Организованное безумие, или Тринадцать миллиардов полигонов

Мир заблудших мертвых душ. Страшный, покрытый пеплом и черными облаками край, затерянный в бесконечной пустоте Обливиона. Под ногами хрустели засыпанные серым песком кости и остатки горелых ветвей. Очертания башен клыками торчали на горизонте. Воздух был горек и тягуч, как дым, и отовсюду доносился гул. Низкий бурдон заключил эту выжженную, разлагающуюся долину в кокон. В нем слышался шепот тысяч духов, рассыпавшихся здесь на части, далекие колокольные звоны, шорох ветра, сухие щелчки костяных ксилофонов, шелест листьев и трав. Давящая тоника. Непрекращающийся органный пункт. Более всего Каирн Душ напоминал средневековое королевство, уничтоженное прорвавшейся сквозь века ядерной войной. И в этом гудящем королевстве привидений решительно невозможно было найти одну-единственную Нилин. Я бежала, перепрыгивая через коряги и скатываясь с оврагов. Хрупкая земля ломалась под ногами, как печенье. Тут и там, точно синие газовые фонари, покачивались призраки. Я беспомощно огляделась по сторонам. Этот План был велик, слишком велик, и в нем, в отличие от Очень Нового Шеота, транспортные услуги не предоставлялись. Где мне ее искать? Что, если ее душа не переместилась сюда (в чем меня клятвенно уверяли маги), а просто исчезла? Над головой бурлило инфернальное фиолетовое небо. В центре его зияла необъятных размеров круглая черная дыра. Она стягивала и поглощала остатки света, будто зрачок, уставившийся прямо в Обливион. Неужели это я обрекла ее на это? - Нилин! – крикнула я, вбирая в легкие песчаный дым. – Нилин? Это я! Ау! На призрачный мир «ау» оказывали эффект, близкий к нулевому. С таким же успехом я могла бы петь арию Снегурочки. На кладбище. Я прыгала через коряги, ныряла под арками мрачных башен, проскальзывала мимо качающихся на ветру привидений. Густо-лиловое небо, разорванное в зените черной дырой – точно в зрачок Карлии смотреть, честное слово! – сыпало, как снег, невесомый пепел. Над головой плыли шепотки. «…Дракон». «Дракон!» «Да придет Дракон!» Они касались моих ушей, невидимыми лезвиями рассекали воздух вокруг меня. Ноги начали вязнуть в пепле. Горизонт подмигивал вспышками молний. Где-то я это уже видела. Вот только где? Тени скользили вокруг; мертвые обертона мертвых голосов разносились с потоками мертвого ветра. Нога попала в трещину. Она вскрикнула, как живая; вскрикнула и я, втыкаясь в землю коленями и ладонью. На запястье, поверх серых земляных следов, выступила кровь. Интересно… если пепел Обливиона попадет мне в рану, я получу сепсис? Или нет? Я подняла голову. Вдали, в рощице сгоревших деревьев, мелькнула ярко-белая тень. - Нилин! – закричала я, вскакивая на ноги. Тело почти не слушалось; конечности ходили в разные стороны, как спицы сломанного механизма, отказываясь выполнять мои приказания. Я неслась из последних сил, чудом не влетая в разложенные по земле скелеты. Голоса усилились. Шепот стал различим. «Она была последней». Не уходи. Не вздумай убегать от меня! «Ты ведь знаешь, что в немецком языке слово Смерть - мужского рода?» Ты не переставала так делать. Скрываться в коридорах, прятаться в кабинетах, теряться за стеллажами библиотек. Но ты выдаешь себя. Звоном ключей, которыми отпираешь двери. Шелестом страниц, когда твой взгляд падает на раскрытую сонату Форе. Ослепительной белизной. «Я из тебя всю душу выну». Хах, забавно. Я так сказала. Сказала и не поняла, зачем. А если бы не говорила? Если бы я промолчала, прикусила свой чертов длиннющий язык, – в Ситис его, трижды! – была