Компот

      Ты кряхтишь и ёрзаешь попой, сидя у меня на плечах. Я еле удерживаю равновесие, держу тебя за колени и ничего не вижу, кроме стены кукурузы. Она вырастает высоченной, поэтому и пугало должно быть на высоте. Не знаю, насколько вороны тупы, чтоб принимать его за человека. И насколько они трусливы, чтоб не подлетать к «человеку», стоящему смирно. Хотя, возможно, страшил устанавливают не для отпугивания ворон, а для успокоения совести фермеров. Что-то вроде «я сделал всё что мог, отстань, жена»       Этого красавца в красном блестящем пиджаке и соломенной шляпе мы заметили ещё с дороги и чуть ли не прямиком на бусике по кукурузе к нему и поехали — так тебе захотелось его шляпу. На мои вялые возражения, что воровать нехорошо и что у нас и так половина барахла так или иначе найдена или одолжена, ты выдаёшь убийственный аргумент, что собираешься шляпу выменять.       — У пугала?       — Нет, у фермера, блин! Конечно, у пугала. Отдам ему свою.       — Отцовский стетсон? — я скептически поднимаю бровь.       — Именно! Что мне его шляпа?       — Ты разобьёшь старику сердце.       — А хочется разбить рыло, — довольно спокойно возражаешь ты, наклонившись вперёд и высматривая подробности грунтовки, чтоб не доставить Росинанту дополнительных неудобств.       Я не продолжаю этот диалог. Единственная тема, способная гарантированно вывести тебя из равновесия — семья. Все эти люди в разной степени, но почти единогласно не одобряют ни одной грани тебя, ты в свою очередь очень часто поступаешь им назло. По принципу «выколю себе глаз, пусть у моей тёщи будет зять косой». И никто не хочет сделать первый шаг к миру. Я не могу объективно разговаривать с тобой об этом — своих родителей я не знаю вообще. И непонятно, что хуже: получать на Рождество неискренние открытки и жечь их в пепельнице или не получать ничего и ни от кого.       Фермер не дурак — он привязал шляпу. На случай ветра и таких вот хулиганов-воришек-менял, как мы. Ты материшься, елозишь, на меня сыплется соломенная труха. Она уже и за шиворот мне попала и в глаз при попытке задрать голову и рассмотреть, что там у тебя происходит. И на зубах тоже что-то скрипит. Меня беспокоит, что нас могут застукать — дом совсем рядом и в нашу сторону смотрит множество окон. Но ты утверждаешь, что у тебя всё под контролем. Мне приходится верить, потому что из-за высоких стеблей ничего не видно, а из-за твоей приглушенной ругани ещё и не слышно.       — Лови! — восклицаешь ты слишком поздно, чтоб можно было успеть поймать. Да и колени твои мне пришлось бы отпустить, а это чревато травмами. Мои руки — кажется, единственное, что не даёт тебе упасть. Невозможно одновременно сидеть, прыгать и тянуться, сидя на чужих плечах, и при этом удерживать равновесие. Теперь твой трофей лежит в пыли, а ты пристраиваешь пугалу на голову стетсон.       Главный герой твоей прошлой книги, жизнерадостный хобо с морщинистым лицом и молодой душой, выиграл в карты дорогую шляпу и на протяжении всего сюжета очень ею дорожил. После его смерти, она упала в глубокую грязную лужу, а потом мальчишки пинали её вместо мяча. Критики тогда разделились на два лагеря: кто-то захлёбывался восторгом о глубине образа, а кто-то брызгал ядом из-за банальности такого прямого сравнения. Секрет был в том, что шляпа попала в книгу после твоего спора с братом. Это была цена твоего проигрыша.       Заходящее низкое солнце пробивается сквозь кукурузу и слепит меня, шея потеет и чешется из-за шва твоих шорт. Я смотрю на твои ноги и в который раз удивляюсь их белизне. Кажется, будто загар не предусмотрен твоим генетическим кодом. Я понимаю, что пора спускать тебя на землю, когда ты замираешь и хмыкаешь:       — Смотри-ка, у него и лицо есть.       Я делаю шаг назад, чтоб разглядеть. Даже в качественной дорогой шляпе пугало всё равно неприятное. Недоброе. Злое. Голова — мешок, сшитый из рубища и набитый непонятно какой дрянью, кажется одутловатой и непомерно большой. Нарисованная черной краской линия рта — зловещая ухмылочка на все лицо — заставляет задуматься о психическом состоянии пугала. Да и о нашем давно пора подумать.       — Просто красавчик, — комментирую я и опускаюсь на корточки, чтоб дать тебе возможность слезть уже с моих плеч. Точнее, дать своим плечам возможность передохнуть от сплющивания и тромбования.       У тебя великолепно получается делать массаж. Тонкие холодные пальцы сначала едва скользят по коже, успокаивают, потом разогреваются и начинают разминать мышцы уже всерьёз. Я люблю твои сильные руки и часто прошу тебя починить мне спину. Особенно, если за рулём приходится провести полдня. Ты никогда не отказываешь, тебе тоже нравится. Сегодня ты сполна расплатишься со мной за шляпу.       Я подбираю её, отряхиваю и скептически осматриваю. По краям солома растрепалась, на месте ленты завязана пеньковая верёвка, а пыли у неё на полях столько, что можно ссыпать в красивую керамическую банку с пафосной надписью и выдать за прах нежно любимого предка. Не представляю, как ты собираешься её носить, но нахлобучиваю тебе на голову.       В твоих руках трепыхается квадратик моментального снимка, а на шее — камера. Не помню, чтоб этот комплект был при тебе в начале мероприятия. Ты суёшь мне почти в нос проявившийся портрет пугала в обновке и хохочешь. Смех у тебя немного скрипучий, как крышка старинной шкатулки. Только в ней не бабкины бриллианты, а коллекция вкладышей, значков и старый ссохшийся недокуренный косяк с глупой историей.