Солёное солнце Магадана

Я вижу каменное небо Над тусклой паутиной вод. В тисках постылого Эреба Душа томительно живет. Я понимаю этот ужас И постигаю эту связь: И небо падает, не рушась, И море плещет, не пенясь. Осип Мандельштам 1910

* Вокруг кинотеатра в парке культуры и отдыха толпа становилась всё гуще и плотнее. Снег был аккуратно сметён с дорожек дорожек и высился на клумбах грязноватыми, погрустневшими к весне кучками. Ляля обнаружилась немного в стороне от людей. - Светочка, вот и ты. Я так рада, что ты пришла заранее. Поговорим, посплетничаем перед началом сеанса, - Ляля всплеснула руками и засмеялась. – Представляешь… в соседней комнате живёт какая-то тётка, которая совсем не разговаривает, только ходит и бормочет себе под нос полуслышно. Самое длинное предложение, которое я от неё слышала, - это «Когда вы освободите кухню?». А с другой стороны живёт какая-то казашка, которая упорно делает вид, что не понимает русский, хотя я в это не верю. Восемь лет отсидела ведь и тоже недавно освободилась. Кто угодно выучил бы русский в таких условиях. Вот и получается, что я снова живу в одиночке. Так что представь себе, Светочка, как я тебе рада. Представила? Света залюбовалась Лялей, которая по обыкновению говорила быстро и красиво жестикулировала руками. Каждое её движение было одновременно и порывистым и невероятно изящным. Руки взлетали и опускались, то поправляли платок, который постоянно съезжал с головы, ведь голова тоже принимала участие в этом танце - то кивала, то покачивалась, то запрокидывалась назад со смехом. - А за кого выходит замуж наша Шура и когда? Вот что мне расскажи. Чужие любовные дела – самый подходящий разговор для сплетен. Света вздохнула: - Выходит замуж за некоего Василия. Знаешь, я ведь переживаю за неё… Мы тут все лагерные, но Василий – не из политических. Уголовник. Нет, он, кажется, стал на более ровную дорогу. Во всех смыслах этого слова, ведь устроился шофёром. Но всё равно боюсь. Вдруг он запьёт, вдруг обидит Шуру. Хотя она, видимо, уверена в своём выборе, да и ты ведь знаешь, если она что-то решила, то говори не говори – толку не будет. Ляля наморщила носик и прикусила губу: - Вот что. Давай посмотрим на эту ситуацию под романтическим углом. Вообразим… что бы нам вообразить… - Благородного раскаявшегося пирата? – захохотала Света. - Ну. Зачем же пирата? Он ведь не моряк, нет? Романтика, знаешь ли, реалистичной, правдоподобной должна быть. Чтобы в неё лучше верилось. А вот благородный разбойник из шайки Робина Гуда вполне себе сойдёт. И вообразим, что он спас нашу Александру от мести барона, который хотел её погубить. - А барон грузный и непременно усатый. – охотно подхватила собеседница. - А ну тс… Усатый так усатый, какой же ещё, если не усатый? И вот они поженились, разбойник остепенился и овладел благородным ремеслом извозчика. И нарожали детей. Трое. Нет, пятеро. Чем больше у нас детей, тем более мы живы. Пытались уничтожить, а мы вот. Не уничтожились. - И разрослись, как виноград. И покрыли шар земной. А сорняки в тени зачахли и погибли... И пропустили бы прекрасные девы картину, если бы одна из них не заметила, что двери уже открыли. Девушки захохотали и устремились в кинотеатр вслед за галдящей толпой. ** - И на кого же ты меня, сиротку, оставляешь? – показательно причитала Света, помогая укладывать немногочисленные вещи подруги в чемодан. – И как же я теперь без тебя, бедненькая, проживу-то? Горюшко моё горькое, печаль невыносимая. – В причитаниях она растягивала «о» на вологодский манер. – И вообще. По старым традициям именно девица должна плакать и причитать в день свадьбы. А тут я за тебя эту работу выполняю, постыдилась бы. - Выполняй-выполняй, Сурганова, у тебя очень хорошо получается. Лучшие театры подрались бы за то, чтобы заполучить такую актрису к себе. Будешь народной артисткой, орден тебе дадут. – Шура старательно укладывала косу вокруг головы. – А лучше бы сама принарядилась, нас же потом ждёт ресторан,– жеманно растянув «о» в последнем слове скорчила рожицу невеста. – Как белых людей. А если не будешь букой, Светка, то тебе тоже там жениха найдём. Брюнета.. Или блондина. Сурганова, ты каких предпочитаешь: брюнетиков али блондинчиков? - Лысеньких, Шурочка, лысеньких. И помоложе. Возрастом до года. А приходится со всякими хрычами престарелыми работать. Плакала моя дорогая педиатрия. Плакал мой диплом и великая врачебная карьера. - Тьфу, Сурганова, я тебе про Фому, а ты мне про Ярёму. Как можно быть таким сухарём бесчувственным. Ты ведь красивая женщина, должна любить и цвести, а ты сама себя в склеп загоняешь. Хочешь, что ли закончить то, что начали в лагере? Так надо было умирать там, зачем было выходить, если ты жить толком не собираешься? - раздражённо ответила Шурочка. - Как будто жизнь только в этом, Шур, - улыбнулась Света. - Жизнь и любовь везде. В небе, которое видишь целиком, а не заслонённое щитками. В стихах, которые можно писать, потому что есть где. В руках, которые могут писать, потому что пальцы целы и не обморожены. В ногах, которые ходят свободно в любом направлении и могут остановиться и передохнуть, когда мне вздумается. В друзьях, которые живы, радуются выходят замуж и бурчат на меня беспричинно, значит, есть у них силы возмущаться. Да, хотя бы вот в борще. Который свой. Который пахнет на всю кухню. – Давай, с вещами на выход. – отвернулась Шура, чтобы скрыть выступившие слёзы, - Меня Василий ждёт. А тебя - рэээсторан. И прекрасный принц в нём. Ещё погуляем на твоей свадьбе. И увернувшись от тычка в спину, девушка побежала по длинному грязному коридору, хохоча. Ресторан встретил счастливую новую ячейку общества и друзей этой самой ячейки шумом, запахом курева, духов и пищи. Света удивлённо погладила белую скатерть, как невиданного зверька, который неожиданно вспрыгнул на руки и стал ластиться. С таким же недоумением и осторожностью, боясь спугнуть или поранить, в своём удивлении не замечая, что ткань застиранная и немного мятая, что белым этот цвет можно назвать только с большой натяжкой. Вот слово «грязно-белый» подошло бы в разы лучше. Василий – темноволосый с уже заметными залысинами мужчина – старался быть галантным ради соответствия месту. Выглядело это так, словно он впервые надел старинную рубашку с жёстким накрахмаленным воротником, который жутко натирал ему шею. Шура посматривала на своего мужа с нежностью, хотя хохотала несколько чаще, чем стоило бы. Видно было, что от обилия людей и шума ей несколько не по себе. Света же не замечала, что ест и говорит, автоматически улыбаясь комплиментам друга жениха Олега, который старательно улыбался, выставляя напоказ золотой зуб. Вокруг бурлила настоящая свободная жизнь, звенели столовые приборы, густые женские духи смешивались с запахом сигарет. Люди смеялись, переговаривались… чувствовали себя свободными, сильными и смелыми. В ресторанной карусели не было места страху и отчаянию, хотя возможно, даже весьма вероятно, что многие из них имели отношение к страшной мясорубке, которая продолжала старательно крутиться, втягивая в себя всё новых и новых людей. Но сейчас, глядя на расслабленные лица, Света видела в них красоту. Красоту и доброту. Сердце девушки внезапно сжалось и пропустило удар, словно в него вонзили тупую иглу. В шумный зал вплыла мелодия скрипки. В первые мгновения Света даже не понимала, откуда льются эти звуки и что играют. Потом она увидела музыканта, который шёл между столиками. Вот возле одного столика его остановили, сунули купюру, и он заиграл разухабистое "Яблочко". Тоска по инструменту набросилась на Свету со страшной силой, хотя столько лет назад она сама утверждала, что ни скрипка, ни фортепиано не нужны ей, ведь какая польза в музыке? Одно развлечение для друзей. Потому слова Олега она услышала далеко не сразу: - Дорогая Светлана, давайте я закажу вам песню, раз уж вам так нравится? – Лабух подошёл к их столику, взял протянутую бумажку и вопросительно посмотрел на них. – Чего Вам хочется, Светлана, говорите. – Добродушно скалился Олег. Света замерла, глядя на инструмент неверящими глазами и неожиданно для самой себя тихим голосом спросила: - Вы позволите сыграть? Когда-то давно я играла, наверняка, уже всё забыла, но… Музыкант посмотрел на девушку долгим взглядом, и что-то в её лице убедило его протянуть скрипку. Сурганова взяла инструмент на руки нежнее, чем брала бы младенца, испытывая одновременно страх, безумное счастье и непередаваемую горечь. При первых прикосновениях скрипка издала стон, совершенно непохожий на музыку. А после разразилась какофонией скрипов, которые напомнили Свете крики умирающих деревьев на лесоповале, от чего у неё на глазах выступили слёзы. Перед её лицом стала череда измученных бесполых фигур, бредущих сквозь зиму и сквозь боль. Измученных, но живых. Пальцы пронзило болью, и жар пробежал по рукам. Она встала, ещё раз вскинула смычок… и какофония сменилась мелодией. Хрипловатой и неровной. Но сильной. Она пронзала Свету ледяными иглами, причиняя боль, словно сдирая корку со свежей раны. Но от этой боли и она сама, и всё вокруг становилось живее. Однако пару минут спустя мелодия закончилась скрипом. Света опустила смычок, протянула музыканту инструмент и принялась растирать левую руку, которую схватило судорогой. Женя плакала навзрыд, мужчины тоже смотрели невидящими взглядами, вспоминая что-то, что явно причиняло им боль. Света отвернулась от них и её сердце второй раз за сегодня остановилось, словно его сжала ледяная рука. За соседним столиком сидела Галина Александровна со своим высокопоставленным супругом, которая радостно кивнула ей, чего Света почти не заметила, потому что её словно затянуло в глубокий и холодный водоворот зелёных глаз, которые источали одновременно восторг, тоску и ярость. На неё смотрела Диана и казалось, что стрелы боли, выпущенные наружу Светой, попали в эту девушку.