Can you hear my heart / Слышишь ли ты мое сердце

      Это уже становится какой-то нехорошей традицией, когда Галф транспортирует его тело в общежитие, а у Мью об этом остаются только обрывочные воспоминания: что тогда после драки и больницы, что сейчас после первоначально вполне безопасного похода в кино. Единственное, что зафиксировалось в памяти из последнего происшествия — это теплое плечо под щекой в такси и руки, что не давали ему упасть по пути в их комнату. И тревога в глазах нонга — по крайней мере Мью надеялся, что ему это не померещилось, и он не перепутал ее с раздражением от необходимости заботиться о больном соседе.              Старший просыпается глубокой ночью на своей постели: его организм снова чудит, потому что вот именно сейчас сна ни в одном глазу, как будто пытается так компенсировать то аварийное отключение. Мью уже вроде как даже привык к тому, что в любой момент у него может начать кружиться голова, но вот такую потерю сознания он уже давно не ловил — и это его тревожит. Потому что курс таблеток соблюдает исправно — он просто не может себе позволить быть беспечным, но не все поддается лечению, как любит повторять его врач. Это пугает, это заставляет в очередной раз подкатиться к той грани, когда от злости до отчаяния рукой подать.              Отчаяния, когда не понимаешь, зачем тебе все эти попытки и все эти мучения.              Когда смотришь на свои трясущиеся руки — и понимаешь, какой ты все-таки в сущности слабый и беспомощный, потому что никак не можешь исправить все то, что происходит.              Когда в горле этот гадкий комок, царапающий изнутри, но его не выкашлять, ни проглотить — он как будто прирос и постоянно напоминает о своем присутствии — стоит только немного к себе прислушаться.              И когда Мью вспоминает про комок — у него предательски начинают подкатывать слезы.              Нет, он не плачет, расклеиться — это слишком большая роскошь для него. Он просто не может себе позволить быть еще более слабым и бесхребетным, чем уже есть — ниже него только протисты в этой цепочке эволюции. Но он сам себе пытается генерировать надежду, чтобы развиваться из одноклеточного в что-то более сложное — по крайней мере он пробует в это верить. Верить в то, что он на самом деле что-то слышит. Слышит Галфа.              В их комнате горит ночник — его сосед не любит спать в полной темноте, поэтому Мью поворачивается на бок и подкладывает согнутую в локте руку под голову, чтобы вот так беспрепятственно изучить лицо человека, которому так не повезло с ним связаться. Сейчас, когда он спит, он выглядит совсем беззащитным и мягким даже несмотря на то, что в данный момент почему-то хмурится. Может во сне он все еще недоволен, что ему приходится таскать на себе слабое тело своего соседа — снова и снова. Или он видит, как его дразнят за то, что он якшается с местной достопримечательностью-инвалидом. Мью искренне жаль, что он причиняет неудобства этому нонгу, но он слишком отчаялся и слишком устал, чтобы бросить все и снова вернуться к уже привычной безнадежной жизни.              Галф всегда спит очень крепко — его и пушкой не разбудишь, может поэтому парень поддается порыву и встает с кровати, чтобы сесть на полу у постели соседа и положить голову на сцепленные ладони на матрас прямо возле подушки младшего, чтобы поближе рассмотреть лицо человека, который невольно стал для него таким важным.              А он очень красивый, да. Не удивительно, что на него девушки просто вешаются и прохода не дают. Жаль только, что никто никогда не видел его таким умиротворенным, когда черты лица смягчаются и уходит внутреннее напряжение, которое так или иначе постоянно считывается в мимике. Ну или это только Мью считывает, потому что крайне внимательно всматривается в это лицо, явно в редкие моменты или тайно почти постоянно. И вслушивается. Отчаянно вслушивается, чтобы снова уловить то, что наполняет его сердце такой отчаянной надеждой, от которой не остается воздуха в легких.              — Ты — мой шанс. Может быть последний, — он не знает, почему шепот разрезал полумрак этой ночи. Но может когда слова кто-то произносит — у них больше вероятность изменить эту реальность? Самим стать этой реальностью?              