Can you hear my heart / Слышишь ли ты мое сердце

      Дежа-вю — это часто очень странное ощущение, которое может отбросить тебя как в недогрусть, так и в полурадость в зависимости от того, к какому событию ссылается. А иногда — это все вместе в таком невообразимом коктейле, от которого мозг начинает немного сходить с ума.              Вот и сейчас: держать Мью в своих объятиях — бесценно, как и ощущать тяжесть его головы на своей груди, перебирать пальцами волосы в успокаивающем жесте… Как давно они вот так лежали вместе на кровати?       Месяцы назад?       Годы?       Вечность?              По внутренним ощущениям — где-то в прошлой жизни, потому что теперь они оба совсем другие. Потому что оба пережили маленькую смерть себя, своих надежд и стремлений, чтобы потом собираться с нуля по кусочкам в нового человека. Лучшего ли? Галф надеется на это. Что теперь он будет другим — таким, что не принесет больше боли любимому.       Никогда.              — Расскажешь мне? — чуть слышный вопрос, для которого не нужны пояснения.              Он знает, о чем хочет узнать Мью. Знает. Потому что все эти дни он многократно прогонял в голове речь о том, что случилось между ними, подбирая аргументы и заверения. Прогонял, но сейчас в голове не осталось отрепетированных тезисов — только безумная нежность и раскаяние, которые он пытается облечь в слова:              — Прости меня…              Начинать всегда сложно, но это то, что рвется изнутри: отчаянное желание получить подтверждение, что у него есть шанс на прощение. И Мью не мучает в ответ, а лишь сильнее приникает к груди и сжимает чужую ладонь своей уже простил. Это дает силы продолжать, пусть и отводя взгляд, и сражаясь с прерывающимся голосом:              — Я правда думал, что смогу совладать со своей совестью и встроиться в эту систему на правах равного среди сильных. Поначалу у меня даже получалось: немного тренировок — и я уже почти не дергался на все то, что они творили. Наверное, это то, что называют эмоциональным отупением, когда ты привыкаешь к ударам, и каждый последующий уже не такой сильный и причиняет не так много боли.              — Зачем ты вообще к ним пошел? Ты же не такой…              Эта убежденность в голосе — почти до слез, потому что Галф до сих пор не верит в происходящее.              — Наверное потому, что я сам когда-то был на дне. Я был тем, над кем издевались фактически с детства — и больше я не хотел быть жертвой. Отсюда и курсы боевых искусств, и стремление сбежать с малой родины подальше, чтобы начать новую жизнь.              — Не можешь бороться со злом — так возглавь его?              Ирония в голосе бьет наотмашь, Галф дергается и сжимается.       Потому что не может с этим спорить.       Потому что заслужил.              — Да, все верно… Я — та еще тварь, правда? — горько усмехается в ответ. — И зачем такой монстр тебе нужен?              — Но ты же сам никого не бил и не унижал...              — И ты еще пытаешься оправдать меня? После всего, что я тебе сделал? — Галф не верит своим ушам. — Тот, кто закрывает глаза на насилие, еще хуже, чем сам насильник…              — У нас были натянутые отношения — верно. Ты вел себя как полнейший засранец — признаю. Но потом случилась оттепель — и я увидел совсем другого тебя.              Нет, не стоит его обелять — он точно этого не заслужил, потому что правда все еще крайне горькая:              — Потом случилось пари.              Да, он чувствует, как напряглось тело в его руках.       Он слышит, как дыхание становится неровным и поверхностным, как будто Мью пытается успокоиться, интенсивно насыщая организм кислородом, но это дает обратный эффект.       Но у него нет других вариантов — нужно продолжать:              — Кану стало скучно, и он придумал тотализатор, в котором главными лошадками были мы с тобой.              — И на что ставили? — боль в голосе такая, что еще немного — и потечет кровь из ран, что оставляет каждое слово.              — На то, что ты от отчаяния в меня влюбишься настолько, что будешь согласен на все. Буквально на все.              Ну вот, он это сказал. И теперь ждет свой приговор, который пока его палач не спешит приводить в исполнение:              — И ты согласился?              — Я не отказался.              — Почему?              — Потому что я — трус, Мью… Думал, что я сильный и храбрый, а в итоге оказался трусом, который испугался расправы. И подлецом, который решил пожертвовать тобой, чтобы прикрыть себя.              — И что в итоге случилось с этим “трусом и подлецом”? — мягкость в голосе дает надежду, что его все еще готовы слушать. И слышать.              — Я начал узнавать тебя ближе — вот, что случилось. И, вероятно, день за днем влюблялся в тебя все больше: в твою улыбку, в твое тепло, в твою силу, в твою смелость…              — Влюблялся? — Мью отстраняется от груди и приподнимается, чтобы взглянуть в глаза с совершенно неописуемым выражением лица, этакой смесью неверия, радости и надежды.              — Да, влюблялся.              Рука сама по себе тянется, чтобы медленно — вдруг нельзя! — приблизиться к нежной коже щеки и, на мгновение замерев, лечь в мягкой ласке, чтобы дать тактильное подтверждение словам:              — Ты — невероятный… Самый светлый и яркий человек, которого я встречал в своей жизни. Жаль только, что я это понял так поздно. И жаль, что я до последнего надеялся, что у нашей истории может быть хэппи-энд: что они обо всем забудут, забросят идею тотализатора, а мы с тобой сможем жить дальше и узнавать друг друга. И надеялся, что в один день я осмелею настолько, чтобы рассказать тебе всю предысторию. Но все решили за нас…              — В тот день, да?              — Да. Я тогда поругался с ними и сказал, что больше не участвую — и они решили отомстить, сделав больно тебе. Я хотел тебе все рассказать, но в тот вечер не смог, а утром уже не успел...              Галф понимает, что помутнение зрение, что накрыло его в последние минуты — это побочный эффект слез, которые сами катятся из глаз, стоит ему только вспомнить те жуткие мгновения, когда в его руках лежал бледный и неподвижный Мью.       Мгновения дичайшей боли, которые тут же расставили все на свои места.       Такое потрясения — универсальный идеальный фильтр, который позволяет отбросить всю ненужную труху и оставить только самое нужное и важное.              Мью.              Большой палец ласково гладит скулу, пока Галф сквозь слезы признается:              — Я думал, что умру там рядом с тобой, когда нашел тебя в комнате.              — Это было слишком больно… осознавать, что тебя никто не любит. Снова.              “Снова”... Звуки эхом разносятся по комнате, осыпаясь пеплом воспоминаний, к которым Мью, вероятно, не хочет возвращаться, но сегодня это уже не так страшно:              — Знаешь, как я потерял слух? — и дожидается поощряющего движения головы, чтобы хрипло от сдерживаемых эмоций продолжать. — Это был несчастный случай. Нелепый и непредсказуемый. Я гулял с друзьями. Мы гуляли.              — Мы?.. — Галф не уверен, что хочет знать подробности, но вопрос сам вырвался на волю.              — Я и Санни.              Ох, это было ожидаемо…       Она и правда очень красивая и обаятельная.       Его девушка.       Бывшая?..              — Мы переходили дорогу — и даже на зеленый свет, никакого злостного нарушения ПДД. Но этот байкер, видимо, очень сильно спешил, поэтому решил, что успеет проскочить прямо возле Санни. А я увидел и оттолкнул ее, но неудачно. Для себя неудачно.              Галф холодеет — хотя куда уж больше? Получается… что Мью спас свою леди, но пострадал сам?              — Да, — тот отвечает на немой вопрос, — байк сбил меня вместо нее, как потом рассказывали приятели. И голове досталось больше всего в итоге… По прогнозам врачей вероятность восстановления слуха была почти равна нулю.              