепчет она, — я же просто задаю вопросы.       — Очень провокационные вопросы, — поправляет её Тэхён, убирая кончиками пальцев с её лба несколько светлых прядей. — Уверен, ни один журналист так не формулировал.       — Потому что я не журналист, — отвечает Юнин, глядя прямо в его глаза, и притягивает его лицо к себе, — я просто… не понимаю.       — Чего именно?       — Ну, — она задумывается, её взгляд становится расфокусированным, будто она вглядывается в невидимую точку где-то за его спиной, — как они живут. Айдолы. Все такие идеальные, правильные. И ведь видно – ни намёка на личную жизнь. А они ведь всё время в кадре, под прицелом сотен объективов, под микроскопом всеобщего внимания. — Юнин недоверчиво поднимает брови. — И что, вот так и живут? Без… этого всего?       Тэхён усмехается, опираясь локтем в матрас рядом с её плечом, создавая над ней уютный, интимный кокон.       — Думаешь, если никто не видит, значит, ничего не происходит?       — Ну а где? Когда? Они же не могут просто… — Юнин машет рукой, — выйти из офиса и сказать: «Я в отпуск по личным причинам».       — Могут. Просто ты об этом никогда не узнаешь, — парирует Тэхён, и на его губах появляется та самая, знакомая, немного усталая улыбка человека, видевшего изнанку многих глянцевых миров. Он привычно облизывает губы. — В этом и есть весь фокус. Им ведь нужно продавать одну-единственную, самую ценную иллюзию: быть желанными для каждого и при этом оставаться абсолютно недосягаемыми.       — Значит, это всё – часть профессии?       — Конечно. Имидж, фанаты, контракты. Вся эта машина работает на этом. Но под всем этим слоем грима, глянца и софитов… скрываются самые обычные люди. Уставшие до глубины души. Влюблённые до беспамятства. Ревнивые до черноты в глазах. Иногда – по-настоящему счастливые. А иногда – безумно одинокие.       — Наверное, это страшно, — грустно вздыхает Юнин. — Когда все видят только картинку, а не тебя.       — Да, — просто отвечает Тэхён. — Поэтому те, кто могут быть собой хоть с кем-то – держатся за это мёртвой хваткой. — Он не двигается, только скользит взглядом по девичьему лицу.       — А ты бы смог так? — интересуется Юнин.       — Что? Быть айдолом? — усмехается Тэхён.       — Нет. Жить без… настоящего. Без секса, без тепла, без отношений, только ради образа.       Тэхён молчит несколько долгих секунд, словно мнимо примеряя на себя эту чужую, стерильную жизнь.       — Нет. Я бы сошёл с ума, — честно говорит он. — Поэтому, знаешь… я предпочитаю нашу, пусть неидеальную, но такую живую реальность, — и в следующее же мгновение последние сантиметры между их губами исчезают. Этот поцелуй – не взрыв страсти, как прежде, а медленное, глубокое, осознанное погружение в ту самую реальность, которую они только что так яростно отстояли перед призраками иного выбора. И когда её ресницы окончательно опускаются, а тело полностью расслабляется под ним, в уголках его губ появляется едва заметная, но безмерно глубокая улыбка – улыбка человека, который наконец-то отыскал ту самую, единственно верную, настоящую правду, и имя ей – вот это простое прикосновение в тишине заблокированной двери.

* * *

      Юнин на кухне – в тонком кремовом халате, перехваченном на талии поясом, с распущенными волосами. На ногах – пушистые тапочки, на лице – ни грамма макияжа. На плите ещё пусто, но столешница уже превращается в мини-полигон из мисок, яиц, муки и тарелок. Она открывает холодильник, на секунду замирает перед полками, оценивая масштабы грядущей кулинарной операции. Сырники – это точно. Для Тэквона. Он обожает их с мёдом и сметаной. Но троих мужчин одними только сырниками не накормишь. Увы. Тогда Юнин вытаскивает контейнер с куриным филе, морщится – «Ну уж нет, не жарить же мясо с утра», – и ставит обратно. Следом – яйца, зелень, пара помидоров, сыр, лук. Мысль оформляется сама собой: омлет с начинкой из овощей. Большой, пышный, ароматный. Тэхён любит с сыром, Чимин – с луком. Значит, сделает общий, но щедрый.       Открывает ящик с крупами – рис, гречка, овсянка. Овсянка – это на случай, если кто-то заявит, что «сырники не еда». Значит, добавит и её: овсянка с бананом и корицей для совести. Кухня оживает под её руками – тихие звуки дверцы холодильника, шорох пакетов, звон ложек. Тэквон тем временем уже сидит за столом, облокотившись на локти, в своей детской пижаме со слониками. Перед ним – кружка с зелёным чаем, пар поднимается тонкой струйкой. Он задумчиво дует на него и болтает ногами в воздухе. Юнин оглядывается на него, улыбается про себя – этот маленький вихрь умудрился превратить утро в катастрофу и снова в тишину. Потом снова к столешнице: достаёт доску, ставит миску, проверяет, есть ли сахар и ваниль. План готов. Сырники – для сына. Омлет – для Тэхёна и Чимина. Овсянка – для «подстраховки». И кофе – обязательно. Без него никуда.       Юнин начинает двигаться с привычной уверенностью хозяйки, которая знает: если не распределить всё по минутам, кухня превратится в хаос. Ставит на плиту две сковороды и одну кастрюлю – утро обещает быть продуктивным. Сначала сырники. В большой миске – творог, яйцо, ложка сахара, немного муки. Она ловко перемешивает это дело деревянной ложкой, потом берёт в руки тесто и катает круглые лепёшки. На сковороде уже шипит растительное масло. Первый сырник падает в него, и по кухне моментально разносится уютный творожный запах. Пока одна сторона подрумянивается, Юнин вытаскивает кастрюлю, наливает туда молоко и ставит на соседнюю конфорку – овсянка подождёт, но лучше, чтобы молоко уже было нагретым. На краю стола выстроена аккуратная армия ингредиентов: яйца, сыр, зелень, помидоры. Для омлета. Она разогревает вторую, большую сковороду, бросает туда кусочек сливочного масла, оно с весёлым шипением тает, превращаясь в ароматную золотую плёнку.       Юнин двигается быстро, почти танцует: переворачивает сырники, помешивает молоко, разбивает яйца в миску, венчиком сбивает их в однородную пену. Рука автоматически нащупывает кофеварку – без крепкого, бодрящего кофе Тэхён по утрам не человек, а ходячее воплощение ворчливости. Она включает её, и аромат свежего зерна вскоре перебивает запах жареного теста. За столом Тэквон сидит всё так же, покачивая ногами, наблюдает за мамой, отпивает маленькие глотки чая из своей любимой кружки с динозавром и иногда тихо хихикает над собственными, никому не ведомыми мыслями. В это время в дверях кухни появляется Тэхён. Уже собранный: тёмные брюки, рубашка с закатанными рукавами, носки. От него пахнет утренним лосьоном и остатками парфюма. Первым делом он направляется к сыну, и его большая ладонь с нежностью взъерошивает детские непослушные волосы.       — Эй, дежурный по завтраку. Уже всё разведал?       Тэквон смеётся, отмахивается от отца и продолжает пить чай. Тэхён подходит к столешнице, где стоит Юнин, полностью поглощённая процессом. Она как раз наливает в высокую керамическую чашку кофе – крепкий, чёрный, с лёгкой пенкой сверху. Сразу же, не глядя, протягивает её ему назад, потому что её внимание приковано к сковороде, где она в этот самый момент ловко переворачивает сырники. Тэхён берёт чашку, делает небольшой, обжигающий глоток и остаётся стоять рядом, слегка облокотившись бедром на край столешницы.       — Хорошо пахнет, — замечает он. — И кофе, и ты.       — Пахну жареным творогом и терпением, — усмехается Юнин, не поворачиваясь. Тэхён смеётся, делает ещё один глоток бодрящей горечи.       — Слушай… а что если сегодня провести день вместе? Мы трое. С утра и до вечера.       Юнин замирает с лопаткой над сковородкой, потом оглядывается на него – короткий взгляд через плечо, с лёгкой улыбкой.       — Звучит… слишком хорошо, чтобы отказываться.       — Вот и договорились, — говорит Тэхён и касается её плеча свободной ладонью. Он остаётся стоять возле неё, наблюдая, как Юнин одной рукой помешивает начинающую густеть овсянку, а другой уже раскладывает золотистые сырники на большую тарелку, украшая их ягодами черники. Потом она кивает головой в сторону большой сковороды, где уже подрагивает растопленное масло.       — Если уж ты сегодня весь день с нами, можешь помочь.       Тэхён приподнимает бровь.       — Мне кажется, я уже внёс вклад: пью кофе и создаю атмосферу поддержки.       — Ага, сейчас. Возьми миску, — говорит Юнин, протягивая ему венчик. — Омлет сам себя не собьёт.       Тэхён ставит чашку, моет руки и послушно берётся за венчик. На плите шипят сырники, густеет овсянка, кофе источает тёплый аромат, а за столом Тэквон молча наблюдает за родителями – с таким видом, будто всё уже понял: завтрак сегодня будет не просто вкусный, а по-настоящему семейный.

* * *

      Тэхён стоит у плиты с видом человека, которого только что внезапно приняли на кухонную каторгу. В одной руке венчик, в другой – миска с яйцами. Юнин мелькает рядом живым, энергичным вихрем: то, сгибаясь в талии, достаёт что-то с нижней полки холодильника, то на цыпочках тянется к верхнему шкафчику, то ставит на свободную конфорку очередную кастрюлю, наполняя кухню нарастающим гулом кипения и шипения.       — Сильнее, — бросает она через плечо. — Венчик не декоративный.       — Я стараюсь, — бурчит Тэхён, делая пару вялых, абсолютно бессмысленных движений, от которых яйца лишь лениво болтаются на дне. — Но мне кажется, я готовлю лучше, когда просто стою рядом с тобой и наблюдаю.       — Мм, какой же ты у меня романтик, — усмехается Юнин, одной рукой наливая молоко в кастрюлю, а другой снимая пробу с овсянки. — Давай-давай, работай, не отлынивай. Ещё пару минут – и ты сможешь по праву гордиться, что впервые в своей взрослой жизни сделал хоть что-то съедобное на кухне.       Тэхён что-то недовольно фыркает, но продолжает послушно взбивать яйца. Вскоре из миски начинает подниматься мелкая пена, и Тэхён с недоверием разглядывает результат.       — Оно… какое-то странное, — говорит он, поднимая венчик и наблюдая, как с него стекают желтоватые капли.       — Нормальное, — отвечает Юнин. — Просто непривычно видеть, как ты работаешь не с бетоном, а с яйцами.       Тэхён усмехается.       — Несправедливо.       Юнин выразительно закатывает глаза к потолку, будто взывая к небесным силам за терпением, ловко переворачивает шумовкой подрумянившиеся сырники и добавляет на освободившееся место на сковороде новые порции теста. В это время Тэхён, судя по всему, решает, что его трудовой подвиг совершён, и вот он уже тянется поставить миску на стол, чтобы с чистой совестью ретироваться.       — Ага, размечтался, — голос Юнин звучит как щелчок бича, хотя она по-прежнему не оборачивается. — Возьми нож и нарежь зелень. Мелко.       — Что? — не понимает Тэхён. — Юнин, милая, ты же прекрасно знаешь, у меня медицински диагностированная аллергия на мелкие поручения.       — Отлично лечится дисциплиной, — невозмутимо заявляет Юнин и ставит перед ним деревянную доску, с шумом кладя рядом пучок укропа и петрушки. — Вот нож. Вот зелень. Нарежь. Мелко. — Тэхён испускает глубокий, драматический вздох, словно ему предложили расчистить дорогу в Гималаях, и берёт в руку нож.       — Если я отрежу себе палец, ты потом будешь чувствовать вину.       — Я буду до конца своих дней гордиться, что ты хотя бы попытался, — спокойно парирует Юнин. Тэхён что-то неразборчиво, с явной обидой ворчит себе под нос, но начинает резать. Неуклюже, крупно, как умеет. Через минуту на доске появляются неровные, но вполне узнаваемые зелёные кусочки.       — Готово, — говорит он, выпрямляясь с видом победителя. Юнин мельком смотрит и комментирует:       — Ну, скажем так… не идеально, но съедобно.       Тэхён небрежно откидывает нож на доску, отряхивает руки и уже хочет уйти за стол, однако Юнин успевает поймать его за рукав.       — Эй, нет, герой, не всё. Достань тарелки и накрой на стол.       Тэхён застывает на месте, закрывает глаза, изображая крайнюю степень истощения.       — Ты меня добиваешь.       — Я тебя кормлю, — спокойно отвечает Юнин. Тэхён смеётся и всё же идёт к шкафу за тарелками. Шум посуды, лёгкое постукивание чашек – и вот кухня снова оживает. Тэквон в этот момент отставляет кружку, соскакивает со стула и, не говоря ни слова, выбегает из кухни – с чрезвычайно важным и озабоченным видом человека, у которого внезапно появилось срочное дело вселенского масштаба, требующее немедленного вмешательства. Юнин смотрит ему вслед, потом на Тэхёна – и в тишине между ними снова возникает та самая, тихая, тёплая искра. Тэхён, со стопкой тарелок в руках, улыбается. Юнин продолжает помешивать овсянку, но ощущение, что кто-то наблюдает, слишком явное. Она чувствует, как Тэхён поворачивается к ней, облокачиваясь о край столешницы. — Что? — спрашивает она, не поднимая глаз.       — Ничего, — отвечает Тэхён с той же ленивой интонацией. — Просто впервые в жизни вижу, чтобы кто-то так виртуозно и красиво управлялся с обычным половником. Это завораживает.       Юнин закатывает глаза.       — Это комплимент?       — Это самое искреннее предупреждение, — говорит Тэхён и делает шаг ближе, отставляя тарелки в сторону. — Потому что я сейчас забуду, что у нас завтрак, и подумаю, что мы всё ещё в спальне. — Юнин фыркает, ставит кастрюлю на соседнюю, ещё холодную конфорку, и с щелчком поворачивает регулятор температуры.       — В спальне ты хотя бы не отвлекал.       — Отвлекал – но исключительно с пользой для общего дела, — немедленно парирует Тэхён. Он подходит почти вплотную и встаёт позади. Запах кофе и его парфюма смешивается с ароматом ванили и масла. Юнин делает вид, что сосредоточена на сковороде.       — Ты хотя бы понимаешь, — говорит она, стараясь сохранять невозмутимость, — что если ты сейчас начнёшь лезть, я не гарантирую целостность и съедобность нашего завтрака?       — Я безоружен, — Тэхён поднимает руки в шутливом жесте сдачи, — ну, если не считать этого опасного орудия труда, — он кивает на венчик, лежащий на столе.       — Ты ужасен.       — Согласен. Но ты ведь всё равно не прогоняешь.       — Пока, — поправляет его Юнин и снова отворачивается к сковородке. Тэхён тем временем закрывает расстояние окончательно и мягко обнимает её со спины, прижимаясь грудью к её лопаткам. — Тэхён, — предупреждающе и строго произносит Юнин, хотя её спина непроизвольно выгибается под его ладонями.       — Просто обнимаю, — отвечает тот. — Оказываю моральную поддержку в твоём нелёгком кулинарном труде.       — Ты не поддерживаешь, ты откровенно мешаешь, — Юнин делает попытку развернуться к нему.       — Я вдохновляю.       — Ты… — Пак не успевает договорить, потому как Тэхён наклоняется ещё ниже, и их взгляды встречаются на опасно близком расстоянии.       — Ты знаешь, — тихо говорит он, — в этих пушистых тапочках и без макияжа ты выглядишь в тысячу раз соблазнительнее, чем это вообще допустимо для утренней семейной кухни.       — А ты знаешь, что если я сейчас повернусь к плите, то кипяток окажется у тебя в руках?       — Риск оправдан, — ухмыляется Тэхён. — Редко удаётся приготовить завтрак с таким видом.       — Ты неисправим, — Юнин с улыбкой качает головой, встаёт на цыпочки, поднимает руки и обводит ими мужскую шею. Тэхён тут же пользуется моментом, чтобы чмокнуть её в губы коротким, но звучным поцелуем.       — Не хочу исправляться, — шепчет он.       — Иди накрывай на стол.       — А если я откажусь?       — Тогда останешься голодным.       — Звучит как шантаж, — Тэхён опускает ладони по женскому телу вниз и сжимает ягодицы Пак пальцами. Та машинально кладёт свои руки на его и, с лёгким усилием отцепляя их от себя, вновь поворачивается к плите.       Дверь распахивается спустя минуту, и на кухню вваливается Чимин – растрёпанный, зевая, в старой футболке и выцветших спортивных штанах. Он останавливается прямо на пороге. Перед ним – картина вполне мирная, но слишком многозначительная: Юнин стоит у плиты, слегка покрасневшая, в халате и с половником в руке. Рядом с ней – Тэхён, подозрительно близко, оперевшись на столешницу. Пара секунд – тишина, в которой только шипит масло на сковороде. Чимин медленно поднимает бровь, взгляд переводится с одного на другого, потом обратно.       — Ясно всё, — произносит он с видом следователя. — Вот почему завтрак ещё не готов.       Юнин рывком отходит от Тэхёна и поправляет пояс халата.       — Не начинай. Всё по плану.       — По какому плану? — Чимин подходит к столешнице, тянется к кофеварке, наливает себе остатки кофе. — По плану под кодовым названием «Тактическое отвлечение повара от его обязанностей»?       Тэхён коротко усмехается, делая вид, что внезапно увлёкся изучением узора на тарелке, которую вертит в руках.       — Я вообще-то помогал.       — Угу, помогал, — хмыкает Чимин. — Судя по выражению лица моей дорогой сестры, помогал ты ей преимущественно морально. И, я подозреваю, в весьма специфической форме.       Юнин закатывает глаза.       — Чимин, сделай одолжение, просто сядь за стол и закрой рот. Завтрак почти готов.       — Если он, конечно, не успеет сгореть за время этих… гм… творческих пауз, — добавляет тот, поднося кружку к губам. Юнин уже хочет что-то ответить, но в этот момент в кухню снова влетает Тэквон – сияющий, с пластмассовой машинкой в руке, словно у него после небольшого перерыва началась вторая, ещё более интенсивная смена активности.       — Мам! Смотри! Я нашёл того самого динозавра под диваном! Того, что потерялся! — гордо сообщает он. Все трое поворачиваются к нему. Мальчик мгновенно считывает атмосферу: мама – красная, папа – внимательно изучает кастрюлю, дядя – подозрительно хмурится. Тэквон морщит свой маленький нос. — А чего вы тут такие… серьёзные? Вы опять ссоритесь?       Юнин быстро, почти мгновенно, преображается. Её лицо смягчается, и она опускается перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Её халат мягко стелется по полу.       — Никто не ссорится, солнышко. Просто решаем, что тебе дать первым – сырники или овсянку.       — Сырники! — решает мальчик. Тэхён сдержанно усмехается, возвращаясь к сушилке для посуды, а Чимин делает вид, что ничего не замечает – хотя по глазам видно, что замечает абсолютно всё. Кухня наполняется звуками: ложки, чашки, голоса. Напряжение рассеивается, оставляя после себя лёгкий тёплый след – как будто всё действительно возвращается к нормальному утру, даже если все трое взрослых прекрасно понимают: в их семье нормальное – понятие относительное.

* * *

      За столом царит спокойная безмятежность – редкая утренняя тишина, которую нарушает разве что звон посуды да негромкое сопение Тэквона, упрямо воюющего с палочками, которые в его маленьких руках разъезжаются во все стороны. Прямоугольный обеденный стол разделён на две половины – семья и семья напротив. С одной стороны – Юнин и Чимин, плечом к плечу. С другой – Тэхён и Тэквон, отец и сын, как два отражения в искажённом временем зеркале, с одной и той же линией бровей, одним и тем же упрямым складом у губ, но с разницей в возрасте, росте и степени утренней хмурости. Пространство стола щедро заставлено дарами этого утра: тарелка золотистых сырников с запечёнными краями, прозрачная миска овсянки, всё ещё источающая сладковатый пар, блюдо с омлетом, присыпанным зеленью, и кофейник, от которого тянется лёгкий аромат горечи. Чай стоит отдельно – янтарный, густой, почти прозрачный у кромки чашек.       Тэхён, как человек, не избалованный систематическими домашними завтраками, держит палочки с непривычной для его крупных рук осторожностью – как тонкий инструмент для переговоров, а не для еды. Он всё время кидает короткие взгляды на Юнин – как будто проверяет, довольна ли, что он ест вообще. Каждый раз, когда их глаза встречаются, Юнин слабо улыбается ему, и он, не произнося ни слова, делает очередной укус. Сама Юнин – воплощение спокойной, собранной умиротворённости, как хозяйка, которая, наконец, может выдохнуть и наблюдать за плодами своих трудов. Она раскладывает сырники на тарелки, протягивает брату сироп, молча доливает Тэквону на тарелку густую сметану. Чимин ест с аппетитом, вполголоса комментируя:       — Ну, скажи же, лучшая овсянка в этом доме за последние годы, — говорит он, подмигивая сестре. Тэхён едва заметно усмехается.       — Учитывая, что в этом доме кроме неё никто не готовит, – вполне возможно, — произносит он и делает глоток кофе. Юнин бросает на него укоризненный, но мягкий взгляд.       — А ты лучше попробуй сырники. На всякий случай. Если тебе вдруг придётся остаться голодным, хотя бы будешь знать, что упустил.       Тэквон тем временем сосредоточенно режет омлет, высовывая кончик языка от усердия. На вид – как маленький генерал за стратегической картой. Его глазки-щёлки постоянно косятся то на маму, то на отца, то на дядю, словно пытаясь понять, чьи манеры за столом являются эталонными и на кого ему стоит равняться. Иногда он перехватывает взгляд Тэхёна, и тот неосознанно выпрямляется, словно сдаёт экзамен на звание «примерного папы за завтраком».       — Осторожнее, малыш, не урони, — говорит Юнин и протягивает сыну салфетку.       — Я не уроню, — уверенно парирует мальчик, с достоинством вытирая губы тыльной стороной ладони. И ровно в эту секунду его локоть задевает край миски, и добрая половина овсянки с комичным плеском оказывается на столе. Чимин прыскает в кулак, Тэхён тяжело вздыхает, а Юнин, не моргая, спокойно убирает кашу салфеткой и возвращается к своей тарелке.        За окном солнце пробивается сквозь шторы, полосами ложась на стол. Тишина за завтраком держится ровно до того момента, пока Тэквон не решает, что ему нужно второе – «маленький сырник, но только если с вареньем». Юнин снова встаёт, подаёт тарелку, Тэхён с ленивой грацией наливает себе ещё кофе, а Чимин тем временем как будто чего-то выжидает. Он играет ложкой, крутит их её короткими пальцами, потом отодвигает чашку и говорит:       — Мне нужно кое-что сказать, — произносит он. Юнин тут же поднимает на него глаза, её пальцы замирают на ручке своей чашки. Тэхён не сразу реагирует – просто медленно опускает свою, только что поднятую, чашку и смотрит на Пака через её край.       — Это сейчас было похоже на прелюдию к чему-то неприятному, — комментирует он. — Так что говори.       Чимин усмехается без привычного задора.       — Ну… как сказать. Неприятным это, наверное, будет только для тебя.       — Уже нравится, — Тэхён ставит чашку на блюдце с тихим, но чётким лязгом. Юнин с лёгким напряжением переводит взгляд с одного на другого. Тэквон, как по команде, замирает с сырником у рта, чутко ощущая перемену в воздухе.       — Я собираюсь уйти, — просто говорит Чимин, и это слово висит в воздухе несколько долгих секунд, поглощая все остальные звуки.       — Уйти, — повторяет Тэхён, — откуда именно? Из жизни? Из компании? Из ума?       Чимин выдыхает, с лёгким стуком сдвигает от себя тарелку с остатками овсянки и переплетает пальцы в напряжённый замок на столе.       — Из компании, — отвечает он без колебаний. На несколько секунд воцаряется глухая тишина – даже палочки Тэквона перестают стучать по тарелке. Юнин застывает, не отводя от брата широкого, растерянного взгляда.       — Погоди, — наконец произносит она. — Что значит «уйти»?       — То и значит, — спокойно повторяет Чимин. — Уволиться.       Тэхён откидывается на спинку стула, не сводя с него глаз. Его лицо не меняется, но по лёгкому движению челюсти видно – новость зацепила.       — С каких это пор ты решил, что можно бросать корабль, пока он ещё вполне уверенно плывёт, а не тонет?       — С тех, — Чимин криво усмехается, — как понял, что, может, стоит попробовать плыть на своём.       — Ты… нашёл другую компанию? — хмурится Юнин. Чимин тут же мотает головой, отсекая эти предположения.       — Нет. Просто решил, что хватит.       — Ты шутишь, — вставляет Тэхён без привычной лёгкости.       — Не в этот раз. К сожалению.       Тэхён проводит пальцами по краю чашки, взгляд направлен вниз.       — Почему сейчас?       — Не сейчас, — уточняет Чимин, его пальцы разжимаются и смыкаются снова. — Думаю, доработаю до конца лета. Потом уйду.       — То есть ты решил свалить аккуратно, красиво, с предупреждением, — спокойно произносит Тэхён. — И думаешь, я просто скажу «Удачи»?       Чимин отвечает не сразу. Он всё ещё улыбается – но как-то устало, без привычной дерзости.       — Ты же знаешь, я всегда делаю всё по уму. Даже когда ухожу.       Юнин молчит, опустив глаза в тарелку. Она не вмешивается, хотя внутри всё клокочет. Её брат – правая рука Тэхёна по юридическим вопросам. Его юрист, его советник. Всё, что связано с компанией, с судебными делами, с утечками, – на протяжении трёх месяцев проходило через Чимина.       — И ты не собираешься объяснить причину? — спрашивает брата Юнин, изо всех сил пытаясь удержать голос ровным.       — Пока нет, — отвечает Чимин. — Просто… пора.       — Пора, — повторяет Тэхён с едва заметной усмешкой. — Знаешь, это ровно то слово, которое обычно говорят перед разводом, когда все настоящие причины уже зализаны.       — Вот именно, — равнодушно парирует Чимин. — Иногда люди просто понимают, что им нужно разойтись, пока они ещё помнят друг о друге хорошее и сохраняют взаимное уважение.       Юнин поворачивается к брату, сдвигая тарелку.       — Подожди, Чим, — говорит она. — Ты серьёзно сейчас? Вот прям серьёзно? Мы только три месяца как работаем с Тэхёном. Ты сам говорил, что тебе нравится. Что тебе интересно. Что это «новый уровень». Что поменялось?       —  Ничего не поменялось, — произносит Чимин. — Абсолютно ничего. И в этом-то и проблема. Просто… я понял, что хочу чего-то другого.       — Другого – это чего? — не отпускает младшая. — У тебя нормальный график, отличная команда, и, между прочим, работодатель не самый плохой, — кивает в сторону Тэхёна. — Ты же сам говорил, что доволен.       Тэхён откидывается на спинку стула, наблюдая за их перепалкой с тем самым выражением лица, когда он вроде бы молчит, но каждый его мускул напряжён и в любой момент может выстрелить колким замечанием. И, разумеется, в скором времени он не выдерживает:       — Может, всё проще, и ты просто хочешь зарплату повыше, а, Пак? Так и скажи. Не нужно устраивать спектакль с поиском себя.       Чимин поднимает брови, усмехается.       — Да нет, господин Ким. Деньги – это не тот мотив, который заставляет меня что-то менять.       — Тогда что? — вмешивается Юнин. Чимин улыбается.       — Я понял, что хочу заниматься делами посложнее, — признаётся он. — Частные клиенты, более непредсказуемые ситуации, конфликты, где нужно включать голову и интуицию. А тут… — он разводит руками, — тут всё стабильно, всё по правилам, всё предсказуемо. И, если честно, чертовски скучно.       Юнин моргает, не веря.       — Скучно? У вас же только недавно был судебный процесс с Morphosis. Это по-твоему не вызов?        — Это был вызов, — кивает Чимин. — Интересный, сложный, адреналиновый. И именно после него я понял, что хочу таких дел в своей жизни больше. — Он пожимает плечами, как бы извиняясь. — Но компании вроде BCHO строятся не на кризисах и авралах, а на системе, на стабильности. Здесь всё должно работать как часы, здесь всё продумано на годы вперёд. А я… — он делает паузу, — я, видимо, не из тех, кто умеет и хочет жить по расписанию, даже самому комфортному.       Тэхён молча слушает, крутя чашку в руках. На лице – то ли лёгкая тень раздражения, то ли понимания.       — То есть, если резюмировать твою пространную речь, ты хочешь уйти, потому что тебе стало слишком спокойно. Я всё верно излагаю?       — Если угодно, да, — просто подтверждает Чимин. — У тебя, Тэхён, всё уже давно лежит на своих рельсах и катится по накатанной колее. А мне, видимо, нужно место, где эти рельсы только прокладывают, и где можно самому выбирать направление.       — И ты решил об этом сказать вот так, за сырниками, — говорит Юнин, глядя на брата с лёгким упрёком.       — А почему нет? Подумал, что в такой обстановке новость усвоится легче. Сыворотка правды, так сказать.       — Ну, поздравляю. Редко у кого хватает наглости объявить об увольнении на семейном завтраке, — бросает Тэхён с лёгкой усмешкой. — С тебя, Пак, хотя бы тортик в прощальный день.       Чимин смеётся.       — Договорились. — Он кладёт ложку, откидывается на спинку стула и спокойно говорит: — Я не уйду прямо сейчас. Закончу со «Светлым» – доведём дело до конца, добьёмся, чтобы ВСНО официально признали авторами проекта. После этого – ухожу.       — Великодушно, — замечает Тэхён. — Уйти красиво, на пике славы. Даже героично.       — Не героично, а логично, — Чимин скользит по нему хмурым взглядом. — Завершу начатое – и пойду дальше.       — Конечно. Уйдёшь, оставишь нас разбираться с последствиями, и все будут говорить: «А вот когда здесь работал Пак Чимин – вот тогда дела шли лучше». Отличная стратегия ухода, ничего не скажешь.       Юнин хмурится.       — Тэхён, прекрати. Он же не говорит, что уходит прямо сейчас.       — Он говорит, что уходит, — парирует тот, и его голос теряет остатки спокойствия. — А я имею право спросить – почему. Потому что эта история про «скуку» звучит как красивый предлог.       — Да потому что хочет чего-то другого, — резко вмешивается Юнин. — Ты что, не слышал? Не все живут только ради твоей компании.       Тэхён поднимает брови.       — Да, но, насколько я знаю, кое-кто в этой компании работает не только ради денег. — Он склоняет голову. — Или я ошибаюсь, Пак? Может, наша работа всё это время была для тебя лишь способом убить время?       Чимин усмехается.       — Если ты намекаешь на то, что я в ВСНО из-за сестры, то нет. Я в ВСНО, потому что мне было интересно. А теперь – не интересно. Всё просто.       — Всё у вас, юристов, просто, — бурчит Тэхён и снова берёт чашку. — До тех пор, пока кто-то другой не начнёт разгребать последствия вашей простоты.       Юнин качает головой.       — О, Будда, вы как дети, честное слово. — Она выдыхает, а потом, глядя на брата, бросает: — Хотя… погоди. Это не из-за Мари, случайно?       Чимин скептически морщится.       — Что? Нет. При чём тут Мари?       — Ну не знаю, — незнающе протягивает Юнин, — ты же сам говорил, что у вас всё стало как-то… ближе. Может, ты решил строить личную жизнь, а не корпорации обслуживать?       — А вот это уже ближе к правде, — фыркает Тэхён в чашку.       — Замолчи, — резко бросает Юнин, но без злости – просто защищает брата. — Он не обязан тебе говорить больше, чем хочет. — Чимин поднимает руки в примиряющем жесте, тормозя обоих.       — Спокойно. И нет, — твёрдо говорит он. — Это не из-за Мари. Да, мы встречаемся. И да, в ближайшем будущем планируем съехаться. Но я не меняю работу ради девушки. Просто понял, что хочу работать по-своему. На себя.       Тэхён приподнимает бровь – взгляд всё такой же колкий.       — На себя? Открыть свою контору? Ну что ж, тогда остаётся только пожелать удачи, господин будущий владелец юридической фирмы «Пак и партнёры».       Юнин закатывает глаза.       — Да прекратите вы уже. Чимин просто хочет попробовать что-то другое. Это же нормально – искать себя, расти.       Чимин благодарно кивает сестре и берёт чашку с чаем.       — Спасибо, но не защищай меня, систер. Я взрослый, сам справлюсь.       — Я и не защищаю, — отмахивается Юнин. Повисшая тишина длится недолго. Чимин смотрит в чашку, словно ищет в ней нужные слова, потом решает говорить прямо:       — Просто я не вижу, куда это всё идёт. В BCHO нет для меня дальнейшей перспективы. Это стабильная, хорошая компания, но… ты сам построил её так, что в ней нет места росту. Всё замкнуто на тебе, Тэхён. Любое решение проходит через тебя, любое дело держится на тебе. И пока так – ни я, ни кто-либо ещё не сможет двинуться выше.       Тэхён отрывает взгляд от чашки.       — То есть ты жалуешься на стабильность, которую сам же называешь преимуществом?       — Я не жалуюсь, — спокойно говорит Чимин. — Я просто констатирую. Это отличная структура, если ты хочешь работать под руководством сильного лидера. Но я не из тех, кто всю жизнь готов быть чьей-то тенью.       — Ты сейчас несправедлив, — супит брови Юнин. — Здесь масса возможностей для роста. Тэхён всегда поощряет инициативу, если человек готов брать на себя ответственность.       — Тебе он даёт, — усмехается Чимин. — Потому что ты – Пак Юнин. Но для всех остальных он – непререкаемый авторитет, чьё слово – закон.       Тэхён сдвигает чашку в сторону, наклоняется вперёд, локти ставит на стол.       — Так, по-твоему, Пак, я сознательно мешаю тебе развиваться?       — Не мешаешь, — ровно отвечает Чимин, — просто не видишь. Я нужен тебе только когда случается что-то вроде Morphosis – кризис, угроза, суд. А в остальное время ты справляешься сам. Я хочу работать с делами, где меня нанимают не «на подстраховку», а как человека, который принимает решения.       — Ну, конечно, — с лёгкой усмешкой произносит Тэхён. — Классика жанра: «Меня не ценят». Что дальше? Хочешь повышение? Больше полномочий? Отдельный офис с табличкой «Пак Чимин, старший брат девушки генерального директора»?       — О, Будда, Тэхён, — с мольбой в голосе произносит Юнин, — перестань язвить.       — А что, я неправ? — парирует Тэхён. — Хочет развития – пусть скажет прямо, в каком виде.       Чимин смотрит на него без привычной насмешки.       — Хорошо. Говорю прямо. Да, я хочу роста. Не по должности, а по сути. Хочу самостоятельно вести ключевых клиентов, формировать юридическую стратегию компании, а не только исполнять твои поручения. Хочу, чтобы от моих решений действительно что-то зависело. И, говоря откровенно, сестре стоило бы задуматься над тем же.       Юнин моргает.       — В смысле?       — В прямом, — отвечает Чимин. — Ты слишком умная, чтобы всю жизнь быть чьей-то помощницей. Сначала одного бизнесмена, теперь другого. И что дальше? Сколько можно вариться в чужих делах, когда у тебя хватает мозгов и таланта, чтобы начать свои?       — Ого, — приторно охает Тэхён, — спасибо, что просветил нас. А я-то думал, у нас просто завтрак, а не сеанс карьерной перекочёвки с участием семейного психолога.       — Не передёргивай, — резко говорит Юнин. — Он не из злости.       — Конечно, не из злости, — Тэхён поднимает на Чимина глаза. — Просто решил заодно объяснить, что его сестре пора искать место получше, чем рядом с таким эгоцентриком, как я.        Чимин устало вздыхает.       — Я не говорил «лучше». Я сказал – «своё». Ты же сам всегда проповедуешь независимость, умение мыслить стратегически, идти вперёд. Вот я и иду. В соответствии с твоими же принципами.       Тэхён какое-то время молчит, скрестив руки на груди.       — Весь парадокс в том, Пак, что «идти вперёд» и «убегать от ответственности» – далеко не одно и то же.       — Серьёзно? — слегка приподнимает бровь Чимин. — А разве уход в нужный момент, пока не начал ненавидеть свою работу и всех вокруг, – это бегство? По-моему, это, наоборот, единственный способ сохранить уважение – и к себе, и к делу.       — Уважение? — смеётся Тэхён. — Ты бросаешь проект, который мы вместе вытянули из грязи, – и называешь это уважением?       — Я его не бросаю. Я доведу «Светлый» до конца. Потом уйду. Всё честно.       Юнин смотрит на обоих и чувствует, как в груди закипает раздражение – не столько из-за сути спора, сколько из-за этого мужского упрямства, не желающего уступать.       — Слушайте, может, хватит уже меряться логиками и принципами? Вы же не на дебатах.       — Я просто пытаюсь докопаться до сути его претензий, — сухо говорит Тэхён.       — А я – чтобы ты понял – мир не крутится вокруг твоей компании, — резко отвечает Чимин. — Есть жизнь за пределами BCHO. И, может, тебе тоже стоит на неё взглянуть. — Он откидывается чуть назад, опираясь локтем о спинку стула, и смотрит прямо на сестру. — Слушай, систер, я ведь не просто так это говорю. Тебе двадцать три, ты умная, хваткая, ответственная. Но… ты всё время делаешь одно и то же – помогаешь другим. То Тэхёну, то Минсуку, то ещё кому-то. И где в этом ты?       Юнин моргает, обиженно поджимая губы.       — Чимин, я делаю то, что умею. И мне это нравится.       — Нравится? — мягко усмехается старший. — Да ты с головой уходишь в работу, ночами не спишь, таскаешь за ним папки, документы, летаешь в командировки, где он даже тебе не платит за переработки, — смотрит в сторону Тэхёна. — И всё ради чего? Ради «опыта»?       — Осторожней, Пак, — предупреждает того Тэхён. — Граница между братской заботой и неуважением к моему управлению – очень тонкая.       — А я не про твоё управление, — флегматично парирует Чимин. — Я про систему, которую ты выстроил. Систему, где люди существуют исключительно для обслуживания твоих амбиций. И Юнин, к сожалению, не исключение.       — Чимин, пожалуйста, прекрати, — Юнин ставит локти на стол и устало закрывает ладонями лицо. — Я не жертва обстоятельств и не заложница ситуации. Это мой сознательный выбор. Моя работа. И я сама решаю, где, с кем и над чем работать.       — Я знаю, — кивает старший. — Но ты не должна всё время жить чужими проектами. Ты можешь больше, чем быть чьей-то девочкой «подай-принеси».       — Чимин, тебе не кажется, что ты перегибаешь? — дёргает бровью Тэхён.       — Почему? Потому что говорю очевидные вещи?       — Нет, — холодно произносит Тэхён, — потому что ты позволяешь себе раздавать оценки и советы по поводу компании, в которой проработал всего три месяца.       — Тэхён… — тут же вмешивается Юнин, тоном между просьбой и предупреждением.       — Что «Тэхён»? — последний переводит взгляд на неё. — Он сейчас буквально намекает тебе уйти. Я неправильно понял? — Чимин не отводит взгляда.       — Правильно понял.       — Ну, по крайней мере честно.       — Да, честно, — подтверждает Чимин. — Потому что если ты не видишь, что она может больше, чем варить тебе кофе и составлять графики – значит, ты просто не хочешь видеть.       — Ты понятия не имеешь, чем она занимается, — голос Тэхёна срывается на низкую, опасную ноту. — Юнин не просто ассистентка. Она организовывает половину рабочих процессов, держит в голове графики, людей, документы, логистику. Ты хоть раз видел, как она работает в режиме многозадачности? Как гасит кризисы, которые до меня даже не доходят?       — Видел. И именно поэтому и говорю, — запальчиво возражает Чимин. — Она тянет на себе больше, чем должна. Но ты, вместо того чтобы увидеть в этом потенциал для её роста, просто пользуешься её преданностью, трудолюбием и… любовью к тебе. — Юнин бессильно опускает взгляд в свою тарелку, где еда давно остыла. По её щекам катятся две предательские слезы, которые она тут же смахивает.       — Хватит. Оба.       — Нет, — резко произносит Тэхён. — Пусть договаривает. Мне интересно, до каких высот самовозвеличивания он дойдёт. Ты что, Чимин, теперь возомнил себя гуру карьерного роста и решил, что вправе указывать моей сотруднице, как ей жить?       — Я считаю, что вправе указывать своей младшей сестре на то, где ей будет лучше, — отвечает Чимин, и воздух между ними с Тэхёном сгущается до состояния желе.       — Хватит, — повторяет Юнин, но никто не слушает.       — Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Тэхён.       — Что она всё время в тени, — говорит Чимин. — Твоя компания, твои решения, твои командировки, твои слова. Она как будто живёт твоей жизнью, а не своей. И мне больно это видеть.       — Тебе больно, — криво усмехается Тэхён, — а ты хоть спросил, ей больно? Или она счастлива?       Юнин сжимает руки на коленях.       — Перестаньте. Это не ваше дело – ни твоё, ни твоё.       — Моё, — почти одновременно произносят оба.       — О, Благой, вы оба одинаковые, — выдыхает Юнин. — Оба хотите решить за меня, что мне делать. Один – потому что считает, что знает, как лучше. Второй – потому что считает, что он прав. А я вообще-то здесь, между вами, и никто не спросил, чего хочу я. — Тишина падает мгновенно. Чимин опускает глаза, Тэхён откидывается назад, молча наблюдая за ней. Юнин выпрямляется, говорит спокойно, но твёрдо: — Я останусь в BCHO, потому что мне нравится моя работа. Не потому что ты мой начальник, — смотрит на Тэхёна, — и не потому что ты мой брат, — поворачивается к Чимину. — А потому что я сама хочу этого. Сама!       Несколько секунд никто не двигается. Потом Тэквон, не понимая, что происходит, тянется к тарелке с последним сырником и робко спрашивает:       — А можно я его съем?       Юнин устало смеётся.       — Конечно, солнышко, ешь.       