Скованные любовью

Pov Аяме С той ночи прошло почти восемь недель. Я все время думаю об этом. Его лицо появляется в моей голове, и все, на что я способна - каждый раз падать духом. Какаши не понимает, почему я это делаю, но он и не спрашивает. Он просто держит меня в своих объятиях, пока я хватаюсь за голову, стону, пытаясь выбросить черноволосого парня из своих мыслей. Я сижу в его объятиях на диване. Его сильная хватка удерживает меня, словно груз. Когда я чувствую, что приближается новый приступ, я бегу в душ. Это единственное, что притупляет мой бушующий разум. Пока я стою на коленях, держась за голову, Какаши поворачивает душ, чтобы вода была теплой, но не слишком горячей, и оставляет меня одну в ванной. Я знаю, что он сидит на полу за дверью. Он хочет быть рядом со мной, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Если бы это было любое другое время, я была бы признательна. Но мой разум не позволяет мне чувствовать ничего, кроме сильной боли. Я поворачиваю душ на самый горячий, потому что обжигание отвлекает меня от мыслей. Я иду в душ в одежде, совершенно забывая сначала раздеться. Это не имеет значения, мне просто нужно почувствовать сильные ожоги. Мне нужно сжечь мысли, пока они не захватили меня полностью, до такой степени, что я больше не смогу этого выносить. Сквозь стиснутые зубы я сосредотачиваюсь на боли, вызванной палящей горячей водой, когда она, как огненный дождь, попадает в кожу на задней части шеи. Огонь. Как цвет его глаз.</i Этой единственной мысли, которая ускользает от меня, достаточно, чтобы заставить меня рухнуть на пол в душевой. Я слышу громкий стук, когда мои колени касаются земли, и Какаши кричит из-за двери ванной: — Эй! Все в порядке? Ай, у тебя все хорошо?! Меня начинает тошнить, и я наблюдаю, как рвота смешивается с водой и уходит в канализацию. Это уже пятый раз за неделю. Через некоторое время вода начинает остывать, поэтому я выключаю ее и выхожу из душа. С моей одежды капает вода, оставляя лужи на полу. Когда я открываю дверь, там стоит Какаши с широко открытыми глазами, наполненными знакомым беспокойством, которое они, кажется, постоянно показывают в данное время. Он замечает меня в моей мокрой одежде, и выражение его лица резко меняется. — Ай... — Горячей воды не осталось, — бормочу я, выходя из ванной. Он отошел в сторону и беспомощно наблюдает, как я лью воду по всей квартире. — Тебе следует переодеться, — говорит он, подходя сзади и кладя руку мне на плечо. Я не реагирую и продолжаю идти. В конце концов, я пробираюсь через беспорядок квартиры и падаю на кровать, не беспокоясь о своей одежде. Она меньше всего меня беспокоит. Какаши продолжает говорить, но его слова звучат невнятно и сбивают с толку. Все, что я могу делать, - это смотреть в потолок и существовать. В дверь стучат. Я собираю достаточно энергии, чтобы повернуть голову и посмотреть, что происходит. Ничего нового, я все это видела раньше. Входит Асума, Какаши и они что-то бормочут и бросают на меня озабоченные взгляды, Какаши уходит, а Асума садится на деревянный стул, который они поставили рядом с моей кроватью. Асума говорил со мной, но я думаю, что он сдался уже пару недель назад. Теперь он просто смотрит грустными усталыми глазами. В какой-то момент он встает и начинает прибирать в моей квартире. Он поднимает подушки и одеяла с пола и красиво складывает их на диване. Он берет всю разбросанную посуду - большую часть с недоеденной едой - и убирает ее в посудомойку на кухне. Он спрашивает, голодна ли я, но это риторический вопрос, потому что он все равно готовит мне суп. Он кормит меня с ложечки, и через полчаса меня снова вырывает. Как обычно. Приближается полночь, он заправляет себе постель на кушетке и засыпает только после того, как убедится, что я сплю. Просыпаясь утром, я слышу голоса на другом конце квартиры. Не открывая глаз, я прислушиваюсь. — Я думаю, пора положить ее в больницу, — шепчет Асума, чтобы не разбудить меня. — Ее состояние не