Компот

      В коммуне мы гостим уже почти неделю. У меня очаровательно романтичная интрижка, а ты запоем пишешь. Идеально. Иногда я отрываюсь от своего воздыхателя и несу тебе еду. Есть веские основания думать, что иначе ты умрёшь от голода и истощения. Спать тебя приходится загонять почти силой, а стопка покрытой сюжетом бумаги растёт с ошеломляющей быстротой. Мы её прячем. Большинство местных, конечно, с пониманием отнеслись к твоим обязательствам перед издателем, но некоторые особенно настырные пытались читать втихаря. И их даже не смущало, что не с начала.       Почти в каждом городе мы покупаем писчую бумагу и газовые баллоны, даже если пока они не нужны. Никто не знает, когда удастся пополнить запас в следующий раз. Баллоны послушно копятся, а вот с бумагой прогнозы не работают. Я всерьёз опасаюсь, что через пару дней нам придётся предпринять вылазку в цивилизацию, которая находится в сотне миль отсюда, только ради пары пачек расходников для твоего творчества. Ребята обосновались в живописном местечке на берегу реки максимально далеко от городов и шоссе. Добираться пришлось по практически неезженой степи и мы всерьёз опасались окончательно доконать Росинанта. Если уезжать отсюда, то уже насовсем. А пока не хочется.       Тут есть общая кухня, но мне не нравится есть стряпню, которую приготовил случайный человек на ораву едоков. В этой массовости есть какая-то отстранённость. Будто повару чуточку наплевать на результат. Многие, как и мы… как и я, готовят для себя сами. У нас вероломно кончилась соль, а купить её почему-то никто не догадался (зато табаско — хоть купайся). В первый же день пришлось искать, у кого отсыпать. Так мы и познакомились с Дави.       Вообще, он Давид. Огромный, широкоплечий, громогласный и заросший жёсткими чёрными волосами. Я люблю совсем не таких мужчин — тонких, терпких, с огнём внутри и дерзким взглядом. Но Дави настолько повсеместный и так отчаянно влюблён, что устоять невозможно. Я теряю голову в его жадных сильных руках. Ещё больше меня покоряет его дрожащий голос в особенно драматичных местах античных трагедий. Мы читаем их друг другу вслух по ролям.       Все эти дни моя жизнь течёт в какой-то странной системе координат. Время тянется ароматной смолой, пространство сократилось до размеров домика на дереве. Дави говорит, что всё детство о нём мечтал и наконец смог построить. Я и представить не могу, где он взял достаточно толстые брёвна, чтоб они не прогибались под его весом. Когда я спускаюсь во внешний мир, ты шутишь, что этот древесный медведь повалил в округе все приличные деревья, строя свою берлогу. Или это гнездо?       У тебя, кстати, тоже есть поклонник. Тоже огромный, тоже волосатый, даже косматый, но блондин и очень флегматичен. Он целыми днями валяется у твоих ног и жарко дышит, высунув язык. Иногда ты играешь с ним, кидая куда-то в поле изрядно пожёванный мячик. Почему этот пёс так полюбил тебя, загадка, но готовлю я теперь и на его долю. Хочется верить, что он не захочет уехать с нами, когда настанет пора прощаться. И так вся твоя одежда, весь шезлонг и вообще все наши вещи, даже те, что мы не доставали из бусика — словом, вся окружающая действительность присыпаны тонким слоем шерсти безымянного ничейного пса. Пока ты её не замечаешь — пытаешься не погибнуть под лавиной вдохновения, но потом невозможность навести чистоту сведёт тебя с ума.       Середина дня особенно томна и ленива. Ты лежишь в шезлонге, закрыв лицо шляпой и подставив солнцу, что настырно лезет сквозь листву, свои бледные ноги. Компенсируешь бессонные ночи дневным сном. Я не готовлю сегодня — жилистый, загоревший до предела старикан с разрисованным лицом и в одной набедренной повязке плетёт мне дреды. От него пахнет корицей и благовониями, он что-то приговаривает шёпотом, вслух шутит и отчаянно старается не материться, когда ветер в который раз наводит беспорядок в заготовленных для моей причёски сокровищах: перьях, бусинах и лентах. Его попытки меня убедить, что без трёх-четырёх пёрышек всё будет зря, разомкнутся какие-то спирали бытия, не подействуют энергетические мандалы, пока тщетны. Я мягко отказываюсь и перебираю бусины.       Не знаю, почему меня так завораживают эти небольшие разноцветные кусочки материи. Когда старик только принёс несколько жестяных коробок из-под чая и раскрыл их все по очереди, у меня дух захватило, как у ребёнка под новогодней ёлкой. Я откладываю в отдельную кучку самые красивые, потом соображаю, как они будут сочетаться между собой, убираю из кучки несколько, какие-то добавляю, сомневаюсь, не будет ли слишком много. И так по кругу. Спрашиваю, как их лучше расположить, выслушиваю очередную порцию эзотерических доводов в пользу перьев, снова отказываюсь. Признаться, усталость уже берёт своё и хочется ответить этому почтенному упорному старцу грубо. Но нам ещё долго предстоит терпеть друг друга.       Ты поворачиваешься на бок и сквозь сон напоминаешь мне о дыхательных упражнениях. Обычно о них напоминаю тебе я, когда вижу, что котёл твоего терпения готов взорваться. Ты тоже неплохо меня знаешь, раз можешь определить раздражение по двум тихим фразам. С благодарностью начинаю череду вдохов и выдохов под счёт. Иногда мне кажется, что всё волшебство этих упражнений в том, что они банально отвлекают от бесящего, заставляя концентрироваться на движении воздуха организме. И пока ты пытаешься гонять его внутрь и наружу правильно, злость как-то сама собой рассасывается.       Ветер сегодня тоже упрям, он набегами шелестит листвой и смахивает со стола перья. Одно из них — голубое — прижимается к твоей шляпе. Рядом с нами стоит небольшая палатка. Одна из живущих там сестёр режет лук. У меня начинают слезиться глаза, а ей хоть бы что. Ты садишься и недовольно косишься на неё блестящими глазами, пёрышко падает в песок. На твоей щеке отпечатался шов от шезлонга, а глаза щурятся от света. И от лука, конечно. Старикан, колдующий над моей головой, шумно шмыгает и тоже утирает слёзы. Его имя совершенно вылетело из головы.       Дави приносит нам обед с общей кухни. В мятом котелке вокруг огромной кости плещется какой-то суп. Мне приятна забота. Ты вылавливаешь кость, отдаёшь её собаке и осторожно пробуешь, зачерпнув немного ложкой. По вновь выступившим слезам и кашлю становится понятно, почему собака игнорирует кость. Суп оказывается ужасающе острым. Мне больше достанется.