Солёное солнце Магадана

Золотистого меда струя из бутылки текла Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела: — Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла, Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела. Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни Сторожа и собаки, — идешь, никого не заметишь. Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни. Далеко в шалаше голоса — не поймешь, не ответишь. Осип Мандельштам. 1917

* Далеко-далеко в городе, которого как будто больше нет, в сонной дрёме ворочается детство Светы. «Прозрачная весна над черною Невой сломалась, воск бессмертья тает...», шуршат страницы нот, нагромождение конспектов по медицине посапывает, альбомы-опросники хранят в себе шум школьных коридоров, как раковины – море. И, вколачивая подтаявший снег в хлюпающую грязь, вспоминаются Свете эти тетради с чернильными рисунками на полях и вопросы из них. Любимый цвет, любимая книга, любимый цветок, любимое число. И как твёрдо тогда знала девочка, что любимый цвет – жёлтый, любимый цветок – тюльпан, любимая книга «Маленький лорд Фаунтлерой», а любимое число – семь. О нелюбимом числе там не спрашивалось, но теперь она бы могла с лёгкостью ответить на этот вопрос, если бы кто-то спросил. Пятнадцать. И один. Целых два нелюбимых числа. Числа, когда вольноотпущенники или временно расконвоированные, как горько шутили многие из бывших зэка, твёрдо уверенные в грядущем повторном аресте, были вынуждены получать печать на свой документ. Казалось бы, что такого в выстаивании очереди, в которой лишь подтверждалась условная свобода. Что это такое в сравнении с морозным адом мелиорации или лесоповала, с вонью обмороженных рук и ног, а главное – это далеко от фантасмагорического видения урок, хоронивших дошедших заключённых. Хоронивших кусками. Репродукцию картины Верещагина «Апофеоз войны» Света увидит в каком-то художественном альбоме ещё нескоро, ещё много лет спустя и совсем на другом краю Родины, но и много лет спустя от всплывших воспоминаний будет рыдать, как никогда не плакала в лагере. Так что… казалось бы, что такого в обязанности явиться пред светлые, хотя обычно мутные от частой выпивки, очи ВОХРовца и получить заветную печать. Но Света чувствовала в эти дни, что щупальца системы всё ещё плотно держат её, не отпускают. Но вот и вожделенный коридор, выкрашенная блевотной персиковой краской металлическая дверь с окошком растопырила пасть впереди. Света стала в хвост очереди и попыталась впасть в некий анабиоз, который позволяет автоматически продвигаться вперёд, но делает происходящее похожим на сон. - Света, Светочка, - окликнул сзади звонкий голос. - Ляля, милая, - девушка обернулась и всплеснула восклицала руками. – Ходили слухи, что тебя оставили в лагере до особого распоряжения. – Эти страшные слова приходилось услышать большей половине узников, когда подошла к концу их десятка. До особого распоряжения. До прорастания милосердия в сердцах тюремщиков. До конца света. Этих слов особенно боялись, потому что предсказать появление такой надписи на личном деле было невозможно. Порой люди с более лёгкими статьями оставались сидеть, а троцкисты-террористы выходили. В Светином бараке пытались гадать по национальности, по типу выполняемой работы в лагере, но и это не могло объяснить адову логику стоящих выше. – Ляля, ах как же я рада, как я рада! И до чего же ты хороша! – удивлённо и радостно восклицала Света. Было отчего удивляться. Недавно вышедшая из лагеря девушка была и впрямь хороша. Вместо телогрейки, в которой первое время щеголяли бывшие зэка, на девушке были пальто, тёмные волосы были завиты, и – что это? – на лице явно были видны следы пудры. Ни дать ни взять столичная модница, выбравшаяся на прогулку. И самое главное, самое главное – осанка балерины, высоко понятая голова, уверенная плавность жестов. - А что, хороша? – засмеялась Ляля. – Сама знаю, что хороша. И очень даже хороша. Что же… встречать свободу нужно именно вот так. Во всей красе. - А как же? Откуда?.. – замялась Света, сообразив, что вопрос не слишком приличный. – Где ты сейчас устроилась? Как давно вышла? - Барышни, барышни, двигайтесь, ишь расчирикались. Вам тут что, фойе театра? – скрипучий голос старичка сзади перебил разговор. - Барышни двигаются, двигаются, просим прощения, - улыбнулась Ляля. – вышла месяц как. Устроилась в 31-м квартале. Вот пока и все новости. А ты Светочка? Ты где, как? - А я живу с Шурочкой. В Старом сангородке, работаю в больнице, что большое диво. Не думала, что туда