Компот

      Я слышу, что ты не спишь. Это всегда слышно. Наши кровати расположены вдоль стен бусика. Они настолько близко друг к другу, что когда мне снятся кошмары, ты просто протягиваешь руку и гладишь меня по плечу. Или по спине. Это не успокаивает, но заставляет проснуться — я чутко сплю. Тогда мне приходится ещё долго лежать с колотящимся сердцем, пытаясь прогнать настырные картины из воображения. Я пытаюсь унять дыхание, проговариваю про себя уже давно надоевшие фразы, призванные убедить меня в реальности мира вокруг и больше угадываю сквозь темноту, чем разглядываю что-то на плакатах на потолке. Я вдыхаю запахи ночи, струящиеся сквозь приоткрытое окно над моей головой, слушаю сверчков. Пытаюсь вернуть себя в нынешнюю жизнь.       Иногда это случается уже под утро. Плакаты в робких рассветных лучах становятся однозначными, ясными и неинтересными, а воздух — тяжёлым и шершавым. Тогда я включаю вентилятор, хоть и знаю, что скоро и его стараний не хватит, чтоб охладить внутренность бусика, беру фотоаппарат и иду гулять и коротать время до завтрака. Наша жизнь в этой поездке прекрасна своей спонтанностью, непредсказуемостью и анархией. Единственное, что я стараюсь оставить незыблемым — завтраки. Они будто отмечают начало нового дня, нового цикла. Вчера был плохой день? Ничего. Следующий будет иным. Чистым. На его холсте можно будет нарисовать совершенно другой узор. Учесть все ошибки, принять все провалы, с теплотой повторить или обыграть по-новому удачные моменты.       Мне нравится вставать рано, хоть и не всегда удаётся, ты же — ночная птица. Наверное, мы до сих пор не переубивали друг друга в извечной войне жаворонков и сов, только потому что знаем: путешествие конечно. Мы миримся с особенностями друг друга. Наслаждаемся ими, как кратким приключением. Ты любишь встретить рассвет, не ложась, а я — хорошо выспавшись. Ты просыпаешься, когда солнце раскалит бусик, я — когда остатки вечернего тепла его покинут. Мы разные. И я не знаю, чего больше в этой мысли: печали или интереса. Нам нравится исследовать друг друга.       Вчера мы расписали нашего Росинанта. На том борту, что достался мне, цветут цветы, льёт дождь и светит ласковое солнце. Одновременно. Мне так хочется. Твой холст полон абстракций, обтекаемых иллюзий и переходов от контраста ярких цветов к симбиозу пастельных. Ты говоришь, что это прогресс моих кошмаров. Я не задаю вопросов. Мне хватает забот с оттиранием краски с твоих шорт, моей футболки и с наших носов. В какой момент мы решили, что фехтовать кисточками весело?       Иногда мы вытаскиваем одеяла и матрасы и спим под открытым небом. Ты рассказываешь мне о созвездиях, но я знаю, что половину из них ты выдумываешь на ходу. На мои каверзные вопросы у тебя всегда есть наготове легенда какого-то забытого народа, новейшие исследования учёных или «Ой, ну что ты привязываешься? Хорошая же байка!». В такие ночи безграничность мира и его непостижимость отменяют логику. Кажется, что нет больше ничего. Только мы вдвоём, бусик и небо.       — Почему ты не спишь? — спрашиваешь ты шёпотом, будто можешь разбудить кого-то. Я могу задать тебе тот же вопрос, но долго молчу, пытаясь ответить честно. Мне тоже интересно. Я вспоминаю вчерашний день, полный пыли, блюза и уединения. Мы не заезжали в города — наш путь пока идёт вдоль каньона. День не был богат впечатлениями и не мог переполнить меня настолько, чтоб прогнать сон.       — Не знаю, — в итоге отвечаю я, надеясь, что тебе будет достаточно такого ответа. Кто-то неизвестный расслабленной трусцой расхаживает по нашему лагерю, гремит неубранной посудой, доедая куриные кости, обнюхивает, что за чужаки появились на его территории, не опасны ли, не уведут ли самок. Я практически вижу твою гримасу и почти слышу так и не сорвавшуюся с губ фразу о том, что я неряха и надо было убирать посуду.       — Я в тупике, — ты продолжаешь громче совсем о другом, поворачиваешься на спину, закладываешь руки под голову. Гость от звука твоего голоса пугается и с фейерверком песка из-под лап убегает. Я не тороплю тебя, зная, что все просящиеся наружу мысли ты расскажешь самостоятельно. А если задавать вопросы, только замкнёшься и сделаешь вид, что всё в порядке. Ты не любишь признаваться в своих слабостях, неудачах, просить помощи. Вчерашним вечером мы пели. И пили. Позавчерашним тоже. И три вечера до этого. Я протягиваю руку и глажу тебя по плечу.       — Спасибо, — после паузы с неожиданным воодушевлением в голосе говоришь ты, садишься на кровати и повторяешь, сжав мою руку, — Спасибо!       Ты укутываешься в плед, словно в тогу, надеваешь мои кеды, смяв уже и так сто раз смятый задник, и выходишь в ночь. Потом возвращаешься и шебуршишь в вещах, с досадой отмахиваясь от «веников», развешанных по стенам в багажнике. Я сажусь на кровати, включаю свет и предлагаю помощь, но ты будто и не слышишь меня. Только один раз повторяешь своё «спасибо», нагрузив руки необходимым и чуть не выронив всю эту гору, когда выключаешь свет.       На несколько мгновений всё стихает, но потом я начинаю понимать, что происходит, ориентируясь только на звуки. Вот ты чиркаешь зажигалкой, вот раздуваешь искру. Двигаешь шезлонг к костру. Открываешь пиво. И начинаешь стучать по клавишам. Я люблю эти звуки. Но мне совсем не верится, что под них получится спать. И дело даже не в стуке клавиш. На часах три.       Сегодня мы разбили лагерь в голой степи — никаких деревьев и ручьёв. Лишь скала на горизонте. Окно есть только над моей кроватью, поэтому только я могу смотреть на мир, когда мы заперты внутри. Дождём обычно заливает, впрочем, тоже только меня. Сейчас в окне ночь. Пока даже без намёка на рассвет. Я теперь отчётливо понимаю, что уже не усну, а бродить по округе и пугать ящериц вспышкой — глупо.       Сажусь, закрепляю булавкой на подушке узелок разноцветных ниток и продолжаю начатую давно фенечку. Если поблизости была бы река, можно было бы наловить рыбы — предрассветное время изобильно. Но реки нет. Я не умею отдыхать, не делая ничего.