Скованные любовью

Мы аккуратно вылезаем из воды с помощью особенного дзюцу, превращаясь в уток. Обычно я смеюсь над тем, насколько нелепа подобная ситуация, но недавнее осознание Какаши все еще вырисовывается в моей голове. У этой женщины действительно та же чакра, что и у моего дяди Хирузена? Как это вообще возможно? Я знаю, что у дяди Хирузена было больше детей. Еще один ребенок, помимо Асумы, который присоединился к Aнбу и в итоге родился Конохамару. Мне непонятны эти семейные отношения. Все, что я знаю, это то, что она и ее муж капитаны Анбу. Я не знаю, что капитан этой организации мог бы делать здесь в эту ​​ночь. Единственное, что я знаю наверняка, это то, что у Хирузена была еще одна сестра. Моя мать. Я качаю головой, пытаясь выбросить из головы мысль о встрече с мамой здесь во время медового месяца. Она исчезла много лет назад, и никто точно не знает, куда она ушла и жива ли она еще. — Эй, — бормочет Какаши, пододвигаясь, чтобы быть ближе ко мне в этом временном убежище. Я слышу биение его сердца в груди. Он обнимает меня, крепко прижимая к себе. —Кто бы она ни была, мы разберемся с этим утром, хорошо? Сейчас мы ничего не можем сделать. В любом случае лучше не приближаться к ней в такое позднее время суток. Я киваю, закрывая глаза и позволяя его теплу окутать меня. И все же эта мысль не покидает мою голову. Что, если это моя мама? Все эти годы спустя я наконец встречусь с ней? И если это действительно она, как мне действовать? Черт, как я должна себя чувствовать? Должна ли я злиться на нее за то, что она бросила меня годы назад, или мне следует быть доброй, потому что она моя мать? Мой мозг продолжает вращаться всю ночь, мысли превращаются в сны, а сны в кошмары. Я просыпаюсь от запаха утреннего леса и прохладного ветерка. Какаши уже нет рядом со мной. Когда я неуверенно выползаю из убежища, я на мгновение сожалею, что сделала это. Тепло тел, которое мы накопили за ночь, довольно хорошо удерживалось внутри, а суровая реальность холодного утреннего воздуха рушится на меня, как тонна кирпичей. Какаши нигде не видно. Я предположила, что он встал, чтобы искупаться, или посидеть на улице, чтобы не разбудить меня, но он, похоже, исчез. Вздыхая, я закрываю глаза и устало подавляю свою чакру, изо всех сил стараясь обратить внимание на все другие признаки чакры в радиусе пяти миль и отыскать признаки Какаши. Я замечаю его неподвижное тело на востоке, примерно в сотне шагов от меня. Я собираюсь перестать подавлять свою чакру и пойти найти его, когда замечаю что-то слабо знакомое неподалеку. Оно идет из городка-фермы менее чем в миле вверх по течению. Должно быть, это была чакра, которую Какаши заметил прошлой ночью. Она такая слабая, что я ее едва чувствую, но достаточно уникальная, чтобы заинтересовать меня. Когда я наконец перестаю подавлять свою чакру и отпускаю, на меня накатывает волна облегчения. Я никогда не была хороша в поиске чакры других людей. Это навык, которому нас научили в Анбу, но он всегда утомлял меня после всего лишь одного использования, и я могла распознавать только очень отчетливые признаки чакр людей, которых я знала уже долгое время. Отчасти поэтому мне так странно то, что я узнаю чакру этого незнакомца за милю. Это почти что-то среднее между чакрой дяди Хирузена и моей собственной. — Этого не может быть, — бормочу я, в основном про себя, но мои слова дошли до ушей Какаши, когда он подошел сзади и напугал меня. Я была настолько поглощена своими мыслями, что даже не заметила его, несмотря на то, что всего несколько мгновений назад я распознала признаки его чакры. Какаши кладет руку мне на