возьмут зечку, но меня очень рекомендовали, так что вот и повезло. Ах, Ляля, а Шура ведь замуж выходит, представь себе. Так что я скоро буду куковать одна, ну да ничего. Комната хорошая, большая, в ближайших ко мне комнатах блатных нет. Жить можно. В нескольких комнатах даже дети есть, бегают по коридору, хохочут. Сердце радуется, когда смотришь на такое буйство жизни. - Документы, – внезапно раздался гулкий голос из оконного отверстия, и мокрая печать шлёпнулась на страницу. – Следующий. Света с Лялей вывалилась на улицу и с наслаждением вдохнула холодный весенний воздух. Вот оно ликование свободы. - Светочка, я сейчас спешу. Давай встретимся вечером. Я вот билеты на вечерний сеанс взяла. Сможешь? А после и поговорим. – И заручившись согласием балерина зашагала, гордо вскинув голову. Так, как ходят новые хозяева жизни, а не бывшие зэка, а Света ещё долго смотрела ей вослед, пока та не скрылась за поворотом. ** Вторая центральная улица самая роскошная в городе и называется, понятное дело, улицей Сталина. Кирпичные пятиэтажные дома, новый дом культуры, который выглядит как настоящий театр. Дома эти ещё в 39-м строил этап Шурочки, ослабевшие от голода и долгой тряски в душегубке женщины носили по шатким стропилам кирпичи. Там-то будущая подруга Светы и упала с высоты второго этажа, не удержав равновесие, но все повреждения ограничились сломанной ногой, которая на удивление быстро зажила. В больнице девушки и познакомились. Надо сказать, что Шуре и повезло. Только за те недолгие два месяца, что их этап провёл в Магадане, Света успела освидетельствовать одиннадцать смертей на стройке. Однако ни о чём подобном девушка не думала. Майское солнце красовалось в небе, с крыш капало, ботинки вязли в грязи, смешанной со снегом, - значит, скоро лето. Прохладное, но красивое, пронзительно красивое магаданское лето. Нужный дом возвышался над проспектом всей своей пятиэтажной кирпичной громадиной и самодовольно сиял. Как быстро испарились воспоминания о ленинградских дворцах, что даже самый обычный, без лепнины и украшений дом, выглядит роскошным особняком. Хотя он по сути и есть дворец, и живут в таких домах исключительно хозяева жизни. Широкие, чисто вымытые лестничные пролёты – первый, второй, третий этаж, сияющий дерматин двери и дребезжащий дверной звонок. - А-а-ах, Светочка-а-а, входи, входи, - томным голосом протягивает стройная дама средних лет с пергидрольными кудряшками и страдающим лицом. – Знаешь, весь день что-то сердце замирает, а потом снова колотится. Я не представляю, как женщине с моим здоровьем, пережившей такие трудности, можно жить в таких условиях. По мнению Светы, Галина Александровна просто очень любила болеть. Все медицинские манипуляции вызывали у неё какое-то восхищение, так что к своему организму она прислушивалась тщательнее, чем автомобилист к звуку мотора, и обожала находить там какие-то неполадки. К почтенной даме, жене полковника, Света приходила на дом уже шестой раз, чтобы проколоть ей курс каких-то особы витаминов, доставленных прямо из Москвы. Галина Александровна хвалила Свету за лёгкую руку, изливала на неё какие-то жалобы и сентиментальные рассказы - и платила. Почти все заработанные деньги Света складывала на сберкнижку и раз в несколько месяцев пересылала своей мамуле, которая уверяла, что ни в чём не нуждается, но Света не особо верила в это. Наконец-то спустя столько лет она может хоть немного позаботиться о маме. После всех медицинских манипуляций Галина Александровна привычно стала охать и предложила чаю. Шурочка неизменно фыркала на рассказы Светы о чаепитиях с барыней и цитировала грибоедовское «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», однако Света никогда не отказывалась от задушевных разговоров, подозревая, что ей платят не столько за лёгкую руку, сколько за открытые уши. Впрочем, присутствовать при разговоре особенно не требовалось, достаточно было кивать, ойкать и дакать в нужных местах. - А ещё заплатили огромные деньги за это пианино, чтобы мальчик как-то развивался в этой глуши. И пианино стоит посреди гостиной, как памятник на площади. А толку. Толку? Нашли одну учительницу, а она таким скрипучим голосом выпевает эти гаммы при занятиях, что у меня мигрень разыгрывается. А вы знаете, Светочка, какие у меня страшные мигрени, как я мучаюсь постоянно. Ещё одна приходила, ну, просто хамка какая-то. Говорит, что комсомолка, а повадки как у блатной какой-то. И чему мальчик от неё нахватается? Светочка, ты сама случайно не играешь? - Что? – Света очнулась от