Старший так спокойно об этом говорит, но по дрожанию тихого голоса Галф понимает: он сдерживается из последних сил, поэтому продолжает нежно гладить любимое лицо одной рукой, а второй — сжимать ледяную ладонь, пальцы которой больно вцепились в него.       Мью должен ощущать: он тут не один.       Больше нет.       Никогда.              — Сначала было очень плохо. Очень. Я не справлялся, поэтому мне назначили… лечение, от которого я яростно отказывался до тех пор, пока не понял, что тяжело не только мне, но и родным для меня людям. Поэтому я разозлился на себя за эгоизм и бросил все силы, чтобы начать жить так, чтобы причинять всем минимальное беспокойство.              — Учился читать по губам?              — Да, в том числе. Я хотел перестать быть обузой и чувствовать себя хоть иногда немного нормальным, а не калекой, с которым нельзя коммуницировать и поддерживать отношения.              Вот они, кажется, и подобрались к кульминации этой истории, поэтому Галф затаил дыхание, дожидаясь продолжения:              — А Санни?              — Она не справилась с тем, что я теперь… не такой, как был раньше. И мы расстались.              — Она тебя бросила? — ярость внутри нонга не знает предела.              — Формально это я ее бросил, потому что первый попросил о разрыве… Я видел, как ей сложно раз за разом приходить ко мне и делать вид, что я — все еще часть ее жизни, которая идет дальше своим чередом, но я в нее уже не вписываюсь. Поэтому я просто освободил ее от этой неприятной удручающей обязанности: быть прикованной к парню-инвалиду.              Галф все-таки не выдержал и выругался матом.       Громко.       Грязно.       С витиеватыми метафорами и упоминанием такой-то матери.       Потому что до сих пор не понимает, чем такой человек, как Мью, заслужил такое отношение, потому что раз за разом ставит интересы и чувства других над своими в ущерб себе.              Удивленный взгляд говорит о том, что старший не ожидал такой ненормативной лексической экспрессии, но еще больше еще шокирует последующее признание:              — Я рад, — Галф видит расширенные от изумления глаза, поэтому спешит пояснить. — Я — эгоист, и я рад, что вы расстались, потому что это дало мне шанс узнать тебя. Можешь меня за это ненавидеть, но я не буду повторять чужих ошибок и не отпущу тебя. Уже нет, не сейчас, когда ты дал мне понять, что даже несмотря на то, что я — монстр во плоти, даже такой я тебе нужен… Я был готов отойти в сторону как только твое лечение и восстановление закончатся. Я был готов поздравить тебя со счастливым возобновлением отношений с Санни. Потому что я тебе это обещал.              Он на мгновение прерывается, чтобы перевести дух и выдать самое “страшное” свое признание:              — Но сейчас… я ни за что тебя не отпущу. Я буду вгрызаться в горло любого, кто попробует причинить тебе боль — просто потому, что могу это сделать, защищая самого дорогого мне человека. Я буду каждый день повторять, что я люблю тебя — до тех пор, пока ты мне не поверишь. Пока ты не поверишь сам, что тебя можно любить такого — особенно такого! — безусловно и всеобъемлюще. Поэтому готовься: это чудовище, этот монстр теперь полностью твой — и тебе придется с этим жить и как-то мириться.              Горячее касание губ было неожиданным.       Оно прервало этот эмоциональный спич и остановило дыхание.       Галф на секунду зависает, давая шанс отстраниться, а потом со стоном приникает к дрожащим губам, сцеловавая с них слезы, что последнюю минуту безостановочно катились по лицу старшего:              — Я надеюсь, что это — “да”, потому что иначе я за себя не ручаюсь…              Довольный смешок становится ответом перед тем, как Мью запускает руки в волосы парня, сильнее привлекая к себе и углубляя поцелуй, который тот посмел разорвать для такого нелепого уточнения.              Конечно, это — “да”, мое любимое чудовище.