улучшилось. Это уже серьезно, не так, как было, когда она узнала о своем отце. Второй голос - Какаши. Я бы узнала его за милю. Это голос, который я никогда не забуду, плавное, низкое ворчание: — Я бы не хотел, чтобы до этого дошло. — Я знаю. Но если мы не проверим ее, все может стать гораздо хуже. Она так расстроена, что ее постоянно тошнит, Какаши. Я слышу, как Какаши тяжело вздыхает, когда идет по кухне, плюхается на стул у стола и, вероятно, закрывает лицо руками, и его следующие слова звучат приглушенно: — Генины спрашивают о ней все больше и больше. Я не могу больше врать им. Может, пора рассказать. Сдвигается еще один стул, и Асума садится напротив Какаши. — Я ненавижу эту мысль так же сильно, как и ты, Какаши, но я согласен, — бормочет он своим тихим, прокуренным голосом. Какаши снова вздыхает, и в его голосе звучит грусть. — Я просто не хочу терять ее. Я знаю, что она не сумасшедшая, ее не нужно запирать в психушке. Ей нужно... — он делает паузу, словно обдумывая его следующие слова. — Ей нужно время, чтобы исцелить свое сердце. — Ты действительно думаешь, что это из-за этого? У меня было впечатление, что она его больше не любит. Снова пауза, затем Какаши отвечает тихим голосом, почти шепотом: — Да, она сказала, что больше не любит его. Но я думаю, что это сложнее, чем кажется. Она все еще скорбит об аборте, который сделала двенадцать лет назад. — Аборте? — спрашивает Асума голосом, полным шока и замешательства. Я чувствую, как меня передергивает, и мои глаза широко открываются. — Разве она не говорила тебе... Внезапно я резко сажусь и прерываю их разговор. Оба мужчины поворачивают головы и смотрят на меня с кухонного стола широко раскрытыми любопытными глазами. — Я хочу уйти, — говорю я, что вызывает недоумение у них обоих. Честно говоря, я бы сказала все, что угодно, чтобы прекратить их разговор. Но какого черта я сказала «Я хочу уйти»? О чем, черт возьми, я думала? Какаши встает и идет ко мне, а Асума остается за столом. Он неуверенно крутится вокруг деревянного стула у моей кровати. Я повторяю: — Я хочу уйти. — Уйти куда? — Какаши бормочет немного нетерпеливым голосом. Наконец он усаживается на стул. Я не разговаривала ни с одним из них несколько недель. Мой голос хриплый и сухой, слова кажутся мне странными после столького количества времени. — Я хочу пойти к врачу. Я хочу… — Я замолкаю, моя челюсть отвисает, и я смотрю на свои тощие пальцы, которыми без устали тереблю одеяло, даже не замечая. — Чтобы узнать, что не так, почему я так себя чувствую. Почему я не могу нормально есть. Почему я истощена и слаба. Почему я не могу выбраться из этой ... <i>дыры. Мой взгляд встречается со взглядом Какаши, и я вижу знакомую грусть. Но я также вижу проблеск надежды. Я знаю, о чем он думает. Первый шаг к решению проблемы - признать, что она у тебя есть. За последние восемь недель я всегда знала, что не все в порядке, но ни разу не призналась об этом вслух. — Хорошо, — говорит он, хватая меня за руку и крепко обхватывая ее своими теплыми ладонями, как будто он никогда больше не хочет отпускать меня Я хочу плакать. Я хочу обнять его и сказать, как сильно я его люблю. Я хочу страстно поцеловать его и извиниться за все, за что заставила его пройти за последние несколько месяцев. Но я не могу. Это похоже на мысленный барьер, мешающий мне выразить свои истинные чувства. Это похоже на то, что правда о том, что произошло той ночью, восемь недель назад, и является причиной этого барьера. Но если я ему скажу, он может никогда не взглянуть на меня так же. А если я этого не сделаю, он может предположить нечто худшее. Нет правильного ответа. Выхода нет. Из уголка моего глаза вырывается слеза, но она не стекает по щеке, потому что нежный палец Какаши вытирает ее. Мои губы сжимаются, я пытаюсь сдержать поток слез. Глядя в его глубокие серые глаза, становится хуже. Видя, как он смотрит на меня таким образом, я чувствую разные эмоции, которые, как я знаю, не могу выразить.