Мью не суеверный. И даже в богов уже не верит — слишком много раз он молился и не получал ответа. Вероятно, самые убежденные атеисты получаются из таких отчаянных, которых не слышат даже их боги.              Правая рука парня, наверное, живет своей жизнью, потому что она тянется к этой буйной в дневное время головушке, что так удобно устроилась на подушке, чтобы коснуться россыпи черных волос, как будто упрашивая:              — Помоги мне… пожалуйста.              Мью прикусывает губы — только не плакать! Никаких истерик, никаких слез — не хватало еще, чтобы нонг проснулся и увидел, что его сосед стоит тут фактически на коленях и умоляет о помощи. Но в такую минуту внутренней слабости, когда никто не видит, он может хоть на мгновение забыть, что нужно держать лицо перед окружающими, а побыть немного тем, кем так отчаянно не хочет быть: уставшим и запутавшимся парнем, отчаявшимся и незначительным.              Галф все еще хмурится во сне — и ладонь Мью успокаивающе поглаживает по волосам, а потом соскальзывает на лоб, чтобы, едва касаясь, разгладить появившийся на гладкой оливковой коже тревожный залом. Вот так-то лучше…              Еще старшему хочется узнать, такие ли же мягкие на ощупь его ресницы, какими кажутся со стороны... Но это слишком интимное прикосновение, поэтому такое желание осталось висеть в воздухе. Вообще эта потребность дотронуться с каждым днем все усиливается — и Мью всячески себя удерживает от того, чтобы не потакать ей, потому что это явное вторжение в личные границы его друга, поэтому ограничивается обычно похлопыванием по плечу или легким касанием предплечья, если нужно обратить внимание соседа на что-то. Наверное он так компенсирует, что один из каналов информации о мире для него перекрыт — поэтому пытается уловить как можно больше через тактильные ощущения. Как иначе объяснить ту почти болезненную, доводящую до зуда в ладонях, жажду дотронуться или даже упасть на руки, чтобы почувствовать себя защищенным и нужным?              Но рядом никого нет, поэтому все, что Мью сейчас остается — это сворачиваться в своеобразный кокон, когда он остается один, чтобы таким образом заглушить эту пустоту снаружи. И внутри него. Потому что они сестры друг дружке — уж слишком они похожи между собой. Или вот так втайне воровать эти прикосновения, даря себе на несколько болезненных мгновений ощущение близости, за которые он потом все равно расплатится ледяным одиночеством, что почти сразу на него навалится и скует его, душевнобольного, подобно смирительной рубашке, стоит только убрать руку от этого источника тепла.              Галфу это вряд ли понравится… Поэтому с тихим вздохом сожаления он все-таки убирает руку, чтобы потом подняться с пола и отползти к себе на постель.              Он жалок — и это привычно.       Он слаб — и это нормально.       Он растерял последние остатки гордости — и пора бы уже с этим смириться…              Но он все еще отчаянно пытается барахтаться и взбить масло из этого белого шума его реальности, что имитирует сметану в его грустной истории про глупую лягушку. И не будет никакого кроссовера с героем, который его спасет и вытянет — о нет, Мью отчаялся, но он не наивен. Он может рассчитывать только на себя и на силу своих “лапок”, которые уже неоднократно обессиленно опускались.              Утро подкралось незаметно вместе с дремой, которая то наваливалась сверху, окутывая своим плотным душным одеялом полубреда, то спадала из-за тахикардии, вызванной резким приступом тревожности. Поэтому не удивительно, что при свете дня на него из зеркала смотрело нечто, весьма отдаленно напоминающее полного сил и энергии парня. Это заметил и его сосед, чей помятый спросонья вид даже вызвал усмешку и добавил +1 пункт к желанию жить этим днем. Уже не ноль — отлично.              — Ты как?              — Хорошо — благодаря тебе, — Мью виновато смотрит и не знает, как в очередной раз благодарить друга. — Ты снова и снова вытаскиваешь меня из передряг… Спасибо, нонг! Я не заслуживаю такого друга, как ты.              