Can you hear my heart / Слышишь ли ты мое сердце

      Это всегда очень странное ощущение: когда ты какое-то время отсутствовал, а потом возвращаешься, то кажется, что как будто что-то неуловимо изменилось. То ли мебель стоит как-то по-другому, то ли комната стала меньше, но нет ощущения чего-то привычного — и только через несколько часов (или дней) уже осваиваешься и не замечаешь первичной чужеродности обстановки.              Никаких следов того, что произошло тут несколько дней назад, нет. Ни пустой банки из-под лекарств, ни следов рвоты в ванной. Ни запаха, конечно.              Мью не уверен, что Галф сделал это сам, но больше вариантов у него как-то нет… Поэтому он с некоторой настороженностью проходит и осторожно опускается на кровать, чтобы хотя бы руками на тактильном уровне узнать свою комнату и свою постель. И немного успокоиться. Потому что он оказался не готов к тем звукам, что существуют в этом вроде-как-знакомом пространстве: они смешиваются для него в какую-то непонятную массу и несколько пугают.              Что-то подобное у него было, когда первый раз попробовал надеть линзы. Когда весь расплывчатый мир вдруг стал четким и понятным.       Это было так странно: идти по улице и видеть лица людей.       Или узнавать знакомых в толпе, а не напрягать глаза, пытаясь рассмотреть, а потом все равно извиняться, потому что редко удается идентифицировать эти расплывчатые пятна лиц.       Или в магазине с первой попытки брать нужный товар, а не почти носом изучать этикетки.              Вот и сейчас: он как будто слышит первый раз в жизни. Врач объяснял ему, что чем больше времени проходит, тем больше мозг забывает, как обрабатывать сигналы от уха. Поэтому все меньше шансы, что организм “вспомнит” эту функцию, и может понадобиться учиться заново слышать. Но в его случае прошло даже меньше года — и все равно ощущения почти на грани фантастики. Мью все еще непроизвольно дергается каждый раз, когда различает и идентифицирует хоть малейший звук, будь это голос врача или рев улицы, куда ему пришлось выйти, чтобы сесть в такси.              Наверное у Галфа останутся синяки на руке — так сильно тогда его пальцы сжимали чужую ладонь, но в эти моменты паника была настолько захлестывающей сознание, которое не справлялось с расширенным потоком информации, что в нем даже не было мысли о том, что нонг — это не тот человек, в чьей защите и опоре можно быть уверенным. Но тот безропотно терпел и лишь мягко направлял своего старшего сначала по больнице, пока завершали процедуру выписки и выдачу лекарств на ближайшую неделю, а затем — и на улице до машины.              — Дыши. Глубокий вдох — и выдох…              Мью все еще не осознает, что ему теперь не надо смотреть, чтобы слышать, поэтому вздрагивает, когда слова долетают до него. И он понимает, что Галф почему-то говорит негромко и медленно, но четко, как будто догадывается, как ему сложно еще перенастроиться. И стоит отметить, что это срабатывает, потому что в такси он занимается тем, что пытается успокоиться, выполняя базовые дыхательные практики. И сейчас в общежитии он снова к ним прибегает, потому что это для него слишком.              Слишком эмоционально.       Слишком ново.       Слишком страшно, что сейчас проснется — и все это исчезнет.              Открывается дверь — это Галф, который зачем-то пошел к их соседу как только они приехали. И снова эта натянутая тишина — уже не глухая, но такая давящая. Потому что на коже — невидимые нити напряжения, что тянутся между ними и не дают глубоко вздохнуть.              Его сосед молчит. И так же тихо закрывает дверь, чтобы медленно подойти и сесть на кровать напротив. И его внимательный и почему-то печальный взгляд снова делает больно, потому что пробуждает воспоминания о том, что здесь случилось.              