плечо и стягивает повязку на свой шаринган. — Готова пойти проверить это? — спрашивает он, крепко сжимая меня за плечо. Не говоря ни слова, я киваю, пока мои ноги несут меня вперед. Люди ласково кивают нам, когда мы проходим через город. Эти горожане полагались на шиноби Конохи на протяжении десятилетий и всегда встречали их с добротой и большим гостеприимством. Некоторые даже задерживаются на самом Какаши, шепча между собой что-то вроде «Это Белый Клык?» или «Он должен быть тем парнем с Шаринганом, я видел его в книгах бинго». И теперь я наконец понимаю желание Какаши носить эту маску. Я шепчу только ему на ухо: — У тебя неплохая репутация. Он искоса смотрит на меня глазами, которые выражают чистую скуку: — Это был мой отец. Он стал печально известным после того, как пожертвовал миссией ради своих товарищей. В то время это было одним из худших поступков, которые мог сделать человек - подвергнуть деревню опасности из-за друзей. Его сочли предателем, и если бы не доброта Хокаге, его могли бы судить за измену. Я хмурю брови, чтобы показать свое беспокойство, но он не обращает на это внимания. — Я привык к этому. Продолжая идти, я замечаю, что Какаши то и дело закрывает свой серый глаз. Несомненно, открыв свой шаринган за повязкой, чтобы снова найти знакомую природу чакры таинственной женщины. Он внезапно останавливается, и я тоже останавливаюсь, затем смотрю, как он снова открывает свой серый глаз и оглядывается. Я делаю то же самое, но вижу только пустые здания. Без сомнения, резиденции. Все жители деревни должны заниматься сельским хозяйством или находиться в центре города на рыночной площади. Но Какаши обращается к одной конкретной хижине, скромной и ухоженной, прежде чем оглянуться на меня. — Там? — Я спрашиваю, хотя уже знаю. Взгляд в его глазах подтверждает мои подозрения. Я делаю глубокий вдох, мысли бушуют в моей голове. Моя мать может быть там. Что я ей скажу? Как я должна себя чувствовать сейчас? — Ты уверена, что хочешь этого? — Какаши шепчет. — Мы можем уйти. Притворимся, что ничего этого никогда не происходило. Нам не нужно никому рассказывать. Точно такая же мысль уже приходила мне в голову сотни раз. Это одна из вещей, которая не давала мне уснуть прошлой ночью. Но каждый раз, когда я рассматриваю этот вариант, вкрадывается сильное чувство вины и сожаления. Я качаю головой, отпускаю его руку и делаю шаг вперед. Он стоит рядом со мной, пока я тянусь к двери, чтобы постучать. Это кажется странно знакомым тому времени, когда я постучала в дверь Хирузена, чтобы попросить его выступить в роли моего отца на моей свадьбе. Ощущение знакомого. Чувство вины. Надежды. Боли. Нервов. Всего вышеперечисленного. Ужасная смесь из всего этого. Я тихонько стучу три раза, затем отступаю и жду. В воздухе повисло напряжение. Я знаю, что Какаши тоже это чувствует. Он нервничает из-за меня. Может, это не моя мать. Возможно, подобная природа чакр - чистое совпадение. Редко, но бывает. Через несколько секунд, когда нет ответа, я снова стучу. — Ты уверен, что это здесь? Какаши поднимает повязку, открывает шаринган, чтобы убедиться, и кивает. — Она просто сидит там. Я вижу признаки ее чакры. Внезапно Какаши делает шаг назад. Дверь приоткрывается, и в проходе стоит темная фигура. — Чем могу вам помочь? — хрипит женский голос. Она звучит на удивление молодо, но ее голос все еще хрипит, как у старухи. Я не вижу ее черт, кроме длинных волос и хрупкой костлявой фигуры. — Эээ, — бормочу я, слова не срываются с моих губ. Я часами думала о том, как бы я себя чувствовала, будь она моей матерью, но никогда не думала, что мне сказать