И в этой простоте вдруг появляется спасение – обычный детский голос, возвращающий всех на землю. Тэхён делает глоток уже остывшего кофе, Чимин молча смотрит в окно, а Юнин – на обоих. Она всё ещё не знает, кого ей жалко больше – брата, который хочет вырваться, или мужчину, который боится её потерять. Чимин долго молчит, потом откладывает палочки и встаёт из-за стола.       — Ладно, — выдыхает он, глядя на сестру сверху. — Не буду спорить. Рано или поздно ты подрастёшь и поймёшь, что это не твоё.       Юнин смотрит на него снизу.       — Что значит «не моё»?       — Это, — Чимин делает неопределённый жест рукой, указывая на кухню, на всё вокруг, — бесконечное «помогать», «организовать», «принести». Это не твоя жизнь, систер. Это временная роль. И чем раньше ты это поймёшь, тем меньше времени потеряешь.       Тэхён глухо хмыкает.       — Потрясающе. Очередной самозваный мессия, снизошедший с горы, чтобы поведать нам, грешным, как надо жить.       Чимин бросает на него короткий взгляд.       — Это не совет, это констатация. Есть люди, которые растут, а есть те, кто хочет, чтобы другие оставались рядом, потому что так удобно.       — Ты сейчас про кого, интересно? — зло щурится Тэхён.       — Про тебя, — отвечает Чимин без паузы. — Потому что ты не привык вот так просто отпускать тех, кто на тебя работает. Особенно её. Для тебя это сродни потере конечности.       — Чимин, прекрати, я не вещь, — тут же горячо вмешивается Юнин.       — Я не говорил, что вещь, — парирует тот. — Но ты сама не замечаешь, как зависишь от его ритма. Всё по расписанию Тэхёна. Даже твои выходные – если он уезжает, ты тоже вынуждена уехать. Разве это здоровая динамика для взрослого человека?       — Это работа, ответственность и дисциплина, если ты вдруг забыл, что это такое, — сквозь стиснутые зубы цедит Тэхён.       — Дисциплина – это одно, — Чимин ставит одну руку на талию, — а когда твой ассистент вечно на телефоне, пока ты отдыхаешь в своём вылизанном пентхаусе – это уже рабство, только с кофе-брейками.       Тэхён моргает.       — О, отлично. Продолжай, ты прям в ударе. Что дальше – скажешь, что я недоплачиваю?       — А ведь да. Есть предприниматели, владельцы компаний поменьше, у которых обычные ассистенты зарабатывают в разы больше, чем она у тебя.       Тэхён резко подаётся вперёд, его стул с грохотом отъезжает назад.       — Что ты сказал?       — Что услышал, — спокойно отвечает Чимин. — Ты можешь быть хоть самым титулованным архитектором Южной Кореи, но платить девушке, которая пашет на тебя сутками, меньше рыночной ставки – это как минимум позорно.       — Чимин, хватит! — кричит Юнин.       — Нет, — бросает Тэхён. — Пусть скажет. Значит, всё-таки проблема в деньгах, да? Не просто в «самостоятельности», а в банальной зависти к чужим гонорарам?       — Зависти? — усмехается Чимин. — Я не про себя. Я про сестру. Она заслуживает большего. Ты этого не видишь – и, похоже, не хочешь видеть.       — Я вижу всё, — резко, отрывисто бросает Тэхён, — и, в отличие от тебя, я понимаю, что уважение и преданность не покупаются увеличением цифры в платёжной ведомости.       — Да брось, — отмахивается Чимин, — ты просто привык считать, что преданность можно измерить кофе и премией в конверте. — Юнин вскакивает, и её стул с глухим скрипом отъезжает назад.       — Хватит! — почти срывается она. — Вы оба сейчас несёте чушь!       Тэхён поворачивается к ней, пытаясь сдержаться.       — Чушь? Он только что назвал меня эксплуататором.       — А ты только что обвинил его в зависти, — защищает брата Юнин. — Вы оба перегнули.       — Я просто сказал правду, — упрямо стоит на своём Чимин, — ты заслуживаешь больше, чем быть его персональным аксессуаром.       — А я не хочу быть ничьей «бóльшей», — отрезает Юнин. — Мне комфортно там, где я сейчас. Это моя жизнь, и я не собираюсь объяснять её вам двоим.       Тишина. Чимин отворачивается, глотая раздражение, Тэхён сжимает ладони в кулак.       — Тогда, Пак, может, ты перестанешь оценивать мою работу и мою женщину в терминах рынка?       Чимин резко оборачивается на него.       — Твоя женщина?       — О, Будда, опять… — тяжело, с надрывом выдыхает Юнин, прикрывая глаза ладонью. Тэхён высокомерно приподнимает подбородок.       — Да. Моя. И если тебе это не нравится – у двери никто не держит.       — Отличный, просто образцовый подход к ведению диалога, Ким, — язвит Чимин. — Просто выгнать тех, кто говорит правду.       — Нет, — спокойно отвечает Тэхён, — это называется напомнить человеку его место и дать понять, кто здесь в конечном счёте решает, где заканчивается правда и начинается откровенная манипуляция.       — Перестаньте! Замолчите оба! — кричит Юнин, ударяя кулаком по столу. Тишина. Даже Тэквон, до этого тихо макавший сырник в сметану, перестаёт шевелиться и испуганно смотрит на маму. Чимин опускает взгляд, проводит ладонью по затылку. Тэхён выдыхает, отклоняется назад, глядя в сторону. В воздухе повисает густая, вязкая пауза, которую нарушает только лёгкий стук ложки о тарелку – Тэквон осторожно ест свой сырник, стараясь не шуметь.       Чимин делает глубокий вдох, но не садится обратно. Скрещивает руки на груди и смотрит на Тэхёна.       — Видишь, ты даже сейчас не понял, о чём я говорю. Я не пытаюсь «увести» её из твоей компании. Я хочу, чтобы она перестала быть придатком к твоей жизни.       Тэхён резко поднимает голову.       — Придатком? — повторяет он. — Повтори-ка ещё раз.       — Да, придатком, — Чимин смотрит прямо. — Она вокруг тебя крутится двадцать четыре часа в сутки. С утра до ночи думает, где ты, что ты, как ты. Это ненормально, Тэхён. Это патология.       — И ты, с высоты своего недолгого жизненного опыта, решил, что имеешь моральное право определять, что для неё «нормально», а что – «патология»? — с ядовитой насмешкой отзывается тот. — Смешно. У тебя нет ни малейшего понятия, чем мы с ней занимаемся в рабочее и нерабочее время.       — А может, именно поэтому у тебя к ней такая хватка? Боишься, что если ослабишь, она уйдёт? — бросает Чимин. — Боишься, что без твоего тотального контроля она снова начнёт думать своей головой и, не дай Будда, сделает что-то «по-своему», как уже бывало?       Юнин поднимается из-за стола, но оба словно не замечают, запертые в своём противостоянии. Тэхён встаёт тоже – не быстро, но глухо, мощно, и стул скрежещет по полу.       — Ты переходишь черту, — говорит он. — Я тебя терпел, потому что ты её брат, но сейчас…       — А что сейчас? — Чимин делает шаг ближе, сокращая дистанцию до опасной. — Сейчас ты поставишь меня на место? Или скажешь, что у тебя всё под контролем? Да у тебя ничего не под контролем, Тэхён, кроме собственных страхов. Ты просто патологически не выносишь, когда кто-то рядом с тобой выбирает не тебя.       — Я не обязан выносить, когда в мою личную жизнь, в мои отношения лезет посторонний человек, — резко, отчеканивая каждое слово, отвечает Тэхён. — Особенно человек, который за время, проведённое рядом, так и не понял, как на самом деле устроен мой мир.       — Мир, где все ходят по струночке и боятся слова поперёк? — усмехается Чимин. — Прекрасное место. Особенно для моей младшей сестры.       — Хватит, — еле слышно говорит Юнин, упираясь ладонями в стол.       — Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, — Тэхён тоже делает шаг вперёд, и теперь они стоят почти нос к носу. — Она сама, своей головой, своим сердцем, выбрала быть рядом со мной. Я её не заставлял, не принуждал и не покупал.       — Конечно, — отзывается Чимин. — Ты просто сделал так, что у неё выбора не осталось.       — Ты даже не представляешь, о чём говоришь, и именно поэтому у тебя никогда не будет ничего своего. Ты бросаешь, как только становится трудно. А потом называешь это самостоятельностью и желанием развиваться.       — А ты называешь собственничество – любовью? — парирует Чимин. — Знаешь, что это на самом деле? Контроль. Только прикрытый красивыми словами о заботе и ответственности.       — Осторожней, — холодно произносит Тэхён, — ещё слово – и я забуду, что ты её брат.       — Зато ты слишком хорошо помнишь, что она – твоя, — отрезает Чимин. — Словно клеймо поставил.       — Потому что это правда. Моя. И я никому не позволю ломать её и коверкать её душу своими псевдоумными речами и комплексами спасителя.       — Тогда ты уже всё сломал сам, — бросает Чимин, повышая голос. — Потому что в твоём мире она всегда будет «при тебе», «рядом с тобой», «твоей». Никогда – просто собой!       — Заткнись, — угрожающе произносит Тэхён.       — Нет, не заткнусь! — взрывается Чимин. — Потому что ты сам не понимаешь, что делаешь с ней! Ты не даёшь ей дышать! — Юнин вдруг хлопает ладонями по столу – звонко, резко, так что даже Тэквон вздрагивает и роняет ложку.       — Хватит! — кричит она. — Просто замолчите оба! — Мужчины застывают, тяжело дышат. Юнин стоит, дрожит – от злости, от усталости, от этого бесконечного противостояния. — Вы не слышите, что я говорю. Никто из вас. Один пытается меня удержать, другой – спасти. А я не просила ни того, ни другого! — Она смотрит на Тэхёна. — Тэхён, я здесь не потому, что ты так решил. Я здесь, потому что хочу быть. — Потом переводит взгляд на брата: — А ты, Чимин, не имеешь права решать, когда мне пора «подрасти». Я не ребёнок, и мне не нужна твоя опека!       Оба молчат. Чимин – со сжатыми до белизны губами, Тэхён – с каменным, непроницаемым лицом, за которым скрывается ураган. Тэквон сидит, вжавшись в стул, затаив дыхание, его большие глаза, бегают от одного взрослого к другому. И только в воздухе, густом от выброшенного адреналина и непроговоренных обид, ещё долго звенят её слова – усталые, твёрдые, по-взрослому беспощадные. Юнин смотрит на них обоих – её взгляд обжигающе-тяжёлый, полный не просто усталости, а того измождения, что наступает, когда силы биться за собственное «я» подходят к концу. Ещё одна секунда этого молчаливого противостояния – и она без слов разворачивается и выходит из кухни. Дверь в спальню не хлопает – она просто закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Тэквон, не понимая сути, но остро чувствуя трагедию, сидит на своём месте, сжимая в крошечной руке ложку. Он смотрит на отца, потом на дядю, ища ответа в их отстранённых лицах.       — Мама… — тихо тянет он. — А куда она пошла?..       Никто не отвечает. Чимин наконец отводит взгляд от заветной двери, изнурённо проводит ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль усталости, и тяжело опускается обратно на стул. Звук его падения на дерево кажется невероятно громким.       — Молодец, — глухо бросает он. — Просто браво.       Тэхён стоит на месте, оперевшись рукой о край стола, и молчит.       — Ты доволен? — Чимин поднимает на него глаза. — Ты ведь этого хотел, да?       — Нет, — отвечает Тэхён. — Я хотел, чтобы ты закрыл рот.       — Поздно, — усмехается тот. — Теперь ты можешь сам подойти и объяснять ей, что «всё не так, как она поняла», и что ты «не это имел в виду».       — А что, по-твоему, я должен объяснять? — резко поворачивается к нему Тэхён. — Что я посмел сказать, что она – моя женщина? Так это правда. Или тебя, просвещённого гуманиста, теперь оскорбляет и это?       — Меня оскорбляет не факт, а то, как ты об этом говоришь, — холодно парирует Чимин. — С таким видом, будто приобрёл её на аукционе вместе с этим дурацким дубовым столом. Она человек, Ким, а не трофей в твоей коллекции успехов.       — Иди к чёрту.       — Уже почти там, — так же устало отвечает Чимин. — Спасибо за компанию.       Тэхён отходит от стола, вздыхает, пытаясь справиться с собой, но злость не отпускает. Тэквон, всё это время молча наблюдавший за их тихой войной, хмурит свои детские бровки, и, будто чувствуя, что точка кипения прошла и настало время прагматичных детских вопросов, тихо, но чётко произносит:       — Папа… мама сердится?       Тэхён опускает взгляд на сына, и что-то в его глазах смягчается, тает под напором этой детской прямоты.       — Да, немного.       — Из-за тебя? — спрашивает ребёнок. Тэхён невольно усмехается, опускает руку и гладит малыша по голове.       — Похоже, да.       — Тогда иди, пап. Извинись, — говорит Тэквон. Тэхён замирает. Смотрит на сына. И впервые за всё утро, кажется, действительно выдыхает.       — Умный ты у меня, — говорит он. — Слишком умный.       Тэхён сдвигается с места и выходит из кухни. Идёт по коридору – быстро, но беззвучно. Подходит к спальне, замирает на пороге, делает глубокий вдох… и только потом заходит. Юнин сидит на кровати, босиком, в халате. Плечи дрожат, волосы спутаны, ладони прижаты к лицу. Она не рыдает – нет, это тихие, беззвучные слёзы опустошения, те самые, что появляются, когда все слова уже сказаны, а силы спорить и доказывать окончательно иссякли. Тэхён останавливается в нескольких шагах, долго смотрит. И впервые за утро не знает, что сказать. Никакие слова, никакие логичные объяснения или хитрые оправдания здесь не сработают. Они беспомощно повисают в горле. Он медленно подходит и садится рядом, осторожно, так, чтобы пружины матраса не скрипнули и не напугали её. Юнин не поднимает головы, но Тэхён видит, как по её шее, по этой нежной, уязвимой коже, скатывается одна-единственная, солёная слеза.       — Юнин. Посмотри на меня.       Та молча качает головой, пряча лицо глубже в ладонях.       — Не хочу…       — Понимаю. Но всё равно посмотри.       