Кажется, что мозг Мью не справляется и с этим тоже, потому что в нем хаотично смешиваются эпизоды того счастливого вечера, который стал для него откровением, и того кошмарного утра, что раскололо его жизнь на две части. Снова. Как будто это тоже была авария, но на этот раз не с его телом, а с его сердцем.              Холодно, очень холодно.       Руки охватывают плечи, потому что хочется согреться, а горло сдавливает спазм, потому что сложно дышать.       Рот искривляет горькая усмешка, потому что нельзя плакать.       Не здесь.       Не с ним.       А лучшая защита — это...              — Почему ты молчишь? Разве ты не должен оправдываться, раз уверял меня, что все теперь изменилось? — звук собственного голоса все еще непривычен и чужероден. Речь звучит резко и порывисто в такт мыслям, которые мечутся в голове.              — А ты мне поверишь?              — Нет, — слишком быстрый ответ, почти на автомате, не раздумывая. Чтобы потом не жалеть даже о минимальной заминке. Чтобы не дать и шанса. Поэтому такое сожаление в глазах напротив?              — Поэтому я хочу, чтобы ты знал только одно: я и правда не хотел, чтобы так все обернулось. И тогда, в тот вечер, я тебе не врал. Может однажды ты будешь готов меня хотя бы выслушать — о прощении я не могу тебя просить…              Это смирение, эта покорность… Мью явно не это ожидал услышать, потому что внутренне готовился отражать атаку из просьб. И такой поворот его несколько выбивает из колеи и выстроенного в голове сценария поведения, потому что провоцирует задать вопрос:              — А о чем можешь?              — О том, чтобы ты не прогонял меня хотя бы сейчас, пока проходишь лечение и восстанавливаешься. Пусть это и эгоистично, но оба мы знаем, что я сейчас тебе нужен — пусть и в таком утилитарном смысле.              С этим трудно спорить, потому что по нелепому стечению обстоятельств и из-за отчаянного желания слышать этот парень — его опекун. И как бы Мью ни было плохо, в данный момент он не может отказаться от Галфа. Не сейчас.              Озноб становится еще сильнее, поэтому рука тянется, чтобы накрыть трясущееся помимо воли тело одеялом — и уже жар растекается от лица вниз, потому что от одного взгляда на предмет в ушах начинают звучать стоны, которые он никогда не слышал.       Которые он сам издавал.       Но о которых точно в курсе Галф.              Тот смотрит немигающим потемневшим взглядом в ответ на смущенный и испуганный, который Мью пытается маскировать злостью. Но нет никакой ответной:              — Тебе не стоит об этом волноваться.              — О чем? — агрессия все-таки пробивается наружу в голосе, который звучит непривычно громко, от чего Мью вздрагивает, но по сути это страх. Страх, что его поймали на “горячем”. На горячих мыслях, которые не должны роиться в его голове.              — О том, что тут случилось. Это не повторится. Если, конечно, ты этого сам не захочешь, — лукавая улыбка смягчает суровость приговора и вызывает новый приступ яркого тепла, что старательно прикрывается возмущением, на которое Галф примирительно поднимает ладони вверх. — Шучу, шучу! Успокойся…              Успокоишься тут с ним… как же. Когда и так неустойчивая после событий последних дней психика пытается переварить все то, что случилось.              — Все в порядке? — сосед все же выглядит встревоженным, на что хочется иррационально огрызнуться, но Мью себя все-таки сдерживает. И пытается вести себя разумно, насколько это вообще сейчас возможно.              — Да, просто мой голос…              — Что с ним?              — Он какой-то не такой. Очень громкий, неприятный. И все вокруг… шумит. Постоянно шумит.              — Это нормально для первых дней, возможно, даже будет слышаться эхо. Это исчезнет с течением времени, но если не пройдет через несколько дней — обратимся к специалисту, чтобы он помог с регулировкой прибора, — черты лица Галфа уже расслабленные, что непроизвольно успокаивает и старшего, но тот все равно чует какой-то подвох.              — А ты откуда это знаешь?              — Читал.              Галф краснеет? Почему? И нонг отворачивается и бурчит, отвечая на немой вопрос:              — Потому что ты был слишком в шоке, чтобы слушать объяснения врача, капризный Пи`.              — Ты же в курсе, что я теперь тебя слышу, даже если ты отворачиваешься? — и поражается, каким радостным светом зажигается лицо нонга, когда тот оборачивается.              — В курсе.              Теперь уже смущен Мью, потому что его сердце не готово к тому приступу запрещенной тахикардии, что случился от этого зрелища. Но Галф над ним смилостивился и теперь снова смотрит спокойно и ровно, что позволяет поддерживать такое же состояние и старшему:              — Ты же помнишь, что первые дни можно использовать аппарат не больше пары часов?              А? Что? Вот реально, все пролетело мимо него в те минуты, когда он впервые за долгое время что-то услышал. И сейчас он даже искренне рад, что тогда с ним был рядом Галф, пусть тот и увидел его позорные слезы и стал на какое-то время его жилеткой.              — Не помнишь… Так вот: в первое время носить прибор лучше не более 2-3 часов в день. И по возможности избегать шумных мест, постоянно ориентируясь на свое состояние: если почувствовал усталость — лучше завершить тренировку.              — Тренировку? — Мью реально удивлен.              — А ты думал, что вставил аппарат — и сразу побежал по своим делам? Я не только буду контролировать прием таблеток, но и заниматься с тобой каждый день, чтобы ты привык к своему новому состоянию. И только тогда есть шанс на успех, — его голос звучит решительно и даже жестко. Ни доли жалости, ни частицы сожаления.              И это совсем не то, к чему был готов старший. Он ожидал какого-то лебезения и попыток оправдаться, заламывания рук и слезных просьб. Но Галф рвет все шаблоны, сохраняя спокойствие и даже какой-то отстраненный деловой вид. Разве это не то, о чем просил его Мью? Но почему он чувствует себя так… странно? И этот след обиды, но не от того, что было ранее, а потому что от него так легко отказались? Это слишком сложно…              Руки ладонями сжимают голову, которая начала болеть от напряжения. Шум в ушах усиливается — и это сильно пугает.              — Пи`... Тебе плохо? — он уже рядом, протягивает руку, чтобы коснуться плеча, но как только старший поднимает голову, так сразу отдергивает.              — Я… все шумит… и голова болит.              — Все, на сегодня закончили с экспериментом — клади сюда свои супер-уши, — протягивает маленькую коробочку.              — Ты не отвернешься?              — Ты думаешь, меня пугает, когда кто-то при мне извлекает наушники? — правая бровь насмешливо приподнята.              Мью смущается: и правда, чего это он… И пытается рукой нащупать “усик”, за который можно вытянуть устройство, но чужая ладонь все же ложится на предплечье:              — Может ты хочешь сначала позвонить маме и рассказать ей?              Маме… В спешке и эйфории он даже не успел подумать, как скажет об этом родителям.              — Я… не знаю, стоит ли ей сейчас говорить об этом. Если не получится… ей будет больно, — слова с трудом подбираются друг к другу, но все же как-то получается выразить ту неуверенность, даже тревогу, что тихо бурлит внутри.              — Все получится, Мью, — ладонь сжимает руку чуть сильнее и потом все-таки отпускает. — Пойду принесу твою сегодняшнюю “дозу”, но сначала — обед.              Мью смотрит вслед парню, который копошится в пакетах, извлекает контейнеры с едой и не обращает на него внимание, что позволяет без смущения завершить обратный переход в мир глухих.              У него и правда получится?       А у них?..       

