Компот

      За окном сменяют друг друга унылые и однообразные пейзажи. Мы поругались. Впервые, наверное, за эту поездку. Не набрызгали друг на друга едких и смешных подколок, а высказали неприятное и обидное. Мне уже жаль. Кажется, тебе тоже. Кондиционер старается изо всех сил, гоняет по салону тяжёлый запах трав, но не может ни победить жару в нашем раскалённом бусике, ни заглушить радио. Наверное, он чувствует себя никчёмным и бесполезным.       Никто из нас не стал ставить музыку. Возможно, чтоб не было шанса поспорить ещё и из-за этого. Местная радиостанция ловится не очень хорошо и её унылые блюзы слышны с помехами. Пейзажи за окном и это шипение навевают мысли о фантастических рассказах про марсианские миссии. Я уже хочу поделиться этой мыслью, но вижу твоё насупленное лицо и закрываю рот. Мы же поругались, точно. И досада накатывает снова. На твои слова, на мои. Больше всего я досадую на себя: что не получилось удержать себя в руках и вовремя замолчать, не успев наговорить всех этих ужасных слов. Немного страшно, что мне удалось разочаровать тебя.       Сегодня ты за рулём, поэтому мы едем несколько быстрее, чем здесь разрешено. У нас уже есть внушительная пачка штрафов. Сегодня утром нас снова тормознула дорожная полиция. Невозможно красивый офицер, подошедший к водительскому окну, был суров и непоколебим, как сама Немезида. Его острые скулы разрезали мою жизнь на «до» и «после». На какой-то момент мне даже показалось, что это розыгрыш и на самом деле он актёр. Или стриптизёр, что намного лучше. Мы пробовали улыбаться, шутить и просить, но в ответ получили совет не кривляться, иначе не избежать нам досмотра, а то и экспертизы, что это за подозрительные пучки растений развешаны сушиться по всему автомобилю. Плюс один штраф за превышение.       Нас догоняет колонна байкеров. Никогда не знаешь, что от них ждать: могут дружественно сигналить и приглашать вместе выпить, а могут и подрезать начать из тупого желания показать крутость, приставая к слабым и безответным. Они не знают, что у нас есть ружьё, хоть мы и против насилия. Ты слегка сбрасываешь скорость и цедишь сквозь зубы, что этого только не хватало. Один за другим мотоциклы обгоняют бусик и уносятся прочь. Этому клубу нет до нас дела. Их спины закованы в кожаную броню с гербом, словно у средневековых воинов. Мне нравится, как они выглядят, но нет настроения даже на весёлую пирушку с братанием и морем алкоголя, не то что на стычку.       Если долго путешествуешь на машине, начинаешь так или иначе классифицировать встреченных водителей. Ведь за рулём человек меняется. Это не толпа в большом городе. Вы можете три дня ехать в одном направлении, начать даже кивать друг другу на заправках, а потом кто-то из вас сворачивает и адьёс. Максимум общения на дороге — поворотники, клаксон да чёрный дым из трубы дальнобоя. Поэтому и классификация здесь проще. Не по типу транспорта, не по скорости и не по полу водителя. Исключительно мудак или не мудак. Тебя может окатить грязью из-под колёс благочестивое семейство, едущее после воскресной службы, а может поделиться бензином до бровей зататуированный мрачный тип с мачете на поясе.       Пару дней назад мы серьёзно поломались. Даже уговоры не помогли — Росинант встал. И к обочине не отполз, как порядочное умирающее животное. Тогда у нас случился самый необычный автостоп — мы просили дальнобойщиков буксировать бусик. В результате сменили четверых, но добрались до знакомого сервиса к ночи. Всю ночь и весь следующий день вы там священнодействовали, а мне пришлось от скуки снимать ваши перемазанные лица и руки, копающиеся во внутренностях пациента. Когда, наконец, он ожил, случилась совершенно грандиозная пьянка, а мы с тобой встретили рассвет, сидя спина к спине на страшно неудобной черепичной крыше мастерской и приговаривая сотый, наверное, кувшин сангрии.       — Вот слышишь? Чихает. Вот, — ты недовольно показываешь пальцем куда-то в сторону приборной панели. Наверное, ты имеешь в виду двигатель. Или ещё какую-то деталь автомобильной требухи. Звуки из-под капота слышу даже я, хоть для меня они ничего не значат. Ты хмуришься, вслушиваешься, а потом взрываешься салютом красочных ругательств в адрес ребят из сервиса. Мы долго обсуждаем, надо ли смазывать коленвал отработкой, перед тем как засунуть его в задницу каждому из них поочерёдно. Я смутно представляю, что такое отработка, но подозреваю, что коленвал продолговатый и большой. Напряжение отпускает, мы смеёмся.       Ты никогда не просишь прощения. И не признаёшь ошибки. Наверное, считаешь, что по твоему виду и поведению и так понятно, что ты раскаиваешься. А в тех редких случаях, когда всё-таки приходится, на тебя нападает удивительное косноязычие. Так и не скажешь, что твои книги здорово продаются и претендуют на всякие премии. Я не очень разбираюсь в премиях. И мне не нужны извинения, высказанные словами. Достаточно того, что мы снова улыбаемся друг другу. Ты протягиваешь руку и ерошишь мои волосы.       Мы подъезжаем к железной дороге. Шлагбаум закрыт и истошно воет сирена. Я выключаю радио. Всё равно оно сейчас транслирует только шипение. Если нам повезло, то поезд только что уехал и мы через несколько минут продолжим путь. Если нет — то он будет товарным, а мы застрянем на этом пекле на добрых полчаса. На той стороне переезда стоит раздолбанный пикап удивительного кораллового цвета в тех местах, что не съедены ржавчиной. Я достаю из бардачка какую-то газету и начинаю обмахиваться ею. Ты снимаешь резинку с волос и пытаешься собрать разбегающиеся кудри снова в хвост, используя пятерню вместо расчёски.       Поезд оказывается пассажирским. Ты рассказываешь, что в детстве на лето тебя отправляли в деревню к бабушке с дедушкой. У тамошней детворы было развлечение — показывать проезжающим поездам голый зад. Я уже начинаю опасаться, что ты выскочишь из машины, чтоб вспомнить детство, и впустишь внутрь ещё больше жары, но ты добавляешь, что однажды из поезда кинули огрызок яблока и у твоего друга неделю был синяк во всё бедро. Он хромал и при любом удобном случае хвалился увечьем. Я хмыкаю.       Дальше мы сидим молча. Я разглядываю коров, пасущихся вдалеке, уже хочу их пересчитать, но поезд кончается, а сирена замолкает. В придавившей нас внезапно тишине мы медленно и аккуратно перебираемся через рельсы.