бы ты жива сейчас? «Сегодня будет гроза». - Хватит! – Я взмахнула руками, отгоняя шепчущие тени, точно мух. – Лин! Лин, остановись! Самая светлая из теней замерла, подрагивая меж тонких черных стволов. Я кинулась к ней. Это была она. Нилин, Катарина Эрхардт, золотая колючая проволока, белая флуоресцентная лампа. Ее очертания не изменились; только свет, наполнявший изнутри то, где должно было быть ее тело, напоминал, что тела больше нет. Задыхаясь, я опустила голову. Волосы упали на лицо. На то, чтобы сдуть их, в легких не осталось воздуха. - Цикл должен продолжиться, - послышался безучастный голос Нилин. — Колесо не имеет права сломаться. Он был далеким и близким, знакомым и странно бесплотным, паря внутри моего черепа и отражаясь от неба. Белая и прозрачная, затерянная среди дыма и горелых деревьев. Ну конечно. - Хотела бы я, чтобы это было сном Шепарда, - хрипло усмехнулась я. – Но я, к сожалению, не сплю. К нашему обоюдному сожалению. Призрак дернул острыми плечами, отвернулся и уставился на клыки башен вдали. Что-то кольнуло меня под ребро. - Эй! – Я бросилась к ней, попыталась схватить за плечо, но она отпрыгнула в сторону. – Нилин, если я… если ты… Все еще белая, незнакомая, чужая. Мертвая. - Если ты умрешь по-настоящему, я буду плакать хуже, чем в концовке третьего Масс Эффекта. Это была сверхтяжелая артиллерия. Нилин обернулась. Прозрачные, наполненные сверкающим янтарем глаза полыхнули ясно видимым гневом. Я нервно выдохнула и прижала к груди повисшую в воздухе руку. - Знаешь… если бы ты тогда не подсадила меня на Скайрим, я бы, наверное, сейчас летала по галактике. Нилин сжала губы. Ну, давай же. Сделай это «пфф», без которого не можешь прожить и часу. Дай мне понять, что ты – это ты. - Да, где-нибудь в районе туманности Песочные часы, - с уверенностью заговорила я. – В виде бездыханного куска космического мусора. Думаешь, без тебя я на что-то гожусь? Она молчала. Все еще молчала, прожигая мою кожу этими невыносимыми глазами. А вокруг роились тени, кружились призвуки, метались неразличимые уже шепотки. Мои губы дрожали. - Нилин… Ты нужна мне. Нужна миру. Всем нам. Если завтра окажется, что я должна буду идти в огонь, мне незачем будет это делать. Черт, мне даже не за кого теперь жертвовать собой! - Очень мило, - прервала она меня. – Что у тебя по сценической подготовке? Пять с плюсом? Мне казалось, ты меня убила. Я замерла, переминаясь с ноги на ногу. Пепел хрустел под пальцами. - Нет. Да. Послушай, это был мой единственный способ… Но, естественно, Нилин не собиралась слушать. - Способ? То есть подстава с фатальным исходом – это у нас теперь зовется способом, да? - Прекрати! – не выдержала я. От чувства вины, охватившего мое сердце, я едва не падала ей в ноги. – Ты была под влиянием Анкано. Ты покинула меня! Что я должна была думать? - Да ладно? Ты умеешь думать? – точно скальпелем, резала Нилин. – Ах, ну конечно! Как же построение безумных оправданий? Уничтоженная симфония Шуберта, палец Султанова, договорные матчи? Цепочки перерождений! Теория индоктринации! Ты поверишь в любую чушь, которая даст тебе иллюзию, что ты права! Я грустно покачала головой. - Ты одурманена им, Нилин. Мне бы ни за что не удалось переубедить тебя. Я, может быть, и люблю странноватые объяснения, но ты просто отказываешься слышать. Моя когда-то лучшая подруга отступила на шаг. Всклокоченные золотисто-белые волосы, нимбом сиявшие над ее головой, когда она была жива, стали настоящим нимбом. - И поэтому ты заткнула меня. Подло. Даже не своими руками. Убила, чтобы поболтать