Can you hear my heart / Слышишь ли ты мое сердце

      В целом пока все складывается неплохо… Да кого он обманывает? Справляется он откровенно говоря хреновенько — и вопрос в том, сколько он еще так протянет.              Да, Мью отчаянно храбрился перед мамой и потом перед Майлдом, но мало кто знает, чего ему это стоило, потому что липкий панический страх накатывает на него практически постоянно, стоит только на минуту остановиться и опять услышать эту тишину, что теперь стала частью его жизни. Его жизнью. Он на самом деле пытается делать вид, что все хорошо, но каждый промах, каждая ошибка откидывает его все больше в состояние тотальной беспомощности и обреченности: как бы он ни старался, он никогда уже не будет нормальным.              Даже такую простую задачу подружиться со своим соседом он провалил почти сразу. Он пытался дружелюбно улыбаться, когда они встретились в первый раз, но при этом ощутимо нервничал — и это, видимо, уловил парень, потому что тот после знакомства почти моментально исчез под предлогом переноски вещей, а потом и вовсе почти не обращал на него внимание, когда они оба были в комнате. Мью еще сделал пару подходов: предложил помочь с обустройством и рассказать про университет, Галф согласился для вида, но старший понял, что тот не хочет с ним общаться, поэтому отстал, проглотив горький комок обиды.              С одной стороны Мью понимает, что этот парень не обязан стать его закадычным другом. И тем более осознает, что как друг он обуза с его болезнью, но при этом в нем жила призрачная надежда, что а вдруг… Вдруг с ним можно общаться как с любым другим нормальным человеком. Или болтать за завтраком, делясь по-соседски молоком или хлебом. Или приносить в универ забытую приятелем тетрадь с конспектом, потому что ну вот вообще препод зверь — не пускает без него. А в итоге все их общение ограничивается сухими приветствиями и бытовыми вопросами из разряда “кто выносит сегодня мусор”. Из-за осознания собственной никчемности и бесполезности Мью взял на себя почти все обязанности по поддержанию порядка в их комнате, чтобы хоть как-то компенсировать Галфу неудобство проживания с таким соседом. И тот вроде оказался не против, потому что не выказывал желания помочь, когда старший мыл пол, а только поднимал ноги, чтобы швабра доставала и до пространства под его кроватью. В итоге надежды Мью разбились о суровую реальность: такой он никому не нужен в качестве друга…              Что касается учебы, то совместные лекции — это, наверное, самое сложное, с чем он сейчас сталкивался, потому что все преподаватели, конечно, были в курсе про его особенность. Мью сразу садился на первых рядах, чтобы видеть всю лекцию, но даже это не помогало, когда профессор поворачивался к доске, чтобы что-то написать, не прекращая при это пояснять материал. В такие минуты парня охватывало отчаяние — и он всеми силами старался сдерживаться, чтобы ни один мускул на лице не выдавал, насколько ему плохо, лишь старательно читал написанное на доске и пытался помечать то, что улавливал в надежде, что преподаватель пойдет навстречу и поделится материалами по своему курсу.              Но хуже всего было тогда, когда его организм, абсолютно подло и непредсказуемо, давал сбой. Мью уже давно привык к постоянным головным болям — на этот случай у него всегда с собой упаковка обезболивающих и бутылка воды, если спазмы станут ну вот совсем уж невыносимыми. И это еще можно было бы терпеть, если бы не резкие головокружения, которые могли произойти вот реально в абсолютно в любой неподходящий момент. А как еще можно назвать случай, когда он, почти теряя сознание, случайно толкнул представителя самой популярной тусовки в университете? Еле соображая от помутнения восприятия, он пытался бормотать слова извинения, параллельно нащупывая рассыпавшиеся книги, как почувствовал, как чья-то рука со злостью дергает его.              