полудрёмы, вызванной монотонным бубнежом Галины Андреевны. - Говорю, что ты же девочка образованная. Не играешь случайно на пианино? - Я… играла. – Перед глазами Светы встала одиночная камера и пальцы, бегающие по койке, в попытке повторить знакомую с детства гамму, и ляг\зг окошка, и окрик ВОХРовца: «Вам тут чего - оздоровительный санатория? Сидеть ровно. К койке в дневное время не прикасаться». И зимний лесоповал, на который за какую-то провинность выслали медсестру, и Шурочка, оттирающая отмороженным снегом пальцы: «Эх ты, а ещё медсестра. Пальцы-то на работе беречь надо, ты нам ещё мазурку сыграешь». - О, ну, вот я как чувствовала, как чувствовала. Образованного человека ведь видно даже в таких условиях. Светочка, дорогая, возьмись за обучение Алёшки. Он всё уже позабыл, что прошёл в первом классе, абсолютно всё. - Галина Андреевна. Я очень долго, десять, нет. Одиннадцать лет не играла. Я… никак не смогу. - Ах, Светочка, не выдумывайте. Если человек что-то умел, то он не забывает, тем более, что я ведь не Шопена вас прошу играть, а с этим шалопаем грамоту осваивать. – Видимо, с целью польстить и уговорить, Галина Александровна переходит на «вы». – Вот, пройдёмте в гостиную. Попробуйте. Света замерла на пороге. Музыкальные инструменты – это что-то, оставшееся в далёком мирном прошлом, что-то, тогда отброшенное ею за ненадобностью. «Мамочка, ну сама подумай, разве музыкой я смогу принести народу пользу? А вот профессия врача гораздо более благородная. Пока что и скрипку, и фортепиано надо отложить и послужить на благо советского народа». Пальцы стали словно деревянными, даже гаммы получаются с трудом, но сам звук чистых нот словно разгоняет боль. Словно молоточки стучат не по струнам, а прямо по памяти девушки, вытряхивая оттуда всё тёмное и болезненное. Но тут пронзительно врывается дверной звонок, однако ещё до того, как Галина Александровна доходит до коридора, звенят ключи и дверь распахивается. Раздаётся резкий голос: - И чтобы я такого, Алёша, больше не видела! Это что, по-твоему, поведение, достойное советского пионера? А сейчас марш мыть руки и иди в комнату думать о своём поведении. - Дианочка, что этот несносный мальчишка снова натворил? – голосом смертельно больной спросила дама. – Ну вот, у меня только прошла голова, и кажется, начинается снова. Ну, конечно же, снова подрался. Негодник, как не стыдно огорчать маму? Ты же знаешь, какое у неё слабое здоровье. И воротник теперь заново пришивать. Ну, за что мне такое наказание?.. Дианочка, дорогая, ты же помнишь, что сегодня приём у Лидии Владимировны. Она и другие мои подруги очень хотели тебя видеть. Нехорошо постоянно отказываться от встреч. В конце концов, это всё важные знакомства, тебе как начинающему педагогу они не повредят. - Мама, я тебе сто раз уже говорила, что ноги моей не будет среди этих дамочек в шубах. Они больше похожи на дореволюционных буржуек, чем на коммунисток. – Обладательница резкого голоса входит в комнату и швыряет пиджак на диван. - Эти размалёванные куклы хотели бы построить не новый мир, а особняк себе. Да ещё и от крестьян не отказались бы. Света, замерев, уставилась на вошедшую девушку. Диана производила впечатление вихря, ворвавшегося в комнату, от которого исходило столько энергии, что Светины руки покрылись мурашками. Непривычно короткие светло-русые волосы, твёрдый взгляд из-под очков, скромная одежда. В основном дамы и дочери колымских чиновником были разодеты в дорогие вещи, которые простому человеку, даже будь у него деньги, достать не удалось бы. А здесь всё с точностью наоборот. - Дианочка, давай не при посторонних, прошу тебя, - прижала пальцы к вискам Галина Александровна. – Это Света, медсестра. Которая делает мне уколы. И знаешь. Какое счастье. Она согласилась взяться за обучение музыке нашего Алёши. Такая приятная девушка и так хорошо играет. Хоть какое-то облегчение в жизни, - вздохнула она. Света уставилась на страдающую даму, совершенно не помня, когда же она согласилась давать уроки, однако поразмыслив, решила, что так тому и быть. Никакие деньги лишними не будут. - Диана, - коротко кивнула девушка-ураган, скривилась из комнаты. - Ах, Светочка, ну так что же. Давайте с вами договоримся на субботу. Приходите к двенадцати. Не обращайте внимание на Диану, девочка злится на меня за то, что я, как она говорит, «привожу в дом политичских». Не одобряет из идеологических соображений. Но она тебя обязательно полюбит. Ты же такая милая девушка. Ну, завербовали по молодости лет. У кого не бывает в жизни ошибок.