наедине. Ты переплюнула Мерсера. Она отошла на край обрыва. - Я не собираюсь с тобой разговаривать. Я шумно вдохнула. Набившийся в нос пепел щекотал изнутри, глаза слезились от дыма. Или не только от него. - Пожалуйста. Дай мне шанс. Это важно. Ее ответ был предсказуем. - Нет. Ветер трепал короткие полупрозрачные волосы. Острые углы плеч излучали дребезжащее, почти радиоактивное сияние. Я протянула руку, боясь напороться на пустоту, но пальцы вместо этого коснулись упругого, осязаемого, наэлектризованного. Так вот оно как – тыкать призрака. - Последняя просьба? Нилин дернула плечом. - Нет! Я вздохнула. - И все-таки тебе придется это сделать. С этими словами я в два длинных прыжка оказалась перед ней, встала на цыпочки, притянула ее к себе и поцеловала. О боги. О боги. О. Боги! Язык кольнуло холодом. Ее рот оказался прохладным и обездвиживающим, как анестетик, и я едва успела сомкнуть зубы на ее нижней губе, прежде чем она оттолкнула меня. Ее лицо – Господи, ее лицо надо было видеть. - Ш-шайзе! – В распахнутых глазах плескалось солнце. – Я лесбиянка, если ты не забыла! - На это и был расчет, - пробубнила я в свое запястье. Ощущение было такое, словно я пожевала мятную жвачку. Драконью дозу мятных жвачек. И еще было стыдно. – Р-радикальное привлечение внимания. Воцарилась тишина. В небе завывал ветер. Ветви хрустели. На моих пылающих щеках, наверное, можно было жарить яичницу. - Ты, - сказала Нилин, кусая губы, - ты чокнутая. У меня отлегло от сердца. - Так я заработала диалог? Привидение фыркнуло и взмахнуло головой, откидывая слепящее-белую челку со лба. - Быстро, четко и так, чтобы мне расхотелось тебе врезать. - Окей, - мгновенно согласилась я. Лучше сменить тему, пока кто-нибудь не провалился по землю. – Вещи оказались серьезнее, чем мы думали. Нирн реален – не знаю, правда, насколько – и каким-то образом связан с Землей – понятия не имею, как. Тамошняя Драконорожденная пошла против законов физики и организовала Прорыв Дракона. Взгляд Нилин затуманился. Она смотрела куда-то поверх моего плеча, вдаль. Не на горизонт. Куда-то… вовне. - Прорыв Дракона? Расслоение пространства-времени? - Именно. Причем конкретное такое, тянущееся в нашу реальность. Штука в том, Нилин, - я схватила подругу за предплечье, чтобы она не вздумала отвернуться, - что в таком случае никто из тех, кого закинуло на Землю, не обладает истинной картиной событий. Дракон создает множество путей там, где раньше был один. Нумидиум. Даггерфолл. Чудо Мира. Всякое такое. Нилин опустила глаза. Пепел падал ей на голову, и, касаясь призрачных волос, тонул в них и растворялся. - Как выбор красной, синей и зеленой концовки одновременно. - Типа того, да, - ощущение жгучего стыда, бьющееся у меня в груди, отчего-то усилилось. – Поэтому такие различия в рассказах. Отсюда разница в воспоминаниях. И поэтому Анкано называет себя архимагом, хотя Савос Арен жив и вполне себе здравствует. - И поэтому… - звук ее голоса хрустальным звоном падал и ложился на землю, как снег, - …ему нельзя верить. Я выдохнула. - Ага. Никому нельзя верить. Все лгут. Дева-призрак посмотрела мне в глаза, и я увидела, что кончики ее ресниц сверкают мельчайшими искрами. - Кроме истины. - Что? - Кроме того, что видишь. Я устало опустила веки. Каирн Душ высасывал из меня энергию, и, кажется, я серьезно рисковала остаться там навечно. - Что ты имеешь в виду? - То, что видишь, когда умираешь, - заговорила Нилин. Ее речь была странно спокойной – напевной, задумчивой. Совсем не то, что моя тараканья скороговорка. – То, что находится