Мью поднимает голову и пытается сфокусировать взгляд. Да, он знает этого парня — это местный заводила и лидер группировки, который сейчас явно кипит от ярости и что-то орет, но он не может сосредоточиться и прочитать, что именно. Вместо этого его глаза улавливают знакомое лицо. Галф. Он стоит рядом и смотрит. Мью уже хотел было открыть рот и попросить о помощи соседа, как тут же передумал, увидев отстраненное и безэмоциональное лицо младшего, который всем своим видом давал понять, что это не его дело. Руки опустились, плечи обессиленно поникли. Что же, ничего нового: он совсем один в этом враждебном мире, поэтому он просто продолжил лежать после того, как Кан от злости пихнул его. У него просто нет сил. А смысл подниматься, если через мгновение ты снова свалишься на пол, потому что ноги тебя не держат, а голова кружится так, что лежать вот так, униженным и оскорбленным, это самое устойчивое его положение на ближайшее время.              Когда Мью снова поднимает глаза, этих двух уже нет рядом. Видимо, они устали ждать от него извинений и ушли по делам. Это даже хорошо, потому что теперь ему нужно как-то отскребать себя с пола, подниматься и жить дальше. Даже если совсем не хочется.              На занятия после случившегося он так и не смог пойти, а трусливо сбежал в свою комнату, чтобы позорно забиться в угол на кровать и плакать, пока никто не видит. Эти слезы отчаяния и безнадежности — то немногое, что он себе позволяет, когда его охватывают горькие мысли, что лучше бы он вообще никогда не выходил из этой комнаты, потому что он не подходит этому миру. И тот дает об этом знать четко и однозначно, потому что обратно он возвращается еще с большими ранами, чем выходил отсюда утром. Может когда-нибудь Мью сможет делать это спокойно и обыденно, но сейчас каждое появление среди других, нормальных, людей для него это почти что подвиг. Глупое геройство, на которое он сам подписался. Но теперь он совсем не уверен, что является главным героем этого романа.              Убежденности в этом факте добавило и то, что теперь он стал объектом постоянных насмешек той самой банды, чьего внимания он так старался избегать, но карма его все-таки настигла тогда в коридоре. И те как-то узнали о его болезни, потому что все издевательства были спланированы таким образом, что всегда оказывались для него неожиданностью. И, видя Галфа среди них, Мью догадывался, кто стал источником информации.              Да, ему было стыдно за свой недостаток, поэтому он старался никому лишний раз не говорить кроме тех случаев, когда в этом была крайняя необходимость, как, например, соседу, преподавателям или одногруппникам. Но теперь, как оказалось, о его глухоте знал весь универ — и Мью было горько осознавать, что именно Галф об этом рассказал. Конечно, он не просил сохранять эту информацию в тайне, но при этом ощущал какое-то разочарование от предательства? Это слишком громкий эпитет, потому что у них нет таких отношений, чтобы можно было говорить о доверии, но все же Мью надеялся на какое-то понимание со стороны парня. Видимо, зря. Поэтому все, что ему оставалось сейчас — это снова и снова молча подниматься, сдерживая подкатывающие слезы, собирать свои вещи, если они еще подлежали восстановлению, и пытаться возвращаться к учебе. Потому что он не имеет права светиться в скандале или драке — его тут же лишат стипендии и места в общежитии, а этого он допустить никак не может. Ведь его родители просто не потянут оплату, а учеба — это та деятельность, которая делала его хоть немного счастливым и позволяла ощущать, что он еще не полностью бесполезная развалина, имитирующая нормального человека.              