Галф смущенно отводит взгляд и что-то бурчит.              — Прости, я не вижу, что ты говоришь, — его сосед внутренне сжимается от того, что вынужден переспрашивать снова и снова, но ему остро надо знать, что сказал его младший.              — Я говорю, что ничего особенно я не сделал, — тот все-таки смотрит прямо в лицо, чтобы уж наверняка слова были услышаны. — Но что ты имел в виду, когда вчера сказал о том… — и замолкает в нерешительности, о которой кричит каждая черта его лица.              — Что я тебя слышу? — Мью дожидается ответного кивка, чтобы осторожно рассказать то, что уже так давно его волнует. — Да, мне иногда кажется, что я слышу твой голос. Я не уверен, что это не галлюцинация, но несколько раз я был в этом почти убежден: когда мы с тобой впервые встретились, а затем в баре и во время драки. И вчера, когда мне стало плохо.              — И что это значит? — карие глаза как никогда широко распахнуты.              — Если честно — я не знаю. Врач сказал, что сложно предсказать, будет ли вообще улучшение. И что его может спровоцировать — никто не знает… Я не хотел тебя этим напрягать, но, видимо, вчера плохо соображал, поэтому вывалил на тебя свои подозрения. Не обращай внимание на мои бредни, — Мью пытается улыбнуться, но выходит, наверное, фигово, потому что Галф недоверчиво смотрит на него.              — То есть ты давно это знаешь, но мне ничего не сказал? — выражение лица Галфа такое… нечитаемое.              — А смысл? Мы с тобой не так давно только начали общаться… нормально. Что бы ты сделал с этой информацией до этого? Стал бы мне помогать? Это всего лишь мои глупые фантазии.              Вот интересно, кого он сейчас пытается убедить: себя или нонга? Наверное обоих, потому что так будет не так больно ему самому. И не так напряжно для его соседа, которому вот совсем не обязательно знать, что он специально пытался с ним сблизиться все это время. Когда тебя кто-то использует — это гадко. И Мью сейчас за это очень стыдно, поэтому он готов говорить о чем угодно, кроме как о своей постыдной тайне, и переводит тему:              — У меня сегодня зарплата в баре — я смогу отдать тебе долг. Спасибо за то, что согласился, чтобы я вернул деньги за обследования частями, — старшему радостно от того факта, что хотя бы тут у него есть прогресс. И ничего страшного, что это ему стоило жизни почти без выходных уже несколько недель как за исключением вчерашнего вечера.              Лицо Галфа искажается, но тот ничего не говорит в ответ, как будто эта тема для него тоже очень неловкая, так как он запускает руку в спутанные после сна волосы, чтобы потом недовольно скривиться, что-то невнятно пробормотать, зная, что сосед его не услышит, и поползти в ванную. Мью провожает его взглядом: иногда он вообще не понимает, что у этого парня в голове. В один момент тот участливый и даже волнующийся, а в следующий — снова замыкается, как будто и не было между ними пакта о ненападении. И старший словно опять утыкается лбом в стену, что между ними возвел этот непредсказуемый человек и которую по кирпичику Мью все это время пытается терпеливо разбирать.              Вот и вечером во время очередной смены в баре он видит Галфа все с той же компанией — и снова почти что под пальцами каменная преграда между ними, пусть все остальные все еще в неведении о ее существовании. Несмотря на то, что не было уговора утаивать, что они общаются, Мью все еще не мог открыто подойти к другу, когда вокруг так много посторонних. Он не хочет, чтобы нонг его стеснялся. И чтобы его задирали за компанию — уж на такую маленькую жертву он готов с радостью пойти, потому что это ему почти ничего не стоит. Ему не сложно промолчать или сделать вид, что они друг другу никто — как и всегда это было. И просто в очередной раз стать тенью, на которую никто не обращает внимание.              Но беда состоит в том, что его вестибулярный аппарат об этом совсем другого мнения, потому что по закону подлости он решил прокатиться на американских горках именно тогда, когда Мью нес очередной поднос с грязной посудой в сторону кухни. Да, в этот раз он не упал, а лишь пошатнулся и даже умудрился удержать равновесие. И никого не облил. И благо, что рядом оказался свободный столик, куда он смог поставить свою ношу, чтобы опереться руками о не очень чистую деревянную поверхность, пока переводил дыхание.              