ей, чтобы понять это. К счастью, Какаши чувствует мою тревогу во время паузы и делает шаг вперед. Неудивительно, что он снова закрыл глаза. — Привет, — начинает он деловым голосом. — Мы из Конохи. — Я это вижу, — небрежно отвечает дама, махая на наши повязки. — Мы можем войти? — Я спрашиваю. — Или вы можете выйти? — Боже, эти слова звучат хуже, чем в моей голове. — Что вам от меня нужно? — Мы хотим спросить- Какаши вмешивается, говоря со странной долей уверенности. Он всегда лучше меня справлялся с проникновением и маскировкой; поэтому он был капитаном, а я даже близко не подошла к этому. — Мы здесь с миссией лорда Хокаге, чтобы опросить жителей этого фермерского городка и узнать их мнение по некоторым вопросам. Мы можем войти? Не прошло и секунды, как дверь полностью открывается, и нас устало вводят внутрь. Внутри темно, но как только мы вошли, мои глаза начинают приспосабливаться. Небольшое однокомнатное бунгало. Маленькое, но удобное. Один стол, стул, кровать. Полы будто сделаны из грязи, но на удивление чистые. Женщина садится на край кровати и предлагает нам единственный стул, на который Какаши жестом показывает мне, чтобы я села. Он стоит позади меня, положив руки на спинку стула. Он слишком высокий для этого маленького дома; его объемная прядь серебряных волос почти касается крыши. Когда я получше рассматриваю женщину, я замечаю, что ее волосы на самом деле каштановые, а глаза - мягко-карие. Хотя я не могу сказать, что узнаю ее по одному только взгляду. В моих снах она всегда выглядела моложе и с сильной, острой челюстью - как у Хирузена. Но лично она выглядит старше, в уголках ее глаз образуются гусиные лапки, а щеки начинают провисать. — Я знаю, что вы приехали сюда не из-за миссии, — говорит она, скрещивая руки перед собой. Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание, хотя я не знаю почему. Она смотрит на Какаши и щурится. — Что же сын Белого Клыка делает в моем доме? А ты кто такая? — спрашивает она, кивая в мою сторон. Я немного съеживаюсь, осознавая, что она не узнает свою дочь. Меня осенило. Конечно, не узнает. Она бросила меня, когда я была совсем маленькой. Она не знает, как я выгляжу. Какаши наклоняет голову, анализируя ее. — Откуда ты знаешь, кто я? Леди фыркает, ухмыляясь, но выражение ее лица остается нечитаемым. Я не могу сказать, друг она сейчас или враг. — Я кое-что слышала, — просто отвечает она. — Слухи быстро распространяются в этой маленькой деревне. — Хм, —бурчит в ответ Какаши и бросает на меня взгляд. Она лжет, мы оба это знаем. Какаши не почувствовал больше никаких признаков чакры в этом направлении с тех пор, как мы вошли в деревню, и он внимательно следил за ее чакрой, пока мы пытались ее найти. Когда я наконец собралась с мыслями, я беру все на себя. — Ты права, мы здесь не с миссией Хокаге. Мы здесь по другим причинам, но видели тебя вчера вечером у водопада. Она кивает, слегка приподняв брови: — Очевидно. И какое тебе дело до этого? Тебе, конечно, разрешено разбить лагерь у нашего озера, но ты не имеешь права препятствовать мне. На мгновение я задаюсь вопросом, видела ли она нас и почувствовала, как жар поднимается к моим щекам. — Как тебя зовут? — Я наконец спрашиваю, хотя думаю, что уже знаю ответ. Акая. Акая Сарутоби. Так звали мою мать. Она вздыхает, прежде чем встать, чтобы налить нам воды, показывая, что она друг, а не враг. Я могу немного расслабиться. — Меня зовут Киока. Все то расслабление, которое я чувствовала всего лишь мгновение назад, исчезает быстрее, чем пришло. На мгновение я ничего не говорю. Я просто смотрю на женщину и рассеянно беру у нее