***

      Еще одной его радостью всегда была музыка. Сколько себя помнил, Мью с самого детства зависал, когда слышал песню или даже мелодию, которая отзывалась в его душе. Он с легкостью улавливал последовательность нот, чтобы тут же начать ее напевать-мурлыкать себе под нос. Потом, уже став старше, он выпросил у родителей гитару и ездил на уроки игры через половину города к хорошему знакомому их семьи, который любезно согласился научить мальчика основным аккордам, потому что не смог устоять перед горящим взглядом этих глаз, которые умоляли допустить в этот волшебный мир, когда от касания струны рождается магия.              И никто уже не удивился, когда Мью начал петь, хотя нигде этому не учился. Его голос нельзя было назвать каким-то сильным или уникальным, но было в нем что-то, что заставляло любого услышавшего замирать на мгновение, настолько бархатным и обволакивающим он был. Это заметили и его друзья, поэтому на первом курсе они даже собрали любительскую музыкальную группу, которая пыталась нести свое творчество в массы. Так Мью и стал неожиданно для себя главным вокалистом, играющим при этом на гитаре и пишущим песни, потому что в его голове было слишком много мыслей, которыми он хотел поделиться с окружающими, а в душе — эмоций, которые периодически захлестывали его полностью, особенно когда он отдавался музыке.              Да, музыка — это его жизнь. Была. Потому что теперь все, что ему остается — это гудящая тишина вокруг, бесконечная и нерушимая. И глухое отчаяние, от которого хочется выть. Сразу после больницы у него случались срывы, когда он по привычке брал гитару, перебирал пальцами струны в знакомых движениях… и с отчаянием отбрасывал инструмент в сторону. Каждый раз он надеялся: а вдруг именно сейчас он услышит мягкую вибрацию струны, которая будет отдаваться в его голове нежными переливами. Но нет, реальность продолжала быть жестокой сукой, потому что била его наотмашь фактами, с которыми он никак не мог смириться. Поэтому перед переездом в общежитие он просто раздал все свои диски, удалил с ноутбука записи и, внутренне обливаясь слезами, отдал гитару соседскому мальчику, который всегда с восхищением смотрел на инструмент в руках Пи`. И в его глазах Мью увидел себя юного и полного надежд и ожиданий…              Но он так и не смог полностью задушить в себе надежду, поэтому после возвращения в университет продолжал приходить на репетиции группы, хотя уже не мог с ними выступать. Все, чем он мог сейчас помочь ребятам — это продолжать писать для них песни, чем парень и занимался в те моменты, когда эмоции слишком сильно его захлестывали, поэтому стихи о боли и разочаровании жизнью рождались сами собой. И он даже как-то смог передышать появление нового вокалиста, Каоны. Мью нашел в себе силы улыбнуться и пожелать ему удачи, выразить ребятам поддержку, загибаясь внутри от горечи.              Наверное, он где-то в душе мазохист, потому что дополнительно устроился на подработку в бар, где они выступают. Хозяйка, Пи`Джид, всегда тепло относилась к парню, поэтому не возражала, чтобы он помогал официантам с уборкой со столов, а уже после закрытия — приводил в порядок помещение. Таким образом он не только зарабатывал столь необходимые ему деньги, но и мог смотреть выступления ребят. В один из таких вечеров, когда его сердце в очередной раз изнывало от тоски, пока он наблюдал за радостными и светящимися друзьями, Мью прислонился плечом к колонке — и вздрогнул. Он слышит музыку. А точнее ее вибрацию. Вот вступают ударные, вот басы… а это колебание — голос Каоны… Парень прижался всем телом к темной ткани акустической системы и закрыл глаза, чтобы никто не видел его слезы радости. Хоть таким образом, но он смог прикоснуться к своей почти несбыточной мечте.              И это натолкнуло его на еще одну мысль: если он слышит вибрацию, то может попробовать играть на барабанной установке, потому что с ритмом у него всегда было отлично. Поэтому он после выступления выцепил их ударника Рана и, захлебываясь, рассказал о пришедшей в голову идее. Тот внимательно выслушал, недоверчиво качая головой:              — Ох, не знаю, Пи`Мью, получится ли… Я боюсь, что если эта попытка провалится — тебе будет еще больнее.              — Давай хотя бы попробуем, Ран! — он умоляюще смотрит на приятеля — и тот не может отказать этому отчаянию в глазах старшего.              Поэтому со следующего дня они начинают заниматься по несколько часов в день. Нотную грамоту Мью осваивать не нужно, поэтому, уделив время на нюансы обозначения различных ударов, они приступили к практике. Первый раз беря палочки в руки, парень ощутимо нервничает, поэтому те трясутся и первый удар получается какой-то скошенный и рваный. Но Ран ободряюще кивает — и они начинают разучивать простые упражнения, практически гамму для барабанщика.              Да, все давалось старшему крайне медленно и сложно, с непривычки палочки постоянно выпадали из рук, он сбивался с ритма, но через несколько недель он уже смог до конца исполнить одну небольшую партию. Но сам. САМ! Придерживая руками тарелки, дребезжащие после последнего удара, он утыкается лицом в сгиб локтя, потому что слезы текут из глаз сплошным потоком. Он смог! Он действительно смог услышать свою музыку и сыграть ее!              Ран ободряюще его обнимает и хлопает по спине. Вероятно и говорит что-то, потому что своими ладонями Мью чувствует колебания его грудной клетки, но он никогда не услышит эти слова, хотя догадывается, о чем говорит его друг:              — Ты молодец, Пи`. Я так горжусь тобой!              И теперь Мью начал заниматься самостоятельно: он находил в интернете партии для ударных, самостоятельно разучивал их, приходя в перерывах между занятиями и отдаваясь своей давней страсти. Это и правда помогало ему хоть как-то держаться и переживать мучительные моменты собственной беспомощности. И в это утро он тоже сбежал пораньше из общежития в свой маленький музыкальный мир, чтобы не видеть презрения в глазах Галфа после того, как ему вчера стало плохо и он не смог удержать в руках поднос с посудой. И как назло это случилось возле той самой компании, которая “полюбила” над ним издеваться — и снова досталось Кану, который моментально взвился от ярости. А Мью мог только хватать ртом внезапно ускользнувший от него воздух и цепляться побелевшими от напряжения пальцами за край столика, чтобы позорно не упасть к ногам мучителя, тем самым унизившись еще больше.              Барабанной установке сегодня приходится не сладко: он закрывает глаза и со всем отчаянием выплескивает свое отчаяние, как будто нанося удары своим обидчикам. И своей судьбе, которая так жестоко над ним подшутила. Мью чувствует, как от интенсивных движений у него появляется испарина, а пот тонкой неприятной струйкой стекает по виску, но он не хочет ни на секунду останавливаться, чтобы убрать эту досадную помеху, поэтому завершает партию, тяжело дыша. Парень открывает глаза и за слипшимися от пота ресницами видит… Галфа, который стоит напротив с непередаваемым выражением лица. Тот явно поражен тем, что обнаружил своего соседа здесь с самого утра, но у Мью нет никакого желания оправдываться или что-то объяснять, поэтому он откладывает палочки в сторону и встает, чтобы направиться в туалет. Ему точно не помешает освежиться…              Чужая теплая рука ложится на его плечо. Он сбрасывает ее резким движением и продолжает движение.              — Эй!              Мью вздрагивает. Видимо от перенапряжения у него опять начались галлюцинации, но, тем не менее, он оборачивается, чтобы увидеть взволнованное лицо соседа:              — Я и не знал, что ты умеешь играть.              — А я и не говорил про это, — сегодня у него недостаточно сил для любезностей с человеком, который его обычно игнорирует.              Галф в изумлении отшатывается, а парню сейчас откровенно все равно на чьи-то задетые чувства. Но сейчас, когда за его спиной нет толпы друзей, этот нонг выглядит каким-то робким и нерешительным — и снова эти бэмби-глаза, которые так поразили Мью в первое их знакомство… поэтому он все же смягчается и пробует снова урегулировать миром эту ситуацию:              — Ты что-то хотел?              — Да… я вчера забыл тут свой телефон. Ты не находил?              Мью кивает в ответ на барную стойку:              — Ага, видел один, когда убирал мусор после вашей пьяной оравы — вон туда положил и хотел сказать с утра Пи`Джид, что кто-нибудь может за ним вернуться.              Что это? Галф краснеет? Ему стыдно за вчерашнее? Да не может быть… Теперь уже очередь старшего уставиться на него с изумлением, потому что такого нонга он тоже не видел. Эй, кто ты, человек? Это с тобой я живу вот уже несколько месяцев? Вот реально: в толпе задир и наедине это как будто два разных человека. Нельзя сказать, что Мью этого раньше не замечал — определенные знаки были. Потому что хоть парень и полностью от него отстранялся, когда они оставались наедине, но все же он не слепой, хоть и ничего не слышит.              И замечает он, каким нежным становится выражение лица Галфа, когда тот разговаривает со своей сестрой или родителями. Или как мило улыбается, когда находит что-то забавное в сети, и довольно хихикает, пересылая это какому-то другу. Но не Мью, потому что тот не входит в священный круг приближенных. Или каким мечтательным становится его выражение, когда листает любимую зачитанную до дыр мангу. И такие проблески мягкости дают старшему надежду, что может все это равнодушие, вся эта жестокость — напускное, а где-то глубоко внутри живет добрый и чувствительный парень, но к нему у Пи` просто нет доступа.              Тем не менее, у него сейчас нет сил прохлаждаться и погружаться в фантазии о том, какой на самом деле его сосед, поэтому Мью убеждается, что тот забрал телефон и вышел из бара, чтобы потом выключить свет и закрыть помещение. У него через полчаса лекция, на которую очень не хочется опаздывать, а он и так непредвиденно задержался, поэтому приходится срезать путь и почти что бежать закоулками.              И ему совсем не нравится толпа старшеклассников, которая преграждает ему дорогу. Он не слышит, что говорят они все, потому что переводит взгляд с одного на другого, но ехидные усмешки на лицах и кастеты в руках явно говорят об их намерениях. Вот черт…              Несмотря на полностью ботанский вид Мью нельзя назвать дохляком, потому что он несколько раз в неделю ходит в тренажерный зал при университете (раз это бесплатно — почему не воспользоваться!). Да и врач ему четко сказал, что для того, чтобы увеличить шансы на выздоровление, к мозгу постоянно должен поступать кислород, а лучше всего на это влияет физическая активность. Поэтому парень, превозмогая усталость после учебы, работы и репетиций, тащит себя еще и в спортзал… Но даже при всем этом он не выстоит против десятерых увальней. Грабить у него особо нечего, поэтому скорее всего они просто порвут одежду и разбросают вещи. А на такие траты он сейчас не готов, потому что до стипендии еще 2 недели надо как-то выжить…              Мью поднимает руки и четко выговаривает слова:              — Ребята… у меня почти нет денег… давайте просто разойдемся…              — А мобилки у тебя тоже нет? — он кожей ощущает ехидный тон этого хулигана.              О нет… на телефон он точно сейчас не накопит, поэтому его кулаки сжимаются, готовясь защищаться. И несколько первых ударов он отбивает и даже отбрасывает трех парней в сторону, но потом остальные, поняв, что этот с виду дохляк оказывает сопротивление, наваливаются на него уже всем скопом.              Хрясь! Мью почти слышит, как ломается доска, проходясь по его голове, в то время как он заезжает кулаком противнику в челюсть. Блять, как же больно… Парень хватается рукой за место удара и чувствует, как ладонь становится мокрой. Уже опускаясь на колени, он смотрит на пальцы, которые почему-то цвета киновари. И сквозь сознание, потоком вытекающее из него, он слышит чей-то крик. И сквозь мутную пелену на глазах почти видит знакомое лицо, чей обладатель откидывает в сторону к его рюкзаку свою джинсовку и несется на толпу, по пути закатывая рукава белой рубашки.              Галф? Что он тут делает?