между мирами. Видение. Не могу избавиться от него. Крутится у меня в сознании на повторе, раз за разом. Я подняла глаза. Черная воронка все еще висела над выжженной долиной, будто исполинских размеров люстра над партером театра. - Расскажи? - Лучше взгляни сама. Она коснулась ледяными пальцами моих висков, и перед глазами развернулся космос. Черное небо обнимало планеты. Небесные сферы плыли по орбитам медленно и гладко, как стрелки невыносимо точных часов. В центре усыпанной звездами пустоты, в солнечных лучах королевским бриллиантом сиял изумрудно-лазурный Нирн. И он был… прекрасен. Синие моря скрывались за кружевом облаков. Сверкала Атмора. Далеко за морями легкое свечение окружало Йокуду. На востоке, покрытый туманом, лежал Акавир. Точно миниатюра на лаковой шкатулке, переливался Тамриэль. Этот мир казался очень маленьким – и одновременно невероятно большим. Где-то внизу, под облаками, на Нирне вспыхнул огонь. Я затаила дыхание. Потом еще один. И еще. Всего за несколько секунд планета оказалась опоясана цепью светящихся точек. Точь-в-точь как на мониторах Хаскилла. Но здесь их было меньше. И они были намного крупнее. «Башни», - пронеслось у меня в голове. Две точки на юге Хай Рока — одна мерцала и расплывалась, будто она была сразу в нескольких местах одновременно, а другая, наоборот, светилась ровным светом. Точка в Скайриме, на Глотке Мира. Точка в Морровинде, на Красной горе. Точка в Эльсвейре, прыгавшая туда-сюда как кот за лазерной указкой. Точка в Валенвуде. Точка на Саммерсете. Точка на Йокуде. И точка в Сиродииле. Мир вдруг начал стремительно меняться. Континенты и океаны затмили линии чистого света, идущие от Башни к Башне. Идеальный круг, с линиями от каждой точки смыкающимися на Башне Белого Золота. Это было похоже на... Колесо? Колесо не имеет права сломаться, — эхом отдался у меня в ушах голос Нилин. — Ибо на нем держится всё, что мы считаем реальностью. Вспышка. В одно мгновение Йокуда оказалась поглощена ярким светом, затмившим всё до самых берегов Тамриэля. Когда свет рассеялся, на западе больше не было ни точки, ни самой Йокуды. Время шло. Одна за другой, точки угасали. Сначала погасла Башня в Валенвуде. Потом в Морровинде. Сразу две на Саммерсете и в Сиродииле. Ещё одна в Эльсвейре. И наконец, лихорадочно вспыхнув в последний раз, угасла точка на Глотке Мира. А затем – не знаю, как такое физически возможно? – Нирн взорвался, как взрываются сверхновые. Раскрылся, будто цветок, изнутри, вывернулся наизнанку, как мешок вселенских размеров Санты, увлекая космос за собой. Черный бархат Обливиона превращался в белый огонь, Пустота – в Свет, Нечто – в Ничто, а Ничто – в Нечто - и все это в одно мгновение, растянувшееся до пределов вечности. Мир исчез. Пламя поглотило его. Осталась пустота. И пустота эта была ярко-белого цвета. Последнее, что я увидела, прежде чем видение рассеялось – в центре этой белизны родилась пульсирующая черная точка, и она росла. - Видела? – окружил меня голос Нилин. От глубины цветов у меня рябило в глазах. Когда мышцы век устали от бешеного моргания, а плящущие пятна уплыли куда-то за границы кадра, реальность медленно встала на свое место. Если, конечно, Каирн Душ может считаться реальностью. Я все еще не уверена, что не сошла с ума. - И это длится постоянно, бесконечно, - добавила подруга, не дожидаясь моего ответа. – Короткометражный фильм в жанре «космический апокалипсис». Превосходный рендер. Я медленно подняла голову. Серый пепел, фиолетовое небо, синий туман, серебряный призрак. - Думаю, это не фильм. Это