стакан с водой. Ее глаза выглядят подозрительно наблюдательными, как будто она знает что-то, чего не знаю я. — Но ... — И снова слова не имеют смысла. В моем уставшем мозгу бредет миллион мыслей. Затем я чувствую его успокаивающую руку на своем плече. Я поднимаю взгляд и встречаю его единственный серый глаз. — Это могло быть просто совпадением, схожесть ее чакральной природы. Мне жаль, что я возлагал на нее твои надежды, Ая. Я оглядываюсь на женщину, которая сидит на кровати и вздыхает, тихо потягивая воду, не поднимая глаз. — Нет, — говорю я, придвигая стул ближе. — Нет, это не может быть правдой. У тебя есть признаки его чакры. У тебя карие глаза, как у меня. И я знаю, что у многих людей каштановые волосы, но не может быть совпадением, что у нас обоих одинаковые черты лица. Я даже не осознала, что наклонилась вперед в кресле, пока Какаши слегка не оттащил меня назад. — Мы должны идти, — шепчет он. — Давай, Аяме. Давай не будем на этом зацикливаться. — Он зовет меня полным именем, что делает редко. Обычно он обращается ко мне по сокращенному прозвищу Ая. В его голосе есть резкость, говорящая, что он серьезен. —Пошли. Но я отказываюсь отпускать это. Я не позволю этой женщине снова меня обмануть, потому что мне почему-то кажется, что она либо забыла свою личность, либо нагло лжет. Это должна быть она. — Акая, — многозначительно говорю я, используя настоящее имя моей матери, надеясь получить от нее какую-то реакцию. — Мне надоела ложь. Пожалуйста, — почти умоляю я, потому что остроумия у меня не осталось. — Не делай этого снова. Не делай из себя чужую. — Я смотрю, но она все равно не поднимает головы, держась за стакан с водой двумя хрупкими руками. Какаши берет меня за руку и выводит из бунгало, когда я в последний раз оборачиваюсь. Ее голова опущена, она все еще не взглянула на меня. Затем, когда мы наконец собираемся уходить, она смотрит на меня со слезами на глазах. Наконец-то она сломалась. Я выдергиваю руку из хватки Какаши и встаю над старухой, которая смотрит на меня глазами, полными сожаления. Она так старается скрыть это, но я вижу это как ясный день. Я так хорошо знаю это чувство, потому что видела это на себе в зеркале миллион раз. У меня такой же ужасный вид, когда я думаю о своем аборте, который сделала много лет назад. — Мама? По ее лицу скатывается единственная слеза, и она улыбается. Горько-сладко, потому что ее глаза все еще говорят о боли, печали и сожалении. Ее тон говорит звучит также, как и ее выражение лица: — Я не хотела, чтобы все было так, Аяме. Этот момент не похож ни на что, что я могла бы себе представить. Я чувствую, как Какаши подходит ко мне и еще раз рассматривает женщину, нахмурив тонкие брови, пытаясь проанализировать ситуацию. Я беру его руку в свою и сжимаю. — Мама, — говорю я снова, слезы одна за другой угрожают вылиться из уголков моих глаз. Я думаю обо всех ужасных словах, которые я носила в себе о ней на протяжении всей своей жизни. Все ужасные проклятия и гневные слова, которые я так отчаянно хотела ей сказать. В данный момент у меня нет желания произносить эти слова. Это кажется нереальным. Я думала обо всех этих ужасных словах, но никогда не думала, что у меня действительно будет шанс их сказать, а теперь, когда он есть, я не хочу. Все, что я хочу сделать, это рассказать ей обо всех счастливых вещах, которые когда-либо случились со мной, обо всех моих достижениях, о том, как много я работала, чтобы стать той, кем я являюсь сегодня. Я хочу, чтобы она гордилась. И поэтому единственные слова, которые выходят из моих уст, - это те, которые говорят о моем самом ценном достижении. — Я