***

      Мью реально в растерянности, потому что не знает, как вести себя дальше.Потому что он не может понять поведение своего соседа: тот как будто стер в памяти все, что между ними было, и стал просто дружелюбным приятелем. Ну как стал, скорее это работает в одностороннем порядке: на вспышки обиды, злости, гнева, что периодически пробиваются у старшего сквозь панцирь из боли и стиснутые зубы, Галф лишь упрямо молчит и выслушивает поток эмоций, чтобы потом тряхнуть головой, вымученно улыбнуться и перевести разговор вообще на другую тему.              Сначала такое поведение злило, просто доводило до белого каления, но потом пришло осознание вместе с узнаванием: Галф просто-напросто зеркалит то, как он вел себя сам, когда пытался достучаться до соседа и построить с ним товарищеские отношения. Это выбесило Мью еще больше, настолько, что рука сама схватила за воротник и пихнула к стене:              — Ты что вообще творишь? Думаешь мне приятно видеть твое улыбающееся лицо каждый раз, когда я… тебя не могу видеть? Не хочу видеть? Когда я думаю о том, что ты делал за моей спиной со своими дружками?              Эта дрожь от гнева и боли забирает все силы, поэтому немудрено, что рука слабеет и отпускает соседа, чтобы бессильно повиснуть вдоль тела. Такие вспышки и правда очень его выжирают — и Мью не знает, что хуже: подобные всплески или же когда накатывает дикая тоска, когда от ощущения пустоты внутри хочется выть. И от того, что предал человек, который ему… нет, это уже не имеет значения.              Все, что думал или чувствовал тогда — пустое.       Это его иллюзии, которые были разрушены по щелчку пальцев этими людьми.       Этим человеком, что посмеялся над глупым калекой.       Может даже его пожалел.              Но в эту теорию не вписывается то, что между ними случилось той ночью. Потому что даже сейчас, зная всю правду, Мью не может сказать, что его как-то унизили. Совсем наоборот: Галф его выслушал, успокоил и… снял напряжение, предотвратив нарастающую истерику. Воспоминания о способе, которым воспользовался нонг, до сих пор заставляют краснеть. Даже сейчас. И в те моменты, когда они слишком близко друг к другу. Да, как сейчас…              И не вписывается то, почему Галф до сих пор рядом с ним. Чувство вины — да, наверное. Но только ради него никто не будет вот так терпеть и молча проглатывать все то, что на него вываливает в сердцах сосед. Вот и сейчас он лишь печально смотрит и вздыхает:              — Я знаю, что тебе больно меня видеть. И, вероятно, ты бы хотел, чтобы я навсегда сгинул с твоих глаз, но так сложились обстоятельства, что мы на какое-то время связаны. И я не буду скрывать, что я этому рад, потому что у меня появился шанс искупить все, что я по глупости наворотил. Сейчас ты обижен, тебе больно, поэтому все, что я могу тебе сказать, ты уже давно услышал: мне правда жаль, что так случилось. И я не хотел, чтобы так все закончилось. Если я смогу как-то загладить свою вину, то может когда-нибудь ты смягчишься и захочешь выслушать меня. По-настоящему выслушать. Мне остается надеяться только на это, поэтому я сейчас пытаюсь переписать наши с тобой отношения, которые начались так странно и почти закончились так трагически. Практически с белого листа их переписать. Это чем-то похоже на то, что мы с тобой сейчас делаем при помощи упражнений, чтобы ты снова мог нормально слышать. С нуля восстановить нормальное функционирование организма.              Эти слова снова обезоруживают и смывают гнев, оставляя после себя только налет горечи. И какой-то обреченности: это пограничное состояние не дает им двигаться дальше, потому что они оба увязли как букашки в янтаре. Прошлое они не могут отпустить, каждый по своей причине, а будущего у них нет, поэтому и застряли они оба в липкой солнечной массе друг с другом как вынужденные соседи и партнеры.              — Ты готов? — голос Галфа отвлекает от внутренних самокопаний.              — К чему? — снова какой-то подвох чуется в словах.              — К занятиям, Мью. Мы же договаривались...              — Да, — настроения после вспышки нет совсем, но нужно заниматься — разве не об этом он мечтал все это время? Что в один день он сможет слышать — и сделает для этого все возможное и невозможное.              — Тогда садись поближе.              — Зачем? — это снова подозрительно же, поэтому брови хмурятся в тревоге.              — Затем, что будем учиться различать отдельные звуки, а затем и речь.              Будем учиться… так говорят матери о своих детях, когда не разделяют себя и ребенка. И тем более странно такое слышать от Галфа, но старший все же повинуется и садится рядом за стол.              — Закрой глаза и слушай. Попробуй определить, что именно издает звук.              — Это глупо.              — Это не глупо. Ты сам говорил, что у тебя шум в ушах. Пациенты, которые только начали носить слуховой аппарат, часто жалуются о том, что «все вокруг шумит». Это вполне нормально и логично, ведь ты только что вернулся в мир звукового разнообразия, и он может по непривычке даже шокировать. Чтобы адаптироваться к этому, тебе нужно знать, что и как звучит. Вспомнить, чем отличается шум падающей воды от тиканья часов или звука шагов. Поэтому не капризничай и начинай слушать.              Менторский тон немного неприятен, но… это же для его блага? Глаза закрываются, отрезая от визуальных образов, а уши напрягаются, пытаясь вычленить из какофонии звуков те, что ему знакомы.              — Говори вслух, — этот голос он уже точно знает.              — Шумит что-то…              — Что?              — Не могу понять, не помню. Очень знакомый звук…              — Вспоминай, что есть в комнате и может издавать такой шум.              — Какая-то техника. Холодильник? Это компрессор?              — Да, я только недавно положил туда теплую еду — он ее охлаждает, — одобрение в голосе греет и ободряет, хотя Мью этого совсем не хочется. — Еще что слышишь?              — Много звуков… они смешиваются.              — Успокойся, дыши. Попробуй сосредоточиться и по одному вычленять.              Мью прикусывает губу по привычке, когда пытается сконцентрироваться, и усиленно дышит, напрягаясь. Рука сжимается в кулак, когда паника охватывает его снова: ничего не получается, снова какая-то каша в голове… Что-то теплое касается сжатых пальцев и накрывает их.              — Не дергайся, я просто тебя успокаиваю.              Успокаивает он — как же… своими словами он снова откидывает старшего в мысли, о которых тот бы вообще предпочел забыть. Но назло врагам он будет пытаться заниматься именно тем, что прописано в упражнении: выделять по одному звуки из этого месива, что его окружает со всех сторон.              — Часы. Они тикают, — поощрительное сжатие чужой руки. — Вода капает. Кран в ванной протекает? — еще одно одобрение. — Было открыто окно. Это машины во дворе? Машина. Одна. Работает двигатель. И кто-то говорит снаружи. И еще что-то…              — Хорошо, Пи`, открывай глаза.              — Нет, погоди… я хочу понять, что это, — Мью сильно напрягается, чтобы разобрать последний еле слышный звук. — Это воздух дует? Ветер? Нет… это дыхание? Твое дыхание?              — Да.              Глаза сами открываются, чтобы увидеть рядом с собой напряженное лицо нонга, который почему-то всерьез воспринимает эти занятия. И опускаются на его губы.              — Ты хорошо справляешься для первого раза. Давай еще попробуем вот что: ты уже начал это делать, но нужно постепенно отвыкать смотреть на губы, когда разговариваешь с другим человеком. Поднимай взгляд выше. Прямо сейчас.              Это сложно.       Это страшно.       Это ломает привычное.       Потому что где-то внутри тревога, что так он ничего не услышит.              Закрывает глаза, чтобы собраться с силами, а затем уже смотрит прямо.              — Да, вот так.              И снова взгляд съезжает вниз, вызывая недовольное искривление рта собеседника.              — Опять смотришь. Тебе так нравятся мои губы?              — Нет! — от возмущения Мью повышает голос и сам от этого дергается, потому что слишком громко.              — Эй, спокойно… я просто пошутил, — Галф пытается смягчить реакцию, но парень уже на взводе, что не способствует эффективности упражнения. — Не пугайся, я просто помогу твоему телу.              Его правая рука тянется вверх, чтобы приподнять голову Пи` за подбородок и установить контакт глаз. А левая прикрывает собственные губы ладонью.              Смотреть в теплые карие глаза — это тоже залипательно. При этом даже на какое-то мгновение можно забыть, что нужно слушать. И забыть, что он ненавидит этого человека.              — Мью… Мью!              — Что? — все еще растерянно.              — Ты меня слышишь?              — Я тебя слышу…              — Повторяй за мной то, что я тебе сейчас скажу. Кивни, если слышишь.              Кивает.              — Спасибо…              — Спасибо…              — Что ты…              — Что ты…              — Меня слышишь…              — Меня слышишь?              Левая ладонь все еще скрывает часть эмоций Галфа, но и выражения глаз хватает, чтобы понять: эти слова — не просто часть упражнения.