Компот

      Мы выехали из шумного города, где прожили большую часть жизни, три дня назад. Пока наша поездка напоминает беспорядочное нагромождение нелепостей, спонтанных покупок того, что было забыто, и счастливого смеха от осознания собственной свободы. В первый же день оказалось, что мы понадеялись друг на друга и не взяли турку. Без кофе жить невозможно, поэтому пришлось выкручиваться. Зато одеял и подушек у нас двойной комплект.       Сегодня мы настолько устали от жары и тесноты бусика, что вытащили постели наружу. Песок и пыль легко стряхнуть, а спать в жестянке непривычно. Две прошлые ночи прошли в метаниях на влажных простынях, в рваном сне и с взъерошенными мозгами наутро. Над нами бескрайнее небо, бесстыдно нагое, без облаков. Оно украшено низками драгоценных звёзд. Я не могу оторвать от них взгляд.       Ты ещё сидишь у костра. Стук клавиш уже не конкурирует со сверчками. Отчасти потому что те уснули. Но и ты перекладываешь слова из воображения на бумагу всё медленнее, подолгу задумываясь, возвращаясь к уже написанному, и безжалостно черкаешь. Начисто ты перепечатываешь редко, отправляешь своему менеджеру так — пусть поломает голову. У вас договорённость: ты без устали пишешь, а он оплачивает тебе поездку. Мы не собираемся шиковать, хоть мне в каждом магазине хочется скупить кондитерский отдел целиком.       — Давай распишем бусик? — твой вопрос, как обычно, застаёт меня врасплох. Я с трудом отрываю взгляд от звёздного неба и поворачиваюсь к тебе. Костёр уже почти не даёт света, только перекатывает оранжевое сияние по поверхности углей. Я удивляюсь, как ты не промахиваешься по клавишам, но потом вспоминаю, что ты на них и не смотришь обычно — сразу на текст. Я так не умею. И видеть в темноте не умею. А ты, кажется, умеешь.       — А краски у нас есть? — я тут же перехожу к практической стороне вопроса.       — Купим, — ты пожимаешь плечом, встаёшь и потягиваешься. Следующие несколько минут ты бродишь по лагерю, готовясь ко сну, а я снова разглядываю небо. В нём ничего не движется, не меняется и совершенно непонятно, почему я не могу оторвать от него взгляд. Веки постепенно тяжелеют — сегодня была моя очередь вести и усталость старательно подменяет сейчас моё сознание ватой. Наверное, надо делить водительские обязанности не по дням. Тяжело и попа квадратная.       — А что ты хочешь нарисовать? — спрашиваю я сквозь дрёму и слышу совсем рядом шуршание. Ты заползаешь в гнездо и одновременно рассуждаешь:       — Да что угодно! Хоть бабу голую.       — Ну, нет, это же не бензовоз, а мы не дальнобои. Достаточно того, что под твоей кроватью прошлогодний номер Плейбоя валяется, — я думаю тебя этим подколоть, но ты и не думаешь оправдываться.       — Так вот куда он делся! Хоть дочитаю, — ты очень долго устраиваешься, переворачиваясь с боку на бок, перекладывая подушки с места на место и ворча, что надо было засветло расстилать одеяла, а сейчас под ними полно каких-то бугров.       — Не термитник — уже хорошо, не привередничай.       Но ты, конечно, продолжаешь привередничать, ворчать и копошиться. Мой сон отступает. Тем более, я немного опасаюсь засыпать. Теперь хочется болтать. Днём это не очень получается — кондиционер гудит, как рожающая мамонтиха. Периодически надоедает повышать голос просто так. Подпеваем магнитоле.       От тебя сейчас пахнет дымом костра и сигарет.       — А чем я пахну, — настала моя очередь задавать неожиданные вопросы. Я ложусь на бок, лицом к тебе и подпираю голову рукой. Ты понимаешь, что я спрашиваю не про данный момент, хмыкаешь, задумываешься, потом ещё раз хмыкаешь и, наконец, отвечаешь:       — Любопытством. А от рук травами всегда. Слушай, мне нужны очки от солнца. Совершенно невозможно без них вести машину, — мне сегодня пришла в голову та же мысль, я киваю и нюхаю свои пальцы.       — Сейчас мылом пахнет, — протягиваю тебе руку, ты берёшь её, прислоняешь к лицу и шумно втягиваешь воздух. У тебя холодный нос.       — А сквозь мыло всё равно травами.       Земля ещё горячая. Она отдаст всё тепло только к утру, наверное. Сейчас в спальнике жарко и я раскрываюсь. Некоторое время мы опять молчим. Ты лежишь тоже без одеяла, на спине, покачивая согнутыми в коленях ногами из стороны в сторону. Я вспоминаю:       — Меня знакомые на концерт звали. Можем заскочить перед фестом. Проведут бесплатно, — ты морщишься, а я продолжаю: — Они ещё за обложку не расплатились. Может, с выручки отдадут. Не всё же нам на твоего лысого спонсора полагаться. Надо и своих немного иметь.       Ветер к ночи улёгся и наши опасения, что поутру на зубах будет скрипеть, кажется, не оправдаются. В любом случае, мы отдавали себе отчёт, что первая неделя будет пристрелочная. Мы никогда ещё не путешествовали в таком формате друг с другом. Приноравливаемся. Вдали громко ухают. Мы замолкаем и слушаем. Ты начинаешь рассказывать что-то про ночных птиц, но я почти ничего не понимаю, то погружаясь в дрёму, то выныривая из неё. Уговаривать тебя мне не хочется, времени ещё полно. Может, надумаешь ещё.       У меня с собой столько плёнки, что, кажется, можно примотать Луну к Земле и ещё на Меркурий останется. Но до сих пор не снято ни одного кадра. Слишком всё вокруг живое и настоящее. Даже в голову не приходит обездвиживать эту жизнь и ограничить её рамками кадра.