либо уже произошло… Нилин смотрела не на меня, а на небо. Воронка… пугающе расширялась. - …либо вот-вот произойдет. - Именно, - кивнула я и затараторила вновь: - Возможно, им больше некуда возвращаться. Их мир сгорел. Или вот-вот сгорит, а угли закинет сюда. И под «их миром» я имею в виду и Обливион тоже. Тонкий, высокий призрак качался на ветру, как дерево сверкающей сакуры. - И ты убила меня, чтобы залезть в Обливион, поцеловать и сказать, что мы все умрем? Я прижала руки к груди. - Да. Точно. Вроде того. Нилин выдохнула – привидения не умеют дышать, я знаю, но она двигалась и вела себя точно как ее телесная оболочка – и уставилась на меня. - Это безумие. Я вытащила из рюкзака Черную книгу. Обер-капитан Хандграйлифкайт! Вся эта чертова история была безумием с самого начала. - Да, - согласилась я, хватая ее за запястье. – А еще я хотела доказать тебе, что ты ошиблась. Но ты ведь этого не признаешь… пока жива. - Я тебя ненавижу, - сообщила Нилин. - И тем не менее ты ответила на поцелуй, - сказала я ехидно. – Остынь. - Я, мать твою, уже остыла! – заорала она мне в ухо. – Как ты собираешься возвращать меня на Землю? Куда? В морг? Я взглянула на небо. Темное пятно увеличилось почти в два раза. Шепот перерос в жужжащий гул. - Пять слов. Третий. Сезон. Американской. Истории. Ужасов. Призрачные пальцы сомкнулись на лямках рюкзака. - И как давно ты ссылаешься на вымышленные истории в качестве аргумента? - С тех пор, как Ульфрик Буревестник сломал мне окно, - ласково улыбнулась я. И раскрытая Черная книга подвахтила нас, закружила, подбросила высоко вверх. Каирн Душ превратился в шампанское; пузырьки – бывшие хлопья пепла – лопались и взлетали к небесам. В голове заиграла увертюра к «Царской невесте».

***

Нилин не любит эту оперу. Наши с ней музыкальные вкусы в общем и целом совпадают (если не брать в расчет ее постоянно возникающую и гаснущую страсть к Баху – в конце концов, я ведь тоже время от времени перепрохожу «Готику»), однако Римский-Корсаков вызывает у нас споры: я считаю – всегда считала – его богом, основоположником мировых саундтреков, едва ли не крестным прапрадедом Соула, а она… ну, скажем так, предпочитает Мусоргского. И, само собой, совершенно не переваривает «Царскую невесту». Я знаю, почему. Несчастная опера Римского попала в ловушку лоренцовского утенка: впервые в жизни Нилин увидела ее на одном из немецких фестивалей современного искусства. Собственно, фраза «современное искусство» уже должна насторожить читателя. К моему великому сожалению, знакомство Катарины Эрхардт с великолепной драмой Римского состоялось в рамках авангардной постановки – с действием, беспощадно перенесенным из шестнадцатого века в двадцать первый. Это, конечно, жутко. Я не люблю подобные вещи. Костюм вместо золоченого кафтана, ОМОН вместо опричнины, корпоратив вместо пира… Всему свое время и место, разве нет? В общем, Римский-Корсаков вертелся в гробу, а Нилин – в своем кресле, искренне не понимая, какого черта творится на сцене. Так что «Царская Невеста» прошла мимо нее. Короче, АУ и кроссоверы в опере не смотрятся. То ли дело реальная жизнь! - Вставай, соня, - раздался над ухом голос Ульфрика. Я открыла глаза. Холодный бетон, на котором лежала моя голова, разогнал мысли. Ленивые, сонные, сладкие мысли. Король нордов в униформе охранника склонялся надо мной, а возле него сидела, обхватив бледными руками колени, Нилин. Моя Нилин. Живая! - Полиция собирается взрывать входную дверь, - сообщил Буревестник. – Я перетащил вас на чердак. Нам стоит валить отсюда. Я кое-как