Вдох.       Выдох.       Еще один.       Еще раз.              Круги перед глазами все еще мелькают, но уже не такие невыносимо яркие и неоновые. Парень открывает глаза и сильно прикусывает нижнюю губу, чтобы таким образом привести себя в чувство, раз не может отвесить себе пощечину — иначе он просто упадет, если не будет держаться. Или не упадет? Потому что кто-то берет его за локоть и силой усаживает на свободное сидение.              У Мью нет сил сопротивляться, поэтому он откидывается на спинку и пытается восстановить дыхание, а затем и зрение, чтобы увидеть своего неожиданного спасителя.              Глаза цвета янтаря — это не то, к чему он был готов, и так близко к его собственным. Но слезы неожиданно вплотную подступают — и старший делает усилие, чтобы ни единый человек в этом гребанном мире не узнал о том, как остро и болезненно он сейчас чувствует чужое участие. И поддержку.              Видимо, приятели его соседа не оставили этот занимательный факт без внимания и что-то прокомментировали, потому что Галф отворачивается с недовольным выражением лица и что-то тем отвечает. Что — Мью не знает. И не уверен, что хочет знать оправдание, которое придумал его нонг.              Что он просто помог убогому?       Что не стоит глумиться над больным человеком?       Или что им повезло, так как этот безрукий снова не развернул грязную посуду на них?              Поэтому он выдавливает из себя:              — Со мной все в порядке — спасибо за помощь.              И поднимается, чтобы не глядя на трясущихся ногах медленно двинуться в пункт своего первоначального назначения, совсем забыв о том, что ему нужно забрать со стола поднос. Уже потом, краснея, он попросит своего коллегу принести собранную посуду — только чтобы не видеть эти брезгливые взгляды. Или жалостливые, что еще хуже.              Мью трус, потому что оставшиеся два часа до закрытия он больше не выходит в зал — благо, что ребята знают о его приступах, поэтому выручают его в такие моменты. Он моет посуду и сосредотачивается на каждой тарелке, оттирая их до блеска — только чтобы не вспоминать то, что случилось совсем недавно.              За пределами служебных помещений уже тихо — все клиенты разошлись, бар закрыт, поэтому самое время ему вылезти из раковины, чтобы приступить к уборке зала. Ведро с теплой водой, моющее средство и тряпка уже наготове, поэтому он споро перемещается от столика к столику, оставляя после себя чистую благоухающую поверхность вместо липких пятен алкоголя и крошек.              Но этот стол ему не поддается: сколько бы ни протирал, все равно остается странное темно-коричневое пятно. Мью проходится тряпкой — оно исчезает, чтобы через мгновение появиться вновь. Он уже начинает сомневаться в собственных глазах, когда на месте первого образуется еще и второе, и третье, стоит ему только ненадолго замереть.              Что-то теплое касается его губ — он снимает резиновые перчатки, чтобы дотронуться до них и увидеть потеки цвета кирпича на ладони. Хых, это всего лишь у него кровь из носа пошла, а не зрительные галлюцинации — от облегчения Мью вздыхает и на мгновения прикрывает глаза.              И это была его ошибка, потому что его мир в тот же момент снова пошатнулся и начал уходить из-под ног. Чтобы потом упасть в чьи-то руки, готовые удержать этот мир. Готовые ли?              Мью открывает глаза. Тревога на лице Галфа ему не мерещится - даже несмотря на сильную усталость. Как и то, насколько бережно сильные руки его удерживают от падения. Поэтому он позволяет себе маааааленькую слабость и утыкается лбом в плечо, которое так щедро ему сегодня предоставили в пользование. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком тепло и уютно. Слишком нереально.              Как и то, что он чувствует теплое дыхание на своей макушке, когда Галф поворачивает голову и… касается его волос губами?