Harem

Это и правда была хорошая идея. Гермиона почти завидовала — сдержанно, горько, почти по-детски — ведь подозревала, что Джордж вовсе не всерьёз это предложил. Но как же ей хотелось, чтобы это оказалось правдой. Такая система, пусть и неидеальная, могла бы на время сохранить хрупкое равновесие и позволить ей хоть немного понять мужчин, с которыми теперь её магия была связана навсегда. Навсегда. Как это слово могло весить так много? К сожалению, идея получасовых встреч с каждым из семерых вызывала у неё скорее приступ нервного смеха, чем облегчение. При её состоянии — ПМС, истощение, моральная перегрузка от непрекращающихся чар — даже пяти минут хватало, чтобы она чувствовала, как трещит по швам её усталое сознание. Казалось, её жизнь, тщательно спланированная и выстроенная кирпичик за кирпичиком, вдруг раскрошилась в хаотичную конструкцию, которая только и ждала, чтобы рухнуть. Мужчины спорили долго — яростно, страстно, словно дуэлянты в тени магического рассвета — и, в конце концов, приняли абсурдно справедливое решение: встречи пойдут в обратном алфавитном порядке. Иронично. Её не отпускало странное, чуть зловещее предчувствие — может быть, вызванное тем, как Абракас выразил ей свою театральную благодарность при покупке палочек, или потому что остальные всё оставшееся время язвили по поводу его поведения. Она, впрочем, не собиралась задавать вопросы, на которые не готова была услышать правду. До поры до времени ей казалось разумным молчать. Спокойствие — это валюта. И Гермиона знала цену каждому слову. Малейшая неосторожность могла стать спусковым крючком для нового раунда их бесконечных препирательств. С усилием, почти физическим, она приподняла уголки губ, изобразив нечто, отдалённо напоминающее улыбку, и аккуратно сложила руки на коленях. Это положение давалось тяжело — гораздо естественнее было бы опереться на стол — но будь она трижды проклята, если позволит увеличить расстояние между собой и палочкой хоть на дюйм больше, чем необходимо. Джордж уверял, что все её «мужья», за исключением, пожалуй, Барти Крауча-младшего, казались настроенными к ней весьма доброжелательно. Возможно, это побочный эффект заклинания, о котором забыли предупредить. Но, как бы там ни было, Джордж не был тем, кто остался с одним из них наедине. Это выпало ей. А значит — осторожность прежде всего. И вуаля: первым оказался Салазар-ёкарный-Слизерин. Её желудок сжался. Не от страха. От древнего, рационального предубеждения: всё, что она знала о нём — мифы, легенды, тома заклинаний, пропитанные предвзятостью — рисовали его врагом таких, как она. И всё же… он пока ничего подобного не сказал. Ни намёком, ни жестом. — Вы должны были сообщить нам, что приближается ваш месячный цикл. Она застыла. Слова обрушились, как удар арктического ветра: сухо, резко, без малейшего стыда. Улыбка стерлась с её лица, рот приоткрылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Оскорбительное бульканье в горле — всё, что она могла издать. Салазар не дал ей времени прийти в себя. — Всё наше время сегодня ушло на покупки для нас, — продолжил он, будто читал список нареканий, — тогда как его часть следовало потратить на вас. Б Merlin… — Женщины нуждаются... — он замялся, словно подбирал слова с чужого языка, — в комфорте во время лунного цикла. Моя мать... сёстры... им требовалась особая забота. Или, быть может, женская физиология с тех пор изменилась? Унижение захлестнуло её, как горячая волна. Щёки вспыхнули. Она — Гермиона Грейнджер, девочка, которая пережила войну, бросила вызов времени, магии, смерти — сейчас хотела только исчезнуть. — Ээ… нет. Не изменилась. Она прочистила горло. — У меня есть немного шоколада, любимый чай… и электрогрелка. Это помогает. Больше… ничего существенного. — Зелья? — К сожалению, ни одно обезболивающее на меня не действует, — сдавленно проговорила она. Он нахмурился. — Я не уверен, что понимаю, что такое электрогрелка. Какие обезболивающие вы пробовали кроме Крудус Лево? Она поперхнулась. — Крудус Лево запрещён уже несколько столетий. Опиум. И эффект. Она знала, как работает это зелье. Знала, почему его запретили. Но в те минуты, когда тело ломает, а разум трещит по швам — она понимала, почему ведьмы шептали его имя. — Как тогда я могу вам помочь? Она не ожидала этого вопроса. Он прозвучал… искренне. Почти заботливо. — Помочь? Серьёзно? Она ожидала от него чего угодно — архаичной тирании, жёсткости — но не желания… заботиться. И, чёрт возьми, эта мысль тронула её глубже, чем она готова признать. Может, потому что ей всегда приходилось быть сильной. Никто и никогда не предлагал ей просто быть. Быть слабой. Быть уязвимой. Быть собой. — В обязанности мужа входит забота о том, чтобы его жена была обеспечена всем необходимым. Во всех смыслах. — Мм... хорошо. Внутри разверзся водоворот эмоций. А потом появился Регулус. Регулус Блэк. Он был совершенно не похож на Сириуса. Да, те же волосы — чёрные, вьющиеся. Да, глаза — стальные, пронзительные. Но Регулус не нёс в себе той отравленной бравадой, что исходила от его брата. Он не хохмил на грани истерики, не прятался за фасадом бунтаря. Он был… настоящим. Красивым. Умным. Страшно умным. И Гермиона, как ни старалась притворяться, всегда была падка на разум. Сириус тоже был умен. Но его интеллект был затуманен: словами, за которыми не следовали поступки. Жестами, полными боли, но не действия. Он так ужасно обращался с Кикимером. И это было как лакмусовая бумажка — знак, который невозможно было игнорировать. Регулус был другим. И теперь — её мужем. — Я чувствую, что должен сказать... это всё немного давит на меня. Её смех был резким. Безрадостным. — Да, на меня тоже. Он тоже усмехнулся, застенчиво, почти мальчишески. — У меня мало опыта, Гермиона. Почти никакого. Я не думаю, что был готов... ко всему этому. К браку. — С девушкой и шестью другими мужьями, — добавила она с лукавой улыбкой. — Да. Но я говорю в целом. Мои прежние… отношения были скорее вопросом взаимной выгоды. — Ох. — Вот именно. — Тогда… — она собралась, — может, попробуем не делать вид, что знаем, как всё должно быть? Просто начнём с честности. Я скажу, если не понимаю чего-то, а ты тоже. Договорились? Она протянула руку, и он не пожал её, а коснулся внутренней стороны её ладони губами. Не внешней. Не формально. А так, как это делают… влюблённые. В животе у неё потянуло, будто кто-то сжал тