Преступление

      Из-за стеклянной стены бокса наружу едва доносились ритмичный писк и шуршание аппаратуры. Ровно гудел кондиционер. Ник глядел на тело, накрытое от груди и ниже стерильно-белой простыней, опутанное датчиками, трубками, проводами. На фоне живой, ещё вчера пышущей силой и здоровьем плоти Ричарда они смотрелись чужеродно и жутко. Казалось, с этим человеком никогда ничего подобного не случится. Большой, сильный, выше его, Николаса, почти на полголовы и шире в плечах, Дик был столпом, за который всегда держались другие.       Теперь он лежал — тихий, безгласный, поверженный атлант, — сделавшийся вдруг страшно уязвимым, и от его беспомощности щемило сердце.       Врачи сказали, всё будет хорошо. Он отличный боец, ему приделают ноги — командование обещало выделить качественные армейские протезы. Но пока в этом замершем теле было что-то, чего Ник в нем ещё ни разу — за все годы, что они служили и жили бок о бок — не видел и не знал. Больше всего на свете ему хотелось протянуть руку сквозь стекло и дотронуться. Он не понимал, зачем. Может быть, убедиться, что это действительно Дик.       Майор после его доклада отметил заслуги капитана Дрэнка и особо подчеркнул героизм и находчивость рядового Кози. Обещал награду. Этот желторотый пацан спас их всех и сейчас мирно спал где-то там, в соседнем боксе, куда Ник не станет заходить. А Ричард… Что он скажет, о чем подумает, когда откроет глаза?       Как бы ни старался, что бы себе ни говорил — к такому нельзя быть готовым. Они рисковали жизнью почти каждый день. Почти привыкли. Но каждая потеря выбивает из колеи. Каждое лицо снится в кошмарах, и порой просыпаешься посреди ночи от собственного крика. И никуда от этого не сбежать: от себя бежать некуда. Это меняет навсегда, как сейчас — беззащитное тело Ричарда.       Писк на секунду стал громче: из бокса вышел врач, приблизился к Нику. — Он скоро очнется. Хотите зайти? Лейтенант кивнул и шагнул в оставленную для него открытой дверь. Примостился на табурет рядом с кушеткой. Посмотрел на руку Дика, безмятежно лежащую поверх простыни. К пальцу прицеплен пульсометр. Рельефные синие вены оплетают мышцы под кожей. Он любил эти сильные руки, которые умели быть и мягкими, и требовательными. Он с готовностью подчинялся их приказам и прислушивался к просьбам. На миг — всего на миг — ему показалось, что рука отливает желтоватой восковой бледностью. Он застыл, обмерев. Мотнул головой, отгоняя бред. Осторожно положил свою поверх — и ощутил привычное тепло: живая.       Дик тихо вздохнул и открыл глаза. Их пальцы переплелись. — Добро пожаловать в реальность, капитан, — Ник улыбнулся, с облегчением сбрасывая остатки кошмара. Ричард попробовал повторить его улыбку, но вышло лишь слабое подобие. — Спасибо, лейтенант. Давно тут сидишь? — Пару часов. Говорил с Логаном, старик тебя любит. Подгонит новые ноги, лучше прежних, будешь новобранцев пинать. — Звучит неплохо, — Дик помолчал. — А где виновник торжества? Ник сперва не понял. — Ну, мелкий наш где? — Ричард нахмурился. — Или он… — Нет, жив. Не совсем здоров, но жив. Тут, за стенкой. Башкой приложился, врачи говорят — через неделю оклемается.       Он говорил на одном дыхании, боясь остановиться, а Ричард всё смотрел и смотрел в его оживленное лицо, словно пытался прочитать одному ему ведомый ответ. И вдруг перебил: — Когда вы собирались мне сказать? Спокойно так. Без улыбки. И рука под пальцами окаменела. Знакомый жгучий ком заворочался в подвздошьи. — Сказать... что? — Про вас сказать, — ровно и терпеливо, словно объясняя ребенку, продолжил Ричард. — Что… про нас? Кровь отлила от лица. Дик между тем спокойно убрал свою руку обратно на покрывало. — Ты думал, я не вижу, как ты его глазами пожираешь? Облапал уже всего, места живого нет. Подождал бы хоть, пока ему восемнадцать стукнет. Мелкий же совсем. И… хотя бы не при мне.       Дик поморщился, словно ему было больно. Или брезгливо. Или всё сразу — Николас не разобрал, только понял, что ему очень плохо, и вот сейчас надо срочно что-то сказать, как-то объяснить, убедить, что ничего не было и не будет, и не может быть никогда, что он на десять метров больше к мелкому не подойдет — но слова застряли в горле. Трусливые, мелочные. Толку оправдываться, когда всё на лице написано? Жирно, сально, не отмыться.       Ричард отвернулся к двери. — Он хороший парень. Ошибался я в нем. И в тебе — ошибся. Ник встал. Одернул форменную куртку. — Поправляйтесь, капитан. Щелкнул каблуками и на негнущихся ногах вышел из бокса.

***

      Окутанный ночным электрическим сумраком, жилой отсек встретил его непривычной тишиной. Сью что-то настукивала в планшете — отчет, наверное. Она всегда их отправляет после вылета, когда суматоха уляжется. Девушка обернулась в полутьме ночника, вскинулась навстречу. — Ну, как там ребята? Извини, не успела к ним, до сих пор вот вожусь… — Нормально. У Дика завтра операция, прогноз хороший. Мелкий… тоже. Ты ложись, Сью, до подъема два часа.       Ссутулившись, словно плита всё еще давила ему на плечи, лейтенант прошел за свою переборку, мимо темной и тихой двери Марка. Мимо такой же — Ричарда.       Лег на койку. В голове было пусто и глухо.       Сью постучала и, не дожидаясь оклика, вошла. Присела на корточки возле кушетки. — Ты сам на себя не похож. Устал? Закинув руки за голову, Ник невидяще смотрел в потолок. — Как собака. Заснуть не могу. У тебя там, в запасах, снотворное не завалялось? — Сейчас, — она кивнула, и Ник уловил, как от её движения колеблется воздух. Сьюзи вернулась через пару минут, застав его в той же позе. — Вот. Только одну, больше нельзя. На, запей. Стаканчик ткнулся в руку. Лейтенант проглотил капсулу, залпом осушил воду, которая показалась ему горькой. — Не кори себя, Ники, — сказала она, забирая посуду. — Ты сделал всё что мог. «Действительно. И даже больше», — он зло осклабился в темноту.       В голове кто-то издевательским голосом читал детский стишок: «Я пришью ему новые ножки, он опять побежит по дорожке». Сью погладила его по плечу, встала: — Засыпай. Завтра не вскакивай, отдохни как следует. Потом сходишь к нему.       Он не пошел. Ни завтра, ни послезавтра.       Лишь на третий день отважился приблизиться к лазарету. Встал у самого входа и, пока мимо сновал медперсонал, искал взглядом бокс Ричарда. Нашел. Улыбнулся против воли.       Командир был не один. Знакомая золотистая шевелюра мелькала между аппаратами. Они что-то оживленно обсуждали. Марк жестикулировал, Ричард, полусидя на своей кушетке, тоже. Ругались? Спорили? Ник смотрел на них со сложной смесью чувств, ощущая себя совершенно неуместным, будто без приглашения вломился в чужой дом. — Лейтенант, хорошо, что вы пришли, — он заметил лечащего врача, — пойдемте. Ник представил, как появляется на пороге бокса, как гаснет улыбка на лице Марка и каменеет Ричард. — Нет… Спасибо, не сегодня, — он вежливо улыбнулся. — Как у них дела? Врач тактично скрыл удивление, быстро развернул голоэкран датапада на запястье и нашел нужный пункт меню. — Вот программа реабилитации капитана. Операция прошла без осложнений, курс назначили с завтрашнего дня. Могу переслать вам на планшет. Рядовой тоже в полном порядке. Знаете, из него бы получился хороший медик, — почему-то добавил врач и тоже посмотрел в сторону спорящих. — Второй день на ногах, и уже рвется помогать с больными. — У него опыт, — отозвался Ник. — Могу я вас кое о чем попросить? Врач кивнул с интересом. — Вы приглядитесь к парню. Ему на поле боя делать нечего, а у вас он будет при деле. Знаний наберется, голова у него хорошая. — Я и сам хотел предложить, да говорили, у вас недобор, — врач свернул датапад. — Рад, что мы сошлись во мнении. Приглядимся. — Спасибо вам. За всё.

***

— Лейтенант Томпсон, извольте объясниться. Логан смотрел на него сверху вниз как на провинившегося рекрута, но Ник только крепче сжимал челюсти. — Я уже сказал, сэр. Прошение о переводе. — Лейтенант, во-первых, прекратите говорить со мной таким тоном. Во-вторых, с чего вдруг? Я командованию на вас рекомендации подал, вы всё это хотите похерить к чертям собачьим? Как я им это объясню? А ваши товарищи — что они скажут? Я вашу группу расформирую! — При всём уважении, сэр, — он стоял очень прямой, в остекленевших глазах отражались белые потолочные светильники. — Если не найдете возможным удовлетворить мою просьбу, я вынужден буду требовать отдать меня под трибунал. Считайте это явкой с повинной. — Что? — майор уставился на него, топорща седые усы. — Вы в своем уме, лейтенант? Что вы там еще натворили? — Устав, пункт двенадцатый, часть третья: неуставные отношения, насильственные действия сексуального характера. В адрес несовершеннолетнего.       Мерные махи вентилятора отсчитывали секунды. Майор тяжело опустился в кресло возле рабочего стола. Достал из нагрудного кармана платок, промокнул лоб. — Матерь божья… Этот ваш новенький, что ли? — Так точно, сэр. — Вот что… Томпсон… Вы сейчас пойдите, посидите в карцере, подумайте. Поговорим завтра. Лейтенант отдал честь, развернулся кругом и вышел из кабинета под долгим взглядом адъютанта.       Карцером служила крохотная каптерка два на три метра. Внутри помещались стол, кушетка, раковина и ведро в углу. Думалось здесь ничуть не лучше, зато было очень тихо. Лишь изредка с крана срывалась одинокая капля и со стуком падала в раковину. Где-то далеко слышались голоса. Потом всё смолкло — видимо, настала ночь, Николас потерял счет времени. Опомнился он лишь тогда, когда запищал кодовый замок и дверь отъехала в сторону, впуская адъютанта. — На выход. К майору. — Ну, Томпсон… — седовласый Логан явно не знал, с чего начать. — Поговорил я с вашим Кози. Ну, так, по-отечески… Он всё отрицает. Говорит, не было ничего. Прямо так и сказал. В ответ выжидающему взгляду старика Николас, глядя ровно перед собой, произнес: — Он запуган и боится, что его исключат из группы. — Ну вот что! — майор грохнул кулаком по столу. — Мне эти ваши дела амурные вот уже где. Дам я тебе перевод, и чтоб духу твоего здесь не было. Развели, понимаешь… Как дети малые, честное слово! — Спасибо, сэр.