***

Я прихожу на прием к врачу. Он проводит несколько базовых тестов, результаты которых будут получены позже, прежде чем прописать мне антидепрессанты и отправить меня куда подальше. Когда я выхожу, я вижу Асуму и Какаши в коридоре, в ожидании меня. Они кажутся счастливыми, когда нет сопровождения врача, думая, что с моей психикой все нормально. Говорить сейчас немного легче, но я все еще чувствую себя странно и отстраненно от всех - определенная безнадежность. Как туннель без света в обозримое будущее. Как будто я тону в заточении, в собственном оцепенении. Нет света, нет выхода. Только маленькое окошко, через которое я могу видеть Какаши и Асуму. У них одинаковые лица, они смотрят на меня с сочувственной жалостью, пока я держу пакет с таблетками. — У меня миссия с моей командой, — говорит Асума, заключая меня в долгие объятия. Он держит мою голову руками, и я прижимаюсь щекой к его зеленому жилету. — Но мы оба знаем, что Какаши позаботится о тебе, пока я не вернусь. Когда он отпускает меня, он обменивается взглядами с Какаши, который отвечает ему коротким кивком. Затем Асума уходит, и Какаши направляется ко мне. Улицы кишат людьми, но я почти не могу обращать внимания ни на что, кроме странного ощущения где-то внутри. Каждая часть меня побуждает все это выплеснуть, все ему рассказать, но другая, более доминирующая часть заставляет меня все это сдерживать. Все эти чувства пронизаны тем же сожалением, которое я бессознательно несу с собой все последние двенадцать лет. Когда мы приближаемся к жилому дому, я чувствую другое давление. Оно более теплое, чего я давно не чувствовала. Поэтому я следую за Какаши, позволяя ему вести меня туда, куда нужно. Какаши не задает вопросов, просто позволяя идти куда мне заблагорассудится. В конце концов, я вышла на улицу впервые за восемь недель. Он, наверное, без ума от этого. Если бы не мое странное состояние, он бы сказал: — Прогресс, Ай, — и заключил бы меня в объятия. Мы уходим с оживленных улиц и направляемся через реку к кладбищам. Я знаю, что он этого не ожидает, потому я иду молча и не подаю никаких признаков. — Эй, где ты... — но он останавливается, нахмурив бровь и искоса взглянув на меня, когда я выхожу в длинный двор. Сотни могил, ряд за рядом, все ровными столбами тянутся на траве. Кладбище мы с ним слишком хорошо знаем. Здесь похоронены многие наши друзья. Здесь похоронена его семья. Его мать, отец, ближайшие товарищи и его сенсей, Четвертый Хокаге и его жена, Кушина. Да, на этом кладбище Какаши проводит много времени. Но я нет, поэтому Какаши смущен. Я приходила сюда раньше, чтобы почтить память павшего Хокаге, но никогда не ради моих друзей из Анбу, а они единственные мои друзья, которых я потеряла. И, к сожалению, их тела так и не были похоронены. Анбу приказано уничтожать тела друг друга, если это возможно, чтобы защитить секреты Конохи. Это трагично и ужасно, но именно поэтому у нас есть мемориал. Вот куда я иду, когда хочу почтить память мертвых. Но не сегодня. Сегодня все по-другому. В левом нижнем углу у забора есть участок кладбища, где люди разместили неофициальные могилы. Они выглядят неаккуратно по сравнению с идеальными плитами, заполняющими остальную часть двора. Я подхожу к дереву и подбираю достаточно большой камень. Как только я нахожу нужное место, я прошу Какаши принести кунай. Он действительно, действительно сбит с толку, но, увидев, что я серьезно имею это в виду, он достает свой мешочек и протягивает мне один. В руке становится холодно и тяжело. Сколько времени прошло с тех пор, как я держала такое оружие? Немного побив кунай о дерево, я выцарапываю дату на камне. Какаши становится на колени рядом со мной, пока я вырезаю день и месяц на гладком сером камне, создавая грубые и жесткие линии. Его замешательство переходит в осознание, когда я вырезала год - чуть более двенадцати лет назад. Он понимает, и выражение его лица полностью меняется. Он поворачивается ко мне, но я сосредоточенно продолжаю смотреть на камень, нахмурив брови. — Ай... Я встаю и медленно иду к деревьям, хватаю полевые цветы и возвращаю их к скале. Поместив их в основание камня, я делаю шаг назад. Я молчу, глядя на неофициальную могилу моего нерожденного ребенка, которому сейчас было бы почти тринадцать лет. Моя рука находит живот, и я задерживаю ее там на некоторое время. Он говорит тихо, деликатно нарушая тишину. — С тобой все будет в порядке, я уверен. Когда я становлюсь на колени перед могилой, между нами снова виснет тишина. Слово занимает некоторое время, чтобы найти мои губы, и когда это происходит, оно напрягается и выдавливается с легким заиканием, а в глазах снова наворачиваются слезы: — Как? Какаши, стоя на коленях рядом со мной, позволяет своей голове опуститься и закрывает глаза. Я смотрю на него умоляющими глазами, надеясь, что ответ все исправит, но зная, что это невозможно. В конце концов, надежды - это всего лишь надежды. Я замечаю, как солнце позади нас начинает