Компот

      Сквозь прохудившуюся крышу заброшенной церкви льёт дождь. Мы сидим на скамье где-то в начале ряда и молчим. Я не разбираюсь в религиях и их отличиях друг от друга, но ты говоришь, что церковь католическая. Мне всё равно — я рассматриваю облупившуюся краску на носу и плечах статуи Мадонны. В голову лезут какие-то неуместные мысли о тщете, бренности и суете. Или уместные. Наверное, так и должно быть в церкви.       Стены кое-где расписаны граффити, но они ничего не портят, не загораживают никакие росписи или фрески, наоборот — оживляют строгий белый цвет. Перед кафедрой проповедника (или как эта трибуна называется?) стоит большая лужа. По всему видно, что она не высохла ещё с прошлого дождя: по краям вода подёрнулась зелёным и теперь эта растительность колышется от падающих сверху струй. Вообще, всё здесь — стены и своды потолка — покрыто зелёными и чёрными разводами, а дерево лавок существенно проседает под нами, одряхлев от сырости. Кое-где витражи окон разбиты и через дыры внутрь проникают вьюнки.       Дорога к церкви давно заросла и затерялась в высокой траве, мы шли пешком по едва заметной тропинке. В какой-то момент идея улечься в заросли пышного клевера в поле на полпути и рассматривать облака показалась намного интереснее, чем маячившая вдалеке достопримечательность. Среди традиционных жирафов и собачек попадались и уникальные силуэты. Пока мы спорили, похоже очередное облако на Кита Ричардса или на авианосец, к нам подкралась дождевая туча. Коварно и со спины. Пришлось стратегически и поспешно отступать под гостеприимные своды храма. Вымокли до нитки, конечно.       Ты закидываешь босые испачканные в грязи ноги на спинку следующей скамьи. Гремит гром. Мы вздрагиваем и начинаем перешучиваться о богохульстве. Предполагаем, что графитчиков господь вообще превратил в головастиков, но по милости своей безграничной сотворил для них лужу и регулярно пополняет теперь её неожиданными дождиками. Ноги ты не убираешь. Я кладу голову тебе на плечо. Ты существенно ниже и мне приходится изогнуться. Мы ещё долго просто сидим и философствуем — на тебя тоже влияет атмосфера этого места.       Здесь очень интересный запах. В основном, конечно, пахнет сыростью, плесенью и почему-то гарью. Во влажном воздухе запахи разносятся широко, как пение над рекой. Возможно, тут был небольшой пожар или ночевали бездомные — нам отсюда не видно. Едва уловимой ниточкой вплетается, периодически исчезая, запах ладана. Или мне это только кажется. Я закрываю глаза и усиленно нюхаю, пытаясь понять. В результате получаю только головокружение от избытка кислорода и тычок под рёбра от тебя с вопросом, всё ли со мной в порядке.       Твоя нарочито грубая и бесцеремонная забота меня трогает. Ты будто боишься показать мягкое сердце за личиной скепсиса, едкости и эпатажа. Мне хочется верить, что это впечатление не ошибочно, что я знаю тебя чуть лучше, чем ты рассчитываешь показать. Зачем-то ведь ты помнишь, что кофе я пью без сахара, а третий трек на твоей любимой кассете лучше перемотать, иначе я буду ещё полдня анализировать манеру клавишника лажать.       Пока мы лазаем по зданию, исследуя мельчайшие закутки, дождь стихает. Костровище и правда есть — у стены трансепта. Ты говоришь, что эта часть храма называется трансептом. Крыша здесь кажется самой прочной и явно не протекает. На стене углём нарисован портрет улыбающегося бородача с ввалившимися щеками и повязкой на глазу. И пара традиционных ругательств рядом. Куда ж без них?       Я ещё немного зависаю, ловя в объектив косые лучи солнца, падающие сквозь прореху в крыше, но потом иду к выходу. Ты сидишь недалеко от дверей на корточках и рассматриваешь что-то на полу, потом поддеваешь ногтем и отираешь руками от пыли. Это небольшой квадратный фрагмент мозаики. Он оказывается ярко-бирюзовым, хоть и вся его эмаль покрыта шершавой пеленой царапин. С лукавой улыбкой ты прячешь его в карман и мы выходим.       Твоя манера тащить отовсюду такие вот мелкие трофеи приводит к тому, что уже весь бусик увешан вдоль и поперёк. На себя ты не вешаешь ничего. Ни на шее, ни на руках нет ни одной фенечки, амулета, браслета или памятного жетона. На ноге только тонкий ремешок с висюлькой. Зато машина скоро погнётся от веса всяческих украшений. На зеркале целая гроздь, на дверных ручках, на рычаге коробки передач, поверх лобового стекла, вдоль стен и вокруг руля. На боковом зеркале заднего вида болтается огромный пацифик. Как его ещё не украли на парковке — уму непостижимо. Даже значки прикрепляешь в основном на занавески да на флажки бусика. Парочку вешаешь на торбу.       Мы выходим и сразу же встречаем поразительной чёткости радугу. Я не собираюсь её снимать. Сейчас в фотоаппарат заряжена чёрно-белая плёнка, да и фото радуги — примерно такая же избитая тема, как облака или волны. Это, как гаммы для фортепианного новичка. Можно тренировать пальцы и растяжку, но ты ничего не скажешь такой музыкой и таким снимком. Максимум — передашь красоту, которую каждый может увидеть лично без посредничества фотохудожника. Да и то не факт, что передать удастся. Просто смотрю.       Ты тоже останавливаешься, берёшь меня за руку, переплетая пальцы, и любуешься. Словно эхом основной радуги в небе висят ещё две пожиже. Физика порой обескураживающе прекрасна. Преломление света, оптика, длина волны — скучные слова, не способные описать гармонию перехода цветов один в другой, идеальную дугу, выгнувшуюся над посвежевшим после дождя миром.       Ты достаёшь из кармана свою находку и поднимаешь над головой, прищурив один глаз. Квадратик бирюзы совершенно не совпадает с цветом неба и кажется зеленее, чем был, когда мы увидели его в первый раз.