поднялась на ноги. Пыль прилипла к мокрым пятнам на одежде; голова кружилась. По крыше надоедливо стучал ливень. И, едва обретя подобие чувства равновесия, я кинулась к подруге. - Я тебя ненавижу, - повторила она, скидывая мою руку с плеча. – Святый боже, я умерла! Я, черт возьми, умерла и вернулась! - Ну надо же! – Я потянула ее за воротник. – Прямо как Иисус! А еще Шепард, Галл Дезидений, Зои и Мисти Дэй. Третий сезон помнишь? Слова сами собой слетали с моих губ и рассыпались по помещению, отражаясь от стен, труб и генераторов, а сердце почему-то колотилось как бешеное. Вернулась... Все-таки вернулась. - Хватит болтать, - осадил нас Ульфрик, пододвигая ближе корзину с бельем. – Переодевайтесь! Нилин встала. Ее белая кожа оказалась еще белее, чем обычно. И я надеялась, что это лишь эффект освещения. - Холодно, - пожаловалась она. – Глаза болят. А это что еще за дрянь? - Одежда горничных, - без намека на смех информировал Буревестник. – Импровизация. У твоей подружки был превосходный план отступления. - То есть, никакого, - пояснила я, вытирая руки об джинсы. — Стоп, а откуда у тебя униформа? - То есть, никакого. Тут один из охранников на чердак забрался, я его оглушил и раздел. - Надеюсь, ты на него не Крикнул? - Ну... Я очень нежно. Нилин оглянулась. - А где Анкано? - Без понятия, - устало проговорила я. – Мне пришлось огреть его Ваббаджеком, так, что, возможно, он сейчас пьет пина-коладу на Дрожащих Островах. Или в аду. Лично я надеюсь на последнее. Ульфрик достал из корзины белый фартук и кинул его мне. - Могу отвернуться, если хочешь. Я почти завизжала: - Ты серьезно? Я спланировала и совершила убийство, пешком пересекла пол-Обливиона и оживила мертвеца, а теперь мне придется пробиваться через полицию в костюме горничной?! - Не думаю, что это сложнее, чем целоваться со мной, - заметила Нилин. Брови Ульфрика поползли вверх. Но он, похоже, решил, что я так шучу. Ха-ха. Веселенькая шуточка. - Прошу прощения, дамы, но в этот раз по воздуху мы не уйдем. Давайте быстрее. Оставив нас наедине с корзиной и пыльными платьями, норд галантно удалился в противоположный угол чердака. Пока я отдирала кудрявую прядь, очень вовремя зацепившуюся за лямку бюстгальтера, Нилин бесшумно подошла ко мне сзади. Я напряглась. Она наклонилась к моему уху (все-таки не всегда удобно дружить с людьми, которые значительно выше тебя) и произнесла: - Ты ничего не хочешь мне сказать? - Э-э, - выдавила я, - нет. А… что ты хочешь услышать? Она вздохнула. Теплый поток воздуха коснулся моей шеи. - Не знаю. Я надеялась на что-нибудь слюнявое, вроде того, что было в том подземелье. Мне потребовалось две секунды, чтобы вспомнить, о каком подземелье идет речь – и еще одна, чтобы осознать, что Нилин стоит прямо за моей спиной, и я наполовину раздета, и в свете поседних событий… в общем, чертовски неловкая ситуация. - Ладно, - сказала я осторожно. – Я... мне... Окей, мне действительно нужно кое в чем признаться. Завтра. В филармонии. После нашего концерта. Идет? Она отступила на шаг. Дождь на улице постепенно стихал. - Если, конечно, и там не случится что-нибудь экстраординарное. - Да. Само собой. Ульфрик Буревестник нетерпеливо засвистел, сигналя, что мы возимся слишком долго. Генераторы гудели. Ливень почти замолк; по бетонным стенам стекали редкие тяжелые капли. Пугающая правда заключалась в том, что мне было совершенно, абсолютно нечего ей сказать – и, следовательно, меня могло спасти только что-нибудь экстраординарное. И я точно знала: оно произойдет. Ведь у нас не бывает по-другому.