Юнин неторопливо убирает руки от лица – глаза красные, нос опухший, губы дрожат. Она смотрит на Тэхёна как на того, кто снова ранил.       — Ты… вы оба… Я просто устала. — Она сжимает пальцы, чтобы не разрыдаться. — Я всё время между. Между тобой, им, работой, прошлым, всем. Я не хочу больше так, понимаешь?       Тэхён молча слушает, его собственное сердце сжимается от стыда.       — Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя между. Никогда.       — Но ты сам это делаешь, — обиженно шепчет Юнин. — Когда говоришь, что я твоя, как о вещи. Когда решаешь, что для меня лучше. Когда… Я просто хотела позавтракать, Тэхён. Обычный семейный завтрак. Без вот этого.       Тэхён закрывает глаза, проводит рукой по лицу и тяжело выдыхает.       — Я знаю. Прости. Правда, прости.       — Это не только про сегодня, — качает головой Юнин, смахивая с ресниц новую слезу. — Это про всё. Иногда… мне кажется, что ты любишь меня не как отдельного человека, а как часть себя.       Тэхён грустно усмехается.       — Наверное, так и есть.       — А я не хочу быть чьей-то частью, даже твоей. Я хочу быть… просто рядом, — шепчет Юнин. Тэхён протягивает руку, осторожно касается её щеки, убирает прядь волос за ухо.       — Тогда будь рядом. Просто рядом. Не против, не вместо. Просто со мной.       — Только если ты перестанешь воевать с каждым, кто приближается ко мне.       — Я попробую. Но не обещаю, что сразу получится. Привычка – вторая натура.       — Я знаю, — улыбается Юнин сквозь слёзы. — Ты же Ким Тэхён. Упрямство – твоё второе имя. А возможно, и первое.       Тэхён усмехается, притягивает её к себе. Юнин не сопротивляется, её тело обмякает, и голова находит привычное место на его груди, где под щекой она чувствует ровный, сильный стук его сердца. Её дыхание постепенно выравнивается, синхронизируясь с его. Тэхён гладит её по волосам, чувствуя, как то адское напряжение, что сковывало их обоих, понемногу отступает, уступая место тихой, болезненной, но такой желанной ясности.       — Всё будет хорошо, — шепчет он, и в этот момент он и сам верит в это. — Обещаю.       — Просто не ссорься с ним больше, — шмыгает носом Юнин, по-детски утирая слёзы о его рубашку.       — Не буду, — говорит Тэхён. — Если он не начнёт первым.       — Всё-таки вы с ним… — начинает Юнин, всхлипывая, но уже с лёгкостью в голосе. — Стоит вам остаться вдвоём в одной комнате на пять минут – и вы как две кремниевые спички: одна искра, и вот уже пожар.       — Потому что он не умеет молчать, — бурчит Тэхён. — А я – не умею не отвечать на вызов.       Юнин усмехается, утыкаясь лбом ему в плечо.       — Вы одинаковые. Упрямые, резкие и оба думаете, что лучше всех знаете, как должно быть.       — Разница лишь в том, что я хотя бы не скрываю, чего хочу, — отвечает Тэхён.       — И чего ты хочешь? — Юнин приподнимает голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Тэхён выдыхает, пальцы машинально скользят по её волосам.       — Чтобы ты не уходила. Ни из компании, ни от меня.       — А если это будет нужно мне?       — Тогда я помогу тебе уйти. Но до тех пор, пока ты сама этого не захочешь… я не отпущу. Не смогу.       Между ними снова становится приятно тихо. Тэхён смотрит на неё. Потом тянется ближе. Юнин не отстраняется. И когда их губы, наконец, встречаются, всё напряжение, вся злость, весь горький осадок от спора – растворяются, исчезают, словно их и не было. Остаётся только это – свет, льющийся из окна, запах кофе, что до сих пор стоит в воздухе, и две тени на кровати, переплетённые в одно. Юнин проводит рукой по его щеке, чуть запрокидывает голову, когда Тэхён обдаёт её лицо горячим потоком воздуха и надавливает поцелуем на её рот – не страсть, а примирение. Юнин цепляется пальцами за его затылок, ощущая, как этому поцелую Тэхён задаёт уверенно-страстный тон, после чего она счастливо улыбается и, принимая этот поцелуй, пропускает его дыхание через себя. Через минуту-другую Тэхён решительно привстаёт на коленях и, не отрываясь от девичьих губ, наощупь развязывает её халат и скидывает его с её плеч.       — Подожди… — Юнин пытается перехватить дыхание и отстраняется ровно настолько, чтобы успеть выдохнуть, — дверь же открыта.       Тэхён приподнимает голову, всё ещё склоняясь над ней, и тень от его ресниц ложится ей на грудь.       — Пусть, — отвечает он, снова обхватывая её губы своими. — Если кто и войдёт, то только чтобы убедиться, что мы перестали ругаться.       Юнин закатывает глаза, смеётся ещё сильнее и скользит ладонями по мужским плечам.       — Ты неисправим.       — Зато честен. И, кажется, наконец спокоен.       — Спокоен? — скептически хмыкает Юнин. — Сомневаюсь. Ты не умеешь быть спокойным.       — Тогда убедись сама. — Тэхён стягивает с неё ночную рубашку, и Юнин не сопротивляется. Под её ладонями – живое, тёплое полотно его кожи, под подушечками пальцев она чувствует ровный, сильный пульс, бьющий в такт с её собственным, как будто весь их мир, только что треснувший по швам, снова собрался во что-то цельное и неразрывное. Затем Тэхён мягко укладывает её на спину, сам нависает сверху, заслоняя собой всё остальное. Юнин тихо улыбается, закрывая глаза, и сдаётся на милость этому утру, этому мужчине и этому новому, хрупкому, но такому прочному пониманию между ними.

* * *

      Полдень мягко растекается по парку – солнечный, ленивый, наполненный запахом травы и свежескошенных листьев. Воздух тёплый, но не душный: лёгкий ветер шевелит кроны, несёт запах сладкой ваты от киосков и шум далёких детских голосов. На песчаной дорожке, между рядами деревьев, Тэквон сидит на корточках – серьёзный. Перед ним – крошечное белое облачко с двумя блестящими бусинками-глазками и алым ошейником-ленточкой. Собачка, фыркая, обнюхивает его растопыренные пальцы, а затем позволяет осторожно, с почтительным трепетом, провести рукой по своей пушистой головке. Старушка-хозяйка со скамейки наблюдает за этой сценой, и её лицо расплывается в беззубой, тёплой улыбке.       Юнин стоит в стороне – лёгкое льняное платье цвета сливочного мороженого колышется от ветра. На ногах белые кеды, на запястье тонкий браслет. Волосы собраны в низкий, небрежный хвост. Она придерживает рукой сумку через плечо, наблюдая за сыном с мягкой улыбкой. Рядом – Тэхён. Его рубашка расстёгнута на верхние пуговицы, рукава закатаны до локтей. Пиджак он держит перекинутым через плечо, зацепив пальцем за петлю. Он не отводит взгляда – следит за Тэквоном так, словно впервые за долгое время позволяет себе просто смотреть, без спешки, без мыслей о работе. Над головой пролетает стая голубей. Вдалеке кто-то играет на гитаре, звуки переливаются с ветром. Юнин делает шаг ближе к нему, и их тени на асфальте перекрещиваются – длинные, мягкие, родные. В этот самый миг Тэквон заливисто смеётся, когда шершавый розовый язычок собачки щекочет ему ладонь, и этот звонкий, беззаботный смех пронзает дневную лень, как солнечный луч, попавший точно в сердце.       Парк дышит остатками июньского тепла – солнце висит почти в зените, воздух дрожит над травой, где Тэквон всё ещё возится с маленькой белой собачкой. Он что-то ей бормочет, смеётся, когда та ставит грязные лапки ему на свежие колени. Хозяйка улыбается ещё шире – ей, видно, до глубины души приятно, как нежно этот чужестранный мальчик обращается с её питомцем. Юнин стоит рядом с Тэхёном, одной рукой придерживая развевающиеся пряди волос.       — Слушай, а ты думал, что мы ему подарим на день рождения?       Тэхён приподнимает брови, будто этот простой вопрос выдернул его из глубокой задумчивости. Он отрывает взгляд от мальчика, заставляя себя переключиться, потом снова смотрит туда же, будто ища в игре с собакой подсказку.       — У него же… скоро, да?       — Через неделю, — напоминает Юнин. — Седьмого.       — Точно, — кивает Тэхён. — Воскресенье. — Он улыбается краем губ, прищуривается от солнца и достаёт из внутреннего кармана солнцезащитные очки – тёмные, с тонкой оправой. Надевает их, и мир окрашивается в спокойные, контрастные тона. — Надо придумать что-то стоящее. Что он любит?       — Всё, что связано с динозаврами и машинками. Но у него их уже больше, чем в магазине игрушек. Хотелось бы что-то… особенное.       — Хорошо, — согласно произносит Тэхён. — Что-то особенное… Может, купить ему телефон? Современный, маленький, с защитой, камерами. Или приставку. Кажется, все дети его возраста только о играх и думают.       Юнин моргает, поворачиваясь к нему, и смотрит на него с немым укором.       — Телефон? Ему пять лет, Тэхён.       Тэхён приподнимает брови поверх тёмной оправы очков, и в этом движении читается непоколебимая уверенность делового человека, привыкшего решать вопросы масштабно.       — И что? Пусть будет. У него должен быть свой.       — У него есть свой, — выдыхает Юнин, и в её вздохе смешиваются усталость и лёгкое раздражение. — Самый обычный, кнопочный, на случай, если нужно будет позвонить.       — Кнопочный? — с лёгким возмущением переспрашивает Тэхён. — Ты серьёзно? Он что, живёт в девяностых?       Юнин фыркает.       — В девяностых дети спокойно жили без телефонов вообще.       — Да, но тогда не было Wi-Fi и GPS, — сухо, констатирующим тоном парирует Тэхён. — Телефон – это безопасность. И… пусть будет дорогой. Я не вижу в этом проблемы.       — Ты хочешь компенсировать пропущенные годы не подарками, а витриной Apple Store, да?       Тэхён усмехается.       — Возможно. Отчасти. Я не был рядом. Я не видел, как он рос, как делал первые шаги. И если я сейчас могу купить ему что-то, что заставит его глаза блеснуть, что сделает его счастливее – почему я должен отказывать себе в этом? Почему должен отказывать ему?       — Потому что счастье – это не то, что можно положить в коробку, — говорит Юнин. — Я не хочу, чтобы он рос с ощущением, что любовь измеряется ценниками и размером чека. — Тэхён на мгновение опускает взгляд, потом снова поднимает.       — А если это просто мой способ показать, что я здесь? — спокойно, почти обезоруженно спрашивает он. — Я не умею мелочиться, Юнин. Всё, что я делаю, – я делаю масштабно. И это не про деньги. Это про то, что я наконец могу. Могу давать. Ему. Тебе.       Юнин замирает. Молчание затягивается, наполняясь криком детей вдалеке и шепотом листвы. Она смотрит на Тэхёна, пытаясь разглядеть за маской успешного человека того, кого когда-то знала, потом её взгляд снова уплывает к Тэквону, который с важным видом водрузил свою бейсболку на голову собачки. Та сидит на задних лапках, как маленький, пушистый монарх на троне, терпеливо принимая правила новой игры.       — Я знаю, — наконец говорит она, убирая прядь волос за ухо. — Но иногда ему не нужно, чтобы ты что-то давал. Ему нужно просто, чтобы ты был. Не как спонсор, не как Санта-Клаус. Просто как папа. Который сидит с ним на корточках и рассматривает жука.       — Я стараюсь. Просто, наверное, мне ещё надо научиться быть просто папой, а не… инвестором, рассматривающим перспективный проект.       — Это сложно, — девичьи губы трогает лёгкая, обнадёживающая улыбка. — Но ты не волнуйся. У тебя уже получается.       Тэквон тем временем срывается с места, начиная гоняться за белым пушистым комочком. Собачка смешно уворачивается, поджимая лапки и виляя хвостом, а его заливистый, безудержный смех звенит чище колокольчика, перекрывая собой весь детский гам на площадке. Солнце заливает поляну жидким золотом, листья шелестят – день, словно сошедший с идеальной открытки.       Юнин стоит, поправляя соскользнувшую лямку сумки, и продолжает разговор, найдя в их небольшом перемирии новую ниточку:       — Можно подарить ему велосипед. Он давно хотел, ещё зимой говорил.       Тэхён хмыкает, перекидывая пиджак с одного плеча на другое. В этом жесте есть что-то от старой привычки – занимать руки, когда мысли в разладе.       — Велосипед? Ну… можно. Если это не будет очередной китайский агрегат за двести тысяч вон, который развалится после первой же кочки.       — Да ладно тебе, — усмехается Юнин. — Главное, чтобы катался.       — Можно взять нормальный, с лёгкой рамой, фирменный, — настаивает Тэхён. Его внутренний перфекционист снова выходит на передний план. — Или, я слышал, есть детские модели электровелосипедов. С безопасным ограничителем скорости.       — Ему пять лет, Тэхён, — напоминает Юнин, супя брови. — Пять. У него ещё зубы молочные, а ты уже электровелосипеды предлагаешь.       — Я просто хочу, чтобы у него было лучшее, — пожимает плечами Тэхён. Почему она не понимает такой простой вещи? — Не вижу смысла покупать что-то, что сломается через неделю.       Юнин закатывает глаза к небу, где медленно плывут облака.       — Иногда дети просто ломают вещи, не потому что те дешёвые, а потому что они дети.       — А я не хочу, чтобы он ломал, — спокойно отвечает Тэхён. — Пусть привыкает, что хорошие вещи требуют бережного отношения.        — Хорошо, — сдаётся Юнин, понимая, что в лоб эту крепость не взять. — Тогда, может, пойдём другим путём? Я думала про интерактивный глобус или какой-нибудь детский проектор, который звёзды на потолке показывает. Или вот игрушечный микроскоп – он же любит всё рассматривать.       — Глобус? — морщится Тэхён. — Это же просто шар. Собирать пыль.       — Образовательный шар.       — Ага. Который через два дня окажется в шкафу, — скептически подмечает Тэхён. — Может, лучше купить ему что-то посущественнее? Например, маленький дрон, на радиоуправлении. Или хороший, детализированный набор для моделирования спортивной машины.       — Или ещё лучше – собственный мини-завод по производству моделек, — усмехается Юнин, глядя на Тэхёна из-под пушистых ресниц. — Скажи уже честно: ты просто хочешь купить сыну всё, чего не было у тебя?       — Возможно, — сразу произносит Тэхён. — Только я не считаю, что это плохо.       — Это не плохо, если не превращается в соревнование с миром, — говорит Юнин. — Я просто не хочу, чтобы он рос с ощущением, что быть по-настоящему счастливым – значит обязательно иметь дорогие вещи. Чтобы он не путал ценность подарка с ценностью момента, — она кивает в сторону сына, который, запыхавшись, плюхается на траву рядом с собачкой.       Тэхён отводит взгляд, и его тихий, почти неслышный хмык звучит как сухой, короткий звук, оборвавший тишину между ними.       — Ты забываешь, что теперь у вас есть я. И, Юнин, пора бы уже перестать думать категориями «простого».       Та поворачивается к нему всем корпусом.       — А я не думаю простыми категориями, я думаю нормальными. Адекватными. Тэквон – обычный ребёнок. Ему не нужно чувствовать, что он отличается от остальных только потому, что его отец может позволить себе всё.       — А если я хочу, чтобы он отличался? — звучно парирует Тэхён. — Чтобы у него было то, чего нет у других? Чтобы он с детства понимал, что его возможности шире, чем у других?       — Тогда это уже не про него, а про тебя, — неумолимо точно подмечает Юнин. Тэхён на секунду замолкает. Ветер играет свободным краем его рубашки, а солнце, пробиваясь сквозь кружево листвы, отбрасывает на его запястье с дорогими часами трепетные, танцующие блики.       — Может быть, — признаёт он. — Но я всё равно хочу, чтобы этот день был для него особенным.       — Он и так будет особенным, — улыбается Юнин, глядя, как Тэквон поднимает собачку на руки, а старушка добродушно машет им рукой. — Потому что в этом году он проведёт его с папой. — Эта простая, казалось бы, фраза заставляет Тэхёна опустить глаза. Он не находит, что ответить, только молча кивает, проглатывая невидимый ком в горле.       Они отходят немного в сторону, под большое дерево с густой кроной, где воздух заметно прохладнее. Тень падает на траву, а чуть дальше Тэквон, всё такой же довольный, сидит прямо на земле и ковыряется в песке вместе с собачкой – видимо, решил выкопать ей «дом». Юнин выдыхает, прикладывает прохладную ладонь к виску, будто пытаясь унять начинающуюся головную боль от всей этой неразрешимой задачи.       — А, может, не велосипед. Может, самокат? Или детский планшет, на котором можно рисовать? Или… я не знаю, поход в зоопарк с персональным экскурсоводом?       — Ты серьёзно? — Тэхён поднимает брови. — Зоопарк? Ты хочешь сделать подарок ребёнку – показать ему заспанных медведей и тоскующих по воле орлов в тесных вольерах?       — Ну он же обожает животных, — парирует Юнин. — И вообще, это не просто поход, можно сделать интересную тематическую экскурсию, с кормлением животных. Ему это точно запомнится.       — Запомнится запахом, — бурчит Тэхён, морща нос. — И тем, что там будет адская жара, сорок градусов в тени, и сто детей, размазывающих по себе мороженое. Нет уж.       — Хорошо. Тогда, может, билет в парк аттракционов? На весь день?       — Пять лет, — напоминает Тэхён. — Ему даже на половину качелей нельзя без сопровождения взрослого, а на другую половину – и со взрослым нельзя.       — Так пойдём с ним. Мы же родители, в конце концов.       — А потом я буду полдня стоять в очереди на эти «американские горки» для дошкольников вместе с толпой уставших родителей, у которых на лбу написано «я героически жертвую своей субботой ради ребёнка»? Нет, спасибо, я это не оплачиваю.       Юнин не выдерживает, смеётся.       — Ты невыносим, — говорит она. — Тебе вообще хоть что-нибудь детское нравится?       — Мне нравится он, — Тэхён кивает в сторону Тэквона. — Остальное – побочный эффект.       — С тобой невозможно планировать детский праздник, — с лёгким отчаянием констатирует Юнин.       — Потому что я взрослый человек, — отвечает Тэхён. — И у меня совершенно здоровое, рациональное желание, чтобы в моём доме в выходной день не бегали орды незнакомых визжащих детей.       — Подожди, — хмурится Юнин. — А кто сказал, что праздник будет у тебя дома?       Тэхён морщит лоб.       — А где тогда?       — У меня, — спокойно констатирует Юнин. — Квартира просторная, дети смогут побегать. Он сможет позвать друзей из садика.       — Друзей из садика, — скептически повторяет Тэхён. — То есть, ты предлагаешь добровольно впустить в квартиру группу детей, вооружённых соком, пластилином и запасом абсолютно неконтролируемой энергии?       — Точно, — кивает Юнин, — это называется детство.       — Это называется стихийное бедствие с присвоением категории «чрезвычайная ситуация», — отвечает Тэхён. Юнин снова закатывает глаза, словно взывая к небесам о помощи.       — Тэхён, это его день рождения. У него должны быть друзья, воздушные шарики, торт, шум. Это нормально! Понимаешь? Нор-маль-но!       Тэхён смотрит на неё поверх тёмных стёкол очков.       — Знаешь, я как-то привык, что слово «нормально» и слово «хаос» не являются синонимами.       — Ты сейчас говоришь так, будто у тебя аллергия на детей как биологический вид.       — Я не против детей, — говорит Тэхён, пожимая плечами. — Я просто не хочу чужих детей у себя под ногами.       Юнин фыркает, подбирая новое оружие для этой словесной дуэли.       — А своих, выходит, можно?       — Свой один. С этим я справляюсь. Но если ты хочешь превратить мой выходной в фестиваль крика, то я, пожалуй, снимусь с участия.       Тэхён облокачивается на ствол дерева, в тени которого они стоят, скрещивает руки на груди и смотрит на Юнин поверх солнцезащитных очков. Ветер чуть колышет его рубашку, а на лице – то самое выражение, от которого у Юнин мгновенно закипает кровь.       — То есть, — говорит она, делая шаг ближе, — ты хочешь сказать, что не придёшь на день рождения своего сына, потому что там… будут дети?       — Я не говорил, что не приду, — тянет Тэхён, не меняя тона голоса. — Я просто сказал, что не вижу смысла устраивать балаган, когда можно обойтись без него.       — Балаган?! — восклицает Юнин, и её голос звенит, разрезая мирный воздух парка. — Тэхён, это праздник ребёнка, а не презентация твоего нового проекта для инвесторов! Там и должен быть балаган! Возня, лопнувшие шарики, липкие от сладостей пальцы, радостный визг – всё это часть детства! Та часть, которую ты, кажется, напрочь пропустил!       — Это часть кошмара, если ты смотришь на это глазами взрослого человека, — с прежней невозмутимостью парирует Тэхён.       — О, Будда, да что же это… — закатывает глаза Юнин. — Вот почему ты всегда такой… до мозга костей рациональный? Иногда у меня ощущение, что если бы ты мог, ты бы на все эмоции в жизни поставил фильтр «по уровню шума» и выставил его на ноль!       — Я просто не хочу, чтобы по твоей, по нашей, не важно, квартире бегали чужие дети, кричали, что у них упала конфета, — отрезает Тэхён, отводя взгляд в сторону, где играет их сын. — И чтобы я потом весь вечер выслушивал: «Тэхён, смотри, он сок пролил на диван».       — Ты… ты вообще слышишь себя? — возмущается Юнин, и её грудь высоко поднимается от гневного вздоха. Тэхён сжимает губы в тонкую белую полоску, снимает очки, и на миг в его тёмных, наконец-то открытых глазах проскальзывает настоящее, неприкрытое раздражение.       — Я слышу себя, Юнин. И именно поэтому пытаюсь донести до тебя, что можно отпраздновать спокойно – только втроём. Ну, окей, вчетвером. Красивый торт, задувание свечей, церемония вручения подарка. Без этого цирка.       — То есть ты хочешь, чтобы ребёнок отпраздновал свой первый день рождения с папой… в тишине, да? С дядей, со своими взрослыми родителями, без друзей. Отличный план!       — Это не тишина, это уют, — сквозь зубы поправляет Тэхён. — Я не понимаю, зачем звать в дом кучу детей, которых ты даже не знаешь.       — Потому что для него это важно! — повышает голос Юнин. — Он же общается с ними каждый день! Это его друзья, его детство, его жизнь! Он не сидит в офисе по двенадцать часов, как ты, он живёт по-настоящему!       — Я тоже живу по-настоящему, — холодно произносит Тэхён. — Просто по-другому. Моя реальность не становится менее настоящей от того, что в ней нет места хаосу.       — Да, по-другому, — резко повторяет Юнин. — Без праздников, без веселья, без этих неудобных детей. Только работа, порядок и тишина!       — Это называется стабильность, — сухо бросает Тэхён, снова надевая очки и убирая себя за тёмный барьер.       — Это называется скука! — не выдерживает Юнин. — Ты же даже не пытаешься понять, как он живёт! Тэквону не нужен твой идеальный, стерильный порядок, ему нужно твоё внимание, нужно, чтобы ты был рядом! Не просто приехал на два часа, поставил на стол дорогую коробку и уехал обратно в свой… в свой стерильный пентхаус!       — Не перегибай, — говорит Тэхён, — я не собирался уезжать обратно в свой пентхаус.       — А что ты собирался? Посидеть ровно час, улыбнуться для памятного фото и исчезнуть до следующего официального визита?       — Я просто не люблю шум, — говорит Тэхён уже громче. — Не люблю, когда дети визжат от восторга или от обиды, и когда обычный семейный праздник превращается в вакханалию. Разве это преступление? Иметь свои предпочтения?       — Нет, — машет головой Юнин, — преступление – это быть отцом и при этом не хотеть быть частью жизни своего ребёнка! — Эта фраза падает между ними как камень.       — Юнин, — Тэхён укоризненно качает головой, — не надо…       — Надо. Потому что я вижу, как он смотрит на тебя. Как ждёт. Как хочет, чтобы ты был не гостем, а частью его мира. И ты… ты даже не понимаешь, что он запомнит не стоимость подарка, не многоярусный торт, а то, что папа… папа не пришёл.       — Я просто предложил другой формат.       — Формат? — переспрашивает Юнин, горько усмехаясь. — Это тебе не деловая встреча, Тэхён, с повесткой и таймингом! Это день рождения твоего сына! Ты не презентацию нового продукта готовишь!       Тэхён делает шаг к ней, почти нависает, и с нажимом произносит:       — Не кричи на меня.       — А как ещё с тобой говорить? — бросает Юнин. — Когда до тебя ничего не доходит, кроме деловых аргументов и холодной логики?!       — Я просто не привык… к этому, — наконец произносит Тэхён. — К детям, к праздникам, к шуму.       — Так научись, — перебивает его Юнин. — Ты же отец. Не инвестор. Не управляющий. Отец.       Она отступает на шаг, руки дрожат, глаза блестят от злости и обиды. Тэхён не отвечает – только тяжело выдыхает. Он впервые выглядит не как уверенный, собранный мужчина, а просто как человек, который не знает, что делать. Секунда – и между ними снова тишина. Солнце клонится к горизонту, ветер шевелит листву. А они стоят в нескольких шагах друг от друга – два человека, которые вроде бы и говорят об одном и том же, но смотрят на этого ребёнка, на эту жизнь, с совершенно разных, непримиримых берегов.       Тэквон с оглушительным, радостным визгом подбегает к ним, весь перепачканный в пыли и траве, с сияющими глазами, в которых пляшет настоящий триумф. В его крепко сжатом кулачке – маленький, неровный камушек, похожий на кусочек гранита. Он с разбегу обнимает отца за ногу, утыкаясь носом в ткань его брюк, сжимает его бедро своими крошечными, но удивительно сильными руками и с торжествующей гордостью поднимает свою находку.       — Папа, смотри! Это сокровище! — заявляет он с той же серьёзной, деловой интонацией, с какой Тэхён обычно говорит о многомиллионных инвестициях. Тэхён смотрит вниз, принимает камень в ладонь. Камень – обыкновенный, чуть влажный от земли, с застрявшей в трещине травинкой. Но Тэквону почему-то не сразу его возвращает. Он разглядывает эту щербатую гальку, словно видит в ней отпечаток древней ракушки или крупицу золота.       — Настоящее сокровище, — кивает он. — Сам нашёл?       — Угу, — ещё более гордо отвечает мальчик, и тут же разворачивается к Юнин, выуживая из кармана шорт второй, точно такой же камушек – видимо, специально подобранный «подарок» попарно, чтобы никому не было обидно. — Мам, держи! Это тебе! — Он протягивает ей свой дар и, не дожидаясь реакции, с радостным криком, как вихрь, снова несётся к белой собачке. Юнин смотрит на тёплый, шершавый камень у себя в ладони, потом поднимает взгляд на Тэхёна. Их взгляды встречаются поверх головы убежавшего сына, и оба не могут сдержать улыбку – усталую, сбитую с толку, но по-настоящему тёплую.       Тэхён поворачивает камень в пальцах, глядя вдаль, туда, где Тэквон снова кружится по траве. Тишина между ними уже не такая напряжённая, как раньше – просто насыщенная воздухом, солнцем и чем-то невысказанным. Тэхён отводит взгляд, признавая: Юнин права. Он всегда был человеком, который привык побеждать. В спорах, в сделках, в жизни. Но сейчас перед ним не оппонент, а семья. И впервые за долгое время он понимает: уступить – не значит проиграть. Дальше он выдыхает, бросает взгляд на Юнин. Та всё ещё стоит в лёгкой тени, глядя на сына с каким-то странным спокойствием. Тэхён хмурится, решая что-то про себя, потом медленно подходит ближе.       — Знаешь, — произносит он, — пусть будут эти его друзья. — Юнин поднимает на него глаза, немного удивлённая. Тэхён пожимает плечами, словно делает вид, что не придаёт этому значения. — Шум, сок, динозавры на стенах. Всё это. Главное, чтобы он был счастлив.       Юнин смотрит на него, и улыбка появляется и у неё, растворяя остатки прежней обиды.       — Спасибо, — шепчет она. Тэхён качает головой.       — Это не «спасибо». Это… — он ищет нужное слово и находит его с лёгкой, самоироничной усмешкой, — логика. Новая. Семейная. Похоже, мне придётся её освоить.       Тэхён стоит позади, смотрит, как Юнин поправляет волосы, пока солнце ложится на её плечи мягким золотым светом. Через пару секунд он делает ещё шаг, без слов кладёт ладони ей на плечи, потом обнимает – аккуратно, со спины. Просто прижимает к своей груди. В этом жесте нет страсти, только тихое, глубокое облегчение, словно после всей этой словесной битвы ему необходимо физически ощутить, что связь между ними не разорвана, что всё снова в порядке. Юнин тихо выдыхает, и её тело на мгновение обмякает в его объятиях. Уголки её губ непроизвольно тянутся вверх. Тепло от его ладоней проходит по позвоночнику, и она на секунду прикрывает глаза, позволяя запаху его одеколона – лёгкому, с нотками сандала и чего-то прохладного, смыть остатки напряжения.       — Не злись на меня, — шепчет Тэхён, касаясь губами её виска. Юнин молчит, только улыбается. Потом оборачивает голову к нему через плечо.       — Не злюсь. Просто… иногда ты ужасно упрямый.       — Я знаю. И ты тоже. Вот почему мы вместе.       Юнин усмехается и вдруг, не отводя глаз, с ловкостью проворной белки снимает с его лица тёмные очки, водружая их себе на нос. Мир перед ней тут же окрашивается в мягкие, задымлённые тона.       — Вот, — говорит Тэхён, глядя, как она двумя пальцами поправляет массивную оправу, — теперь я точно не вижу, кто из нас двоих упрямее.       Юнин поворачивается к нему лицом, закидывает непослушную прядь волос за ухо и поджимает губы, кокетливо оценивая своё отражение в его глазах.       — Ну? — спрашивает она. — Мне идёт такая форма?       Тэхён внимательно смотрит на неё.       — Тебе идёт всё. Но эти… особенно. Подчёркивают твоё наглое обаяние.       Юнин делает шаг назад, поворачивается в профиль, позируя невидимому зеркалу.       — Это же, наверное, Ray-Ban? Или… Persol?       — Не угадала, — усмехается Тэхён. — Это Cartier.       Юнин мгновенно оборачивается и округляет глаза.       — Cartier?! — переспрашивает она. — Да ты шутишь.       — Нет, — спокойно качает головой Тэхён и ставит руки на талию. — Лимитированная коллекция. Ручная сборка, платиновая фурнитура, линзы с ультрафиолетовым и антибликовым покрытием.       — М-да, — тянет Юнин, глядя на себя в отражение телефона. — Я в таких даже к хлебу бы не подошла.       — Почему? — усмехается Тэхён. — Они же идеальны.       — Да потому что в них страшно дышать! — смеётся Юнин. — Сколько они стоят, стесняюсь спросить?       — Не стесняйся, — хмыкает Тэхён. — Около трёх тысяч.       — Трёх тысяч?! — Юнин чуть не скидывает очки с носа, инстинктивно хватая их за дужку. — Долларов?       — Конечно, не вон. Они у меня самые дешёвые из тех, что я ношу.       — Самые дешёвые? — повторяет Юнин и, прищуриваясь, снимает очки. — Тогда я боюсь спросить, сколько стоят твои самые дорогие, — смеётся. — Сколько у тебя их вообще?       — Штук пятнадцать, — говорит Тэхён, машинально поправляя манжет рубашки. — Разные есть: Tom Ford, Persol, Dita, Oliver Peoples. Иногда просто беру, когда вижу что-то интересное.       — Ты коллекционируешь очки? — удивляется Юнин.       — Можно и так сказать, — усмехается Тэхён. — У каждого свои слабости. У кого-то редкие книги, у кого-то – винтажные автомобили. А у меня – солнцезащитные очки.       — Ну да. У кого-то слабость – мороженое, у кого-то – солнечные очки за три тысячи.       — Ну, это вопрос приоритетов, — отвечает Тэхён с тем самым выражением лица, от которого Юнин хочется то смеяться, то закатывать глаза. И вдруг он наклоняется к её лицу. — А ты? Где твои?       Юнин рыщет в сумке, достаёт свои – простые, с тонкой прозрачной оправой, выглядящие особенно скромно на фоне его Cartier.       — Вот. Мой скромный вклад в оптику.       Тэхён принимает их, осматривает.       — И где ты их покупала?       — В торговом центре, — отвечает Юнин. — Там была скидка. Двадцать семь тысяч вон, кажется.       Тэхён выразительно приподнимает бровь.       — Это даже не цена за чехол в нормальном бутике.       — Ну, меня устраивает, — говорит Юнин, забирая свои очки обратно. — Главная функция выполнена – глаза не щурятся на солнце.       — Мм, — насмешливо протягивает Тэхён. — Дело, может, и не в брендах, тут я с тобой согласен, но… это ж не значит, что ты не хотела бы себе что-то посерьёзнее. Более статусное.       — Хотела бы, конечно, — передёргивает плечами Юнин и возвращает ему его очки. — Но это ж не первоочередная нужда. Есть вещи поважнее.       — Всё, что делает тебя красивее, – это первоочередная нужда, — говорит Тэхён. — Неужели ты не хотела бы себе что-то получше? Dior, может быть? Их формы тебе бы подошли.       — Ну… — Юнин делает вид, что думает. — Dior мне и правда нравится, да. И Prada – у них бывают интересные модели.       Тэхён тут же подхватывает:       — Отлично. Поехали – купим тебе Dior. Или Prada. Или и то, и другое.       — Оппа-а… — устало тянет Юнин.       — Что? — расплывается в улыбке Тэхён, которая появляется всегда, когда он собирается настоять на своём. — У тебя есть вкус – у меня есть возможность. Всё просто, как дважды два.       — Всё просто, — повторяет Юнин, глядя на него снизу вверх, — ровно до того момента, пока ты не переступаешь порог бутика Dior. Там всё сразу становится… очень сложно.       Тэхён тихо смеётся и обнимает её за плечи.       — Тогда сделаем всё ещё проще: зайдём вдвоём. Я выберу, ты примеришь.       — И ты опять будешь стоять, хмуриться и говорить, что мне идёт всё, лишь бы я побыстрее определилась.       — Конечно. Потому что тебе действительно идёт всё, чтобы ты ни примерила. И мне всё равно, сколько это будет стоить. Лишь бы улыбка на твоём лице была такой же, как сейчас. — Юнин закатывает глаза, но не может скрыть улыбки. Солнце пробивается сквозь листву, луч падает им на плечи. И в этом моменте – уже нет ни спора, ни логики, ни брендов. Есть просто они.       — Тэквон! — зовёт ребёнка Юнин, прикрывая ладонью рот, потому что малыш уже минут сорок носится с собакой, визжит, катает палку, кидает мяч, а они с Тэхёном всё это время так и стоят под деревом, словно загипнотизированные этим зрелищем простого детского счастья. — Сыночек, давай, пора идти дальше! Иди сюда!       — Сейчас! — раздаётся из-под холма, и через секунду Тэквон уже несётся к ним, красный от солнца, с растрёпанными волосами и счастливой улыбкой во всё лицо. Он вцепляется в их руки, одной – в руку Юнин, другой – в руку Тэхёна, и с какой-то природной уверенностью тянет их по тропинке вперёд. — Пошли, мама, папа! — приказывает Тэквон. Юнин усмехается, кивает.       — Идём, командир. — Они идут по дорожке – узкой, посыпанной мелкой галькой. Справа по-прежнему шумит ветер, щекочет листья, а впереди переливается вода. Минут через пять такой комфортной тишины, нарушаемой лишь щебетом птиц, Юнин поворачивается к Тэхёну. — Кстати… Нам же нужно будет решить, с кем он останется, когда мы уедем.       Тэхён слегка косится на неё из-под очков, не задавая вопроса, просто ждёт продолжения.       — Я думаю, — продолжает Юнин, глядя вперёд, — что лучше всего, если он побудет с Чимином. Ему с ним спокойно, они ладят, и… в общем, я просто предупрежу его сегодня вечером.       Тэхён шумно выдыхает, сразу возвращаясь мысленно к их утренней стычке с Паком-младшим.       — Отлично, — сухо произносит он. — Только, может, ты с ним поговоришь? Без моего участия.       — Естественно, — кивает Юнин, чувствуя, как Тэхён напрягся. — Не переживай, я всё решу.       Тэхён ничего не отвечает, просто слегка улыбается. А Тэквон, который секунду назад услышал слово «уедем», тут же поднимает голову.       — А вы куда поедете? — спрашивает он, задирая подбородок, чтобы лучше видеть их лица. — Можно мне с вами?       Юнин улыбается, не отпуская его ладошки.       — Мы с папой поедем по работе, малыш. Всего на три дня. В Китай.       — А я хочу с вами! — Тэквон сразу надувает губы. — Я тоже хочу в Китай! Я там никогда не был!       — Сынок, это деловая поездка, — вмешивается Тэхён. Его голос звучит иначе – не командный, не рассудительный, а просто человеческий. — Там будет очень скучно. Много взрослых, встреч, серьёзных разговоров.       — Я не буду мешать! — бормочет мальчик. — Я буду тихий-тихий. Обещаю. Правда-правда.       — О, знаю я твои «тихий-тихий», — смеётся Юнин, проводя свободной рукой по его взъерошенной голове. — Через пять минут в конференц-зале ты начнёшь кидаться в папу свёрнутыми салфетками и требовать мороженое посреди переговоров.       — Нет! — хмурит брови Тэквон. — Я серьёзный!       — Ты серьёзный? — усмехается Тэхён, смотря на сына сверху.       — Ага! — энергично кивает Тэквон. — У меня даже рубашка есть! Белая! Как у тебя!       — Вот как? Настоящая деловая рубашка? — подыгрывает ему Тэхён. — Тогда ты точно будешь у нас главным по мороженому, когда мы вернёмся. Справка о вкусовых качествах и отчёт по расходу сиропа – всё на тебе.       — А можно, когда вы вернётесь, мы пойдём в тот парк? — быстро переключается Тэквон. — Где я катался на машинке, помнишь?       — Помню, — отвечает Юнин. — Обязательно сходим.       — И на батут! — добавляет ребёнок, подпрыгивая на ходу.       — И на батут, — подтверждает Тэхён. — Только сначала – три дня. Ты побудешь с Чимином, ладно?       — Ла-адно, — протяжно вздыхает Тэквон, смиряясь с неизбежным. — Но только если он разрешит мне мороженое на ужин. Много-много!       — А вот это с ним договаривайся сам, — говорит Юнин и смеётся. Они идут дальше – не спеша, под убаюкивающий шелест травы и ласковый ветер. Тэквон всё ещё крепко держит их за руки – его маленькие ладошки, тёплые и липкие, образуют живой мостик между двумя взрослыми. Юнин чувствует, как Тэхён иногда украдкой посматривает на мальчика сбоку, и в его взгляде читается нечто большее, чем просто наблюдение – будто он до сих пор не может до конца поверить, что этот шумный, жизнерадостный мальчишка – его сын – настоящий, живой, идущий рядом. И в какой-то момент, когда тень от деревьев становится длиннее, Тэхён всё-таки подаёт голос:       — Три дня – быстро пролетят.       — Знаю, — отвечает Юнин, глядя вперёд. — Но всё равно тяжело оставлять.       — Мне тоже, — говорит Тэхён. — Больше, чем я думал.       В другом конце парка, там, где дорожка петляет вдоль заросшего кустами склона и воздух пахнет лавандой от клумбы, жизнь течёт своим чередом. Параллельно, почти в ту же минуту, когда Юнин и Тэхён идут, держась за руки с Тэквоном, в эту же самую аллею, словно по злой иронии судьбы, сворачивают две другие фигуры – Юнджи и Сонкён. Солнце слепит бликами на их дизайнерских очках, ветер игриво треплет полы их лёгких летних платьев. Юнджи идёт немного впереди, в руках стакан холодного американо, и привычно что-то набирает на телефоне. Сонкён же болтает без умолку – её голос то взлетает вверх, то падает вниз, как будто она рассказывает целый сериал из собственной жизни:       — …Я тебе клянусь, он мне написал в три ночи, — возмущённо говорит Сонкён, отмахиваясь рукой. — В три! Это что, по-твоему, нормальное время для лирических признаний в вечном?       — Может, для него – да, — отвечает Юнджи, не отрывая взгляда от экрана. — Он же у тебя диджей.       — Ну диджей-то диджей, но у меня утро! Мне в девять на встречу! — Сонкён театрально закатывает глаза и отпивает из бумажного стакана, оставляя на нём след от помады.       — Ты просто опять вляпалась в эмоциональную бурю, — усмехается Юнджи, наконец убирая телефон в карман. — У тебя это талант – находить самых неудобных мужчин.       — У меня талант находить приключения, — с гордостью отвечает Сонкён. — А ты, кстати, как? Всё работа, работа и никаких мужчин?       — Я просто устала от людей, которые сначала говорят красивые слова, а потом их же и забывают.       — Это ты сейчас вообще про кого? — с прищуром спрашивает подругу Сонкён. Но Юнджи не отвечает. Только отворачивается, рассматривая деревья, хотя взгляд уходит куда-то дальше – туда, где, в другой части аллеи, издалека уже мелькают знакомые силуэты. Сонкён болтает дальше, не замечая перемены в лице подруги. — Я, между прочим, на прошлой неделе познакомилась с парнем из агентства. Высокий, волосы длинные, пахнет дорого. Но, Юнджи, у него кот! Представляешь?       — Кошмар, — машинально отвечает ей Юнджи, не слушая. Они продолжают идти, и пространство между двумя тропинками постепенно сужается – одна ветвь парковой дорожки плавно изгибается, выводя их почти лицом к лицу с теми, кто идёт навстречу. Тэхён, Юнин и Тэквон – с одной стороны. Юнджи и Сонкён – с другой.       Расстояние ещё приличное, метров двадцать, и никто никого не замечает. Но солнце одно и то же для всех. Один и тот же ветер гонит по дорожке пух с тополей и сухие лепестки вишни. И кажется, будто сам парк, сам огромный Сеул, лениво выдыхая полуденную июньскую истому, решает свести эти две параллельные линии в одной точке.       — Я, между прочим, всё делаю, как она сказала, — говорит Юнджи, крутя в руках пластиковую крышку от стакана. — Каждый день медитация, веду дневник мыслей, не захожу в соцсети после девяти, не проверяю телефон, если вдруг… ну, если тянет посмотреть кое-чьи обновления. — Сонкён закатывает глаза.       — Да сколько можно, Юнджи? Ты уже сколько к ней ходишь? Полгода? Год? У тебя не психолог, а абонемент в фитнес-клуб по подписке, который ты не можешь не продлевать!       — Девять месяцев, — спокойно отвечает Юнджи. — И да, я хожу. Потому что иначе всё возвращается. Стоит мне остаться одной на вечер – и всё, я снова прокручиваю всё это. И да, мне противно, но пока я не закончу, я не смогу нормально жить.       — Ты не сможешь нормально жить, пока не перестанешь копаться в прошлом, как в помойном ведре! — зло отрезает Сонкён. — Забудь ты уже этого Тэхёна, сколько можно!       Юнджи резко останавливается. Она смотрит куда-то вдаль, на залитую солнцем аллею, по которой гуляют счастливые семьи с кричащими детьми.       — Думаешь, я не хочу? — говорит она. — Хочу. Каждый день. Просто… знаешь, это словно внутри тебя заноза, нет, камень, который тебе не принадлежит, но вынуть его можешь только ты сама. И он царапает изнутри. Вот и буду ходить, пока не вытяну. — Сонкён вздыхает, смягчаясь.       — Ты драматизируешь. Заноза, камень… Это просто парень, Джи. Один из многих.       — Нет, — отвечает Юнджи, едва заметно качая головой. — Не просто парень.       И как только она это произносит – как будто само время, издеваясь, решает подкинуть сцену для проверки. Поворот тропинки. Две линии сходятся в одной точке. Сначала – ребёнок, который тянет за руки родителей. Потом – мужчина в белой рубашке, держащий пиджак на плече. Рядом с ним – девушка с собранными волосами, в светлом платье. Юнджи поднимает глаза – и в одно мгновение теряет дар речи. Тэхён. Тот останавливается. Резко, словно натолкнулся на стену. Юнин тоже тормозит. Тэквон, ничего не понимая, смотрит то на папу, то на маму, то на двух женщин, стоящих напротив. Секунда, и дети на качелях, шум листвы, шаги прохожих – всё глохнет. Юнджи стоит напротив Тэхёна, не в силах отвести глаз. Мир сужается до четырёх фигур на тропинке. И вдруг – вся эта ситуация выглядит до абсурда неправдоподобно: один парк, одно время, одно место. И встреча, которой не должно было случиться.       Всё происходит почти без звука. Как будто кто-то выключил фоновую музыку мира, оставив только гул крови в висках. Юнин чувствует, как в груди что-то туго сжимается. Видеть Юнджи – это уже неприятно. Видеть её вот так, под солнечными лучами, с этой непоколебимой осанкой и холодным взглядом – почти физическая боль. Плечи Тэхёна рядом едва заметно напрягаются. А Юнджи… Юнджи стоит с тем самым замороженным выражением лица, когда человек вроде бы улыбается, но в глазах – полное оцепенение. Её взгляд скользит вниз – на маленькие детские ручки, крепко сжатые между взрослыми руками. На мальчика, который с любопытством смотрит на неё и Сонкён. Потом – медленно, неотвратимо обратно на Тэхёна. И уже потом – на Юнин.       Взгляд Юнджи режет, как лезвие. Юнин ощущает, как внутри всё холодеет, хотя на солнце припекает кожу. Она знает, что Юнджи знала про ребёнка. Знала, и всё равно притворилась перед Тэхёном, что нет. И теперь стоит здесь, буквально перед ними, в том самом парке, где месяц назад так беззастенчиво угрожала разрушить его жизнь, его компанию, его карьеру. И всё ради чего? Ради этого момента? Ради этой ядовитой, бессмысленной точки пересечения?       — Ну, — первым нарушает молчание Тэхён, выдыхая почти с нервным, сдавленным смешком, — вот уж встреча, которой я точно не ожидал.       — Похоже, мы с тобой постоянно пересекаемся в самых странных местах, — с натянутой улыбкой отвечает Юнджи. Сонкён стоит рядом, чувствуя себя абсолютно лишней и неловко переводя взгляд с одного грозового лица на другое. Она понимает, что попала в эпицентр чужой драмы уровня «финал сезона», но не имеет ни малейшего представления, как отсюда выйти живой. Пауза. Плотная, липкая, почти звенящая. Тэквон в этот момент поднимает глаза на Юнджи, и, как любой ребёнок, не отягощённый социальными условностями, прямо спрашивает:       — Пап, а кто это?       И именно в этот момент воздух между ними окончательно рвётся. Тэхён кашляет, как будто пытается выиграть секунду. Юнджи чуть дёргается, а Юнин внутренне вздрагивает, чувствуя, как её ладонь инстинктивно сжимает маленькие пальчики сына.       — Это… — начинает Тэхён. — Просто знакомая.       — Да. Просто, — произносит Юнджи, не отрывая взгляда от их сцепленных рук. И эти слова звучат не как констатация факта, а как тонкий, отточенный и ядовитый укол под кожу.       Тэхён же просто стоит, всё ещё в лёгком шоке от абсурдности происходящего. Он видит Юнджи – женщину, которая когда-то была частью его жизни, и Юнин – женщину, которая осталась и останется в его жизни, несмотря ни на что. А между ними, буквально и фигурально, – ребёнок, сжимающий обе их руки и не понимающий, почему взрослые вдруг перестали улыбаться и говорить нормально.       — Какая встреча, правда, — наконец говорит Юнджи, смотря на Юнин. — Не думала, что тебя можно увидеть где-то, кроме дома.       — А я думала, ты до сих пор летаешь бизнес-классом в чужие города, чтобы лечить своё эго шопингом, — с вежливейшей улыбкой парирует Юнин.       — Иногда полезно тратить деньги на себя, — ухмыляется Юнджи, глядя на её платье. — Особенно если можешь себе позволить.       — А иногда полезно не путать роскошь с самооценкой, — отрезает Юнин. Между ними как будто пробегает электричество. Сонкён нервно откашливается и делает шаг в сторону, будто давая им пространство для боя. Тэхён закрывает глаза и устало сжимает переносицу большим и указательным пальцами.       — Так, может, мы… не будем устраивать словесные фехтования в парке?       — О, я ничего не устраиваю, — с показной сладковатой мягкостью говорит Юнджи. — Просто удивительно видеть, что у некоторых всё-таки получилось… устроить личную жизнь.       Юнин усмехается, не сводя с неё взгляда.       — Да, знаешь, получилось. Без посторонней помощи.       Пауза. Воздух звенит. И вдруг Юнджи снова обращает внимание на Тэквона. Её взгляд задерживается на нём, и в нём что-то меняется – не то притворное любопытство, не то холодный, аналитический интерес. Она плавно наклоняется, опускаясь на корточки перед мальчиком.       — А это, я так понимаю, твой сын? — говорит она, и её голос становится неестественно сладким. — Какой славный мальчик. Как тебя зовут?       Тэквон хмурится, мнётся.       — Тэквон, — неохотно отвечает ребёнок.       — Прелестное имя, — говорит Юнджи, наклоняя голову вбок и растягивая губы в широкой, безжизненной улыбке. — Ты так похож на отца. Очень-очень красивый мальчик.       Тэквон морщит нос и делает шаг назад. Его лицо выражает неприкрытое отторжение.       — Ты мне не нравишься, — прямо говорит он и тут же прячется за ногу Тэхёна, прижимаясь щекой к его бедру. На лице Юнджи – короткая, почти незаметная судорога. Она медленно поднимается на ноги, делая вид, что эти детские слова её ни капли не задели.       — Дети всегда чувствуют искренность, — спокойно, с лёгкой улыбкой комментирует Юнин. — У них на этот счёт безошибочный инстинкт.       — Ну всё, хватит. Я серьёзно, — говорит Тэхён, гладя левой рукой малыша по макушке головы.       — Конечно. — Юнджи поднимает обе руки в жесте показной капитуляции. — Я ведь всего лишь знакомая, верно?       Юнин делает шаг ближе к Тэхёну и берёт его под локоть.       — Верно. Очень далёкая знакомая, — отвечает она вместо Тэхёна. Юнджи улыбается – на губах играет холодная, отточенная улыбка, а в глазах мелькает что-то откровенно злорадное, торжествующее. Она поворачивает голову к Тэхёну, и с фальшивым, подобранным удивлением в голосе спрашивает:       — Кстати, Тэ, ты же рассказал Юнин, да?       Тэхён слегка прищуривается.       — О чём?       — Ну как же, — Юнджи делает вид, что с трудом вспоминает, прикладывая палец к подбородку, — о том вечере. Когда мы встретились. Когда ты только узнал про ребёнка.       Воздух встаёт колом. Юнин медленно поворачивает к ней голову.       — О чём ты вообще?       — Просто вспоминаю, — пожимает плечами Юнджи. — Мы ведь виделись с Тэхёном. Не так давно. Он тогда был… очень растерян. Потерян, можно сказать. Ну, я подумала, что кто-то должен его поддержать. Выслушать.       — Поддержать? — с коротким, неверящим смешком повторяет Юнин. — Ты?       — Конечно, — Юнджи делает решительный шаг ближе. — Мы поговорили… по-дружески. Сидели, вспоминали. Разве не так, Тэхён? Хотя, кажется, в какой-то момент разговор стал слишком откровенным. Я ведь даже пошутила тогда, что старые привычки возвращаются быстрее, чем здравый смысл. Помнишь?       Тэхён сжимает челюсть так, что на скулах проступают белые пятна.       — Юнджи. Хватит.       — Что? Я просто вспоминаю, — вкрадчиво, ядовито тянет Юнджи. — Забавно, правда? Мужчина, который ищет утешения, и женщина, которая умеет утешать.       Юнин сглатывает, глаза расширяются – не от ревности, а от шока, от того, как низко Юнджи решила ударить. Тогда она переводит взгляд на Тэхёна.       — Это правда? Вы… виделись?       — Да. Виделись, — твёрдо, без колебаний произносит Тэхён. — Но не так, как она пытается выставить. Между нами ничего не было.       — Пытается? — хмыкает Юнджи. — Или просто напоминает?       — Всё, — резко обрывает её Тэхён. — Хватит. Хочешь играть – ищи другую площадку, — и решительно берёт Юнин за руку. — Мы уходим.       Юнджи делает последний выпад, словно стреляет им в спину отточенной отравленной стрелой:       — Беги, Ким Тэхён. Это у тебя неплохо получается.       Тэхён на мгновение останавливается, его спина напрягается, но он не оборачивается. Лишь крепче сжимает ладонь Юнин и ведёт её прочь. Тэквон, который всё это время стоял рядом, тихо цепляется за руку матери и пытается поспеть вслед за ними. Они уходят по аллее – медленно, молча, с пульсом, бьющимся где-то в горле. А позади остаётся Юнджи – с идеально ровной спиной, горькой, кривой усмешкой и взглядом, полным холодного, щемящего удовлетворения от произведённого разрушения.       Она смотрит им вслед, пока фигуры отца, матери и ребёнка убывают по дорожке – сначала как три силуэта, потом как один, уводящий за собой солнце. Тэквон, всё так же крепко сжимающий руку матери, напоследок оборачивается и бросает на Юнджи короткий, недоверчивый и немного испуганный взгляд через плечо. Та ловит его. Взгляд ребёнка, как искра, попадает куда-то глубоко, и в голове рассыпается серия образов – не слова, а кадры: детская комната, пустой торт, чья-то тень у колыбели, шёпоты по углам. Эти образы не выстраиваются в прямую мысль, они лишь подскакивают, складываются, как пазл, и вдруг в ней начинает складываться не план, а сценарий – хитрый, расчётливый: где-то чуть смещённый фокус, где-то нужный акцент.       Сонкён, всё ещё не пришедшая в себя от шока, замечает, как меняется выражение лица Юнджи. У неё есть достаточный опыт, чтобы распознавать такие перемены – это не просто раздражение или досада. Это взгляд шахматиста, который уже увидел несколько ходов вперёд и знает, в какие клетки поставить свои фигуры, чтобы соперник даже не заметил, как потерял короля.       — Ты сейчас делаешь то самое лицо… То самое, когда уже не думаешь, а плетёшь паутину.       Юнджи улыбается. Губами, которые почти не шевелятся. Её улыбка – не приветствие, а подпись под договором с самой собой. Она не проговаривает намёков вслух; зачем? Её планы питаются не громкими словами, а тихими жестами и правильными паузами.       — Да, придумала одно. Не для того, чтобы его вернуть. А чтобы им обоим было больно. Чтобы они больше не могли смотреть друг на друга и думать, что всё можно поправить парой поцелуев. Хочешь – помогай.       Сонкён сужает глаза – ей нравится роль соавтора в подобных спектаклях. Юнджи ловит её одобряющую, алчную улыбку, и тогда в её голове проскакивает холодный, чёткий расчёт – но она не артикулирует его в словах. Вместо этого набрасывает видимость простого желания посеять семя сомнений, аккуратно подсовывая под ноги чужую неуверенность. Это будет не одна резкая фраза – это будет ряд мелких ударов, которые сложатся в трещину: полушёпот, нужная информация в нужный момент, вопрос, когда нужно, взгляд, который говорит больше, чем текст. Она ещё раз смотрит на Тэквона; ребёнок ничего не понимает, но его маленькое «мне не нравится» и последующее прятание за колено отца западает Юнджи в память – не как тема для жалости, а как инструмент. Не сегодня – нет, не сейчас словами это озвучивать – но образ ребёнка как лавинообразный мотив может стать удобной, почти невинной подсказкой для тех, кому она хочет причинить боль. И мысль эта, разумеется, распухает, терпеливо ожидая своего часа.       — Хорошо, — бросает Сонкён, складывая руки на груди. — Так и надо: не вернуть, а разрушить красиво, чтобы потом было не собрать. Ты в ударе.       — Не ради реванша, — ровно произносит Юнджи, — ради того, чтобы им обоим стало ясно: нельзя безнаказанно переступать через одни жизни, чтобы построить другие. Нельзя всё сводить к безнаказанности и уходить, как будто ничего не было.       Они разворачиваются и шагают дальше по своей тропинке. Юнджи идёт чуть быстрее, словно уже мысленно расставляет маркеры: кто, где, когда; какие слова подойдут для чьих ушей; какой жест вызовет нужную реакцию. Снаружи – спокойный шаг двух подруг по парку. Внутри – тишина, в которой растёт намерение. Сонкён ещё раз оглядывается через плечо, видит, как их тени на дорожке медленно растворяются, и шепчет самой себе: «Всё будет красиво». Юнджи кивает, но молчит – потому что настоящее действие начинается не с крика, а с тихого шага, который ещё никто не услышал.