садиться. Правильно - надежда подобна закату. Красиво и блестяще, величественно и красочно, завораживающе и увлекательно. Но все это становится черным, как будто это обман. Он тихо говорит, опустив голову. Я слышу боль в его голосе: — Я тоже несу сожаление. Я позволил обоим своим товарищам умереть. Один умер, спасая меня, и заставил меня пообещать защищать другого. Затем другой умер от моей же руки. Каждый день я мою руку и тру их так сильно, что моя кожа горит, но это чувство не проходит. Оно никогда не пройдет. Я буду нести это сожаление до самой смерти. — Я наблюдаю за тем, как он снимает перчатки с рук. Те, которые он носит почти всегда, даже в помещении. Я никогда не думала об этом до сих пор. Я лишь предположила, что это его вторая натура - носить эти перчатки без пальцев с металлическим отражающим щитом сверху. Похожи на те, что приходилось носить в Анбу. Когда он осторожно снимает обе перчатки, мои глаза широко раскрываются, как бы я ни старалась это скрыть. Обе руки покрыты болезненными, красными волдырями. Высыпания, напоминающие ожог от трения. Я понимаю, что сыпь возникает от мытья рук с такой силой и частотой. Он замолкает на мгновение, и я слышу собственное дыхание, медленное и ровное, через слегка приоткрытые губы, когда я пристально смотрю на него, пытаясь дотянуться до его глаз. Он поднимает взгляд и встречает мой, и мне кажется, что он разделяет свою боль со мной. Просто глядя ему в глаза и видя боль и борьбу, я тоже начинаю чувствовать их. Это так похоже на боль, которую я чувствую, когда кладу руку на живот или когда смотрю на самодельную могилу перед нами. — Рин была как Сакура, — продолжает он. С каждым словом я чувствую, что все глубже погружаюсь в боль Какаши, и странным образом это меня утешает. Не сама боль, а осознание. Зная, что мы оба чувствуем одинаково. Зная, что я не одинока в этом мире сожалений, замешательства и боли. Зная, что есть кто-то, кто понимает. — Она всегда находилась под перекрестным огнем между Обито и мной, и все, чего она хотела, это чтобы мы все ладили. Обито, он был как Наруто. Полный идиот с большим эго, и он всегда хвастался. Но у него была решимость. в отличие от других. И я был как Саске, холодный и сдержанный, не заботящийся о других моих товарищах по команде. После смерти Обито я сожалел обо всем. Это изменило меня, и я пообещал, что буду защищать Рин. Но я не смог защитить ее, и она в итоге умерла от моей руки. Мое собственное жалкое дзюцу; мое чидори. Я нарушил свое обещание, данное Обито, и в то же время потерял еще одного важного человека в своей жизни. Но я все еще здесь, все еще жив. Что я пытаюсь сказать... что все мы делаем то, о чем сожалеем, но мы переживаем это. Каким-то образом мы переживаем это, и нам нужно продолжать жить дальше, даже когда это больно. Я не знаю, как ответить. Я чувствую, что должна утешить его, сказать ему, что все в порядке, но есть часть меня, которая чувствует, что я собираюсь сказать ему еще одну ложь. Так что я отвечаю ему максимально правдиво. — Я никогда не смогу простить себя. — Я тоже, — признает Какаши, и я глубоко вздыхаю. — Мне все еще больно. Каждый день - это борьба, и не проходит и дня, чтобы я не думал о каждом человеке, которого я потерял. Но я все равно продолжаю двигаться, я продолжаю жить дальше. — Он смотрит на меня одиноким умоляющим взглядом, беря мое лицо своими холодными, но такими родными руками. — Тебе нужно продолжать двигаться. — Я не могу. — Ты можешь, — отвечает он, на этот раз делая усилие. — Нет, не могу! — восклицаю я, убирая его руку со щеки и отворачиваясь. Но мои попытки дистанцироваться от него с треском проваливаются, когда он продвигается вперед и притягивает меня к своей груди, подпирая подбородком мою голову. Я чувствую, что рыдаю. Интересно, что сейчас происходит у него в голове. Тем не менее, несмотря на весь туман и ложь, - все, что я скрываю от него, он все еще заботится обо мне. Я нахожусь в самом худшем состоянии, но он все еще держит меня и умоляет вернуться к нему. Даже после нескольких недель в этой темной дыре, в которую я зарылась, он все еще стоит наверху и протягивает мне руку. Нет, не совсем так... Он залез в эту яму со мной. Он то, что держит меня вместе. Без него я бы полностью сломалась. Таким образом, несмотря на то, что он ничего не знает и, вероятно, многое предполагает о нас с Рейвеном, он все еще держит меня в своих объятиях и говорит: — Да, мы можем. Я с тобой, несмотря ни на что. На каждом этапе пути. Мы можем пройти через это. — Мои рыдания стихают, а он продолжает крепко держать меня. На мгновение я надеюсь, что он никогда не отпустит. Закатный свет почти полностью пропал, и на темнеющем небе начали появляться звезды. В этот хрупкий момент в его руках я говорю ему в грудь слова, которые, как я знаю, изменят все. — Какаши. Он прячет лицо в моих волосах и спрашивает: — Да, любовь моя? Солнце скрывается за горизонтом, отбрасывая на нас мрачную тень. — Я беременна.