хочу, чтобы ты познакомилась с моим мужем, Какаши Хатаке. Ее взгляд скользит по сероволосому мужчине в дверном проеме. На мгновение появляется знакомый вид, возможно, даже ностальгия. Они обмениваются короткими кивками, прежде чем мама снова возвращается ко мне. — Мне очень жаль… — мы оба начинаем говорить одновременно, затем останавливаемся, предлагая сначала пропустить другого. — Мне жаль, что я бросила тебя столько лет назад. Я не была готов к материнству... Мне было всего семнадцать лет. Но не прошло и дня, чтобы я не пожалела о содеянном, но я не могла вернуться, потому что мой брат не позволял мне, он классифицировал меня как предателя и мошенника, и мне пришлось создать себе новое имя, новую личность, и... и я хотела прийти к тебе, но ты, вероятно, знаешь, какое обращение получают предатели, если они вернутся в свои деревни и... — Я понимаю, мама. — говорю я почти шепотом. Я двигаюсь медленно, неуверенно, снова садясь на деревянный стул у кровати. Какаши остается в дверном проеме. — Кажется, нам обоим есть что рассказать. Прошло много времени, и за это долгое время многое произошло. Ее глаза снова наполняются слезами, и она ставит чашку на стол трясущимися руками. Это сложно и прекрасно для нас обоих. Ни один из нас никогда не думал, что такое случится. — Сколько тебе лет сейчас? — Я слышу боль в ее голосе, когда она задает мне этот вопрос. На самом деле этот вопрос звучал бы так: «Сколько времени прошло с тех пор, как я тебя бросила?» — Тридцать. Наступает тишина, и Какаши снова входит в комнату, присаживается на пол у моего стула и смотрит на мою мать. — Все мы делаем то, о чем сожалеем. Если я и научился чему-то за свою жизнь, так это тому, что мы должны жить настоящим, если хотим пережить прошлое и будущее. Губы моей матери превращаются в легкую улыбку. — Ты так сильно напоминаешь мне своего отца. — А теперь знакомый и ностальгический вид обретает смысл. — Вы знали моего отца? — спрашивает Какаши, превращая свое выражение уверенности в замешательство. Она кивает. — Мы вместе были в академии. Сакумо был моим хорошим другом. Но это история для другого раза. Слова срываются с моих губ быстро, без единой задней мысли. — Вернись с нами в Деревню Листа. Вместо восторженной реакции, которую я ожидала от нее, она просто хмурится. — Я не могу. Хирузен этого не допустит. — Хирузен мертв. Ее глаза расширяются, когда она смотрит на Какаши в поисках подтверждения сказанного мною; может быть, это ее старая привычка - смотреть на своего друга Сакумо в сложной ситуации. — О... — говорит она низким голосом. Возможно, я никогда не пойму отношений между моей матерью и Хирузеном, но я знаю, что она чувствует лишь легкую боль, услышав эту информацию, основываясь на ее неутешительной реакции. Не стану отрицать, что Хирузен плохо с ней обращался, хотя мне не следует тратить время на критику мертвых. — Ты вообще заботилась о Хирузене, мама? Что случилось между вами двумя? Она кладет руку мне на колено: — Это тоже история для другого раза, моя дорогая. — Так ты вернешься с нами? — Она выглядит так, будто пытается придумать какое-то оправдание, поэтому я быстро вмешиваюсь. — Вернись с нами и расскажи мне свои истории. Расскажи мне все. Расскажи это своим будущим внукам. Пожалуйста. После минутного размышления она кивает, но не поднимает головы. — Не могу дождаться, чтобы рассказать тебе все, — говорю я с улыбкой, которую невозможно подавить. Ее голова остается опущенной, и ее снова невозможно прочитать. Но она возвращается домой. И это все, что сейчас имеет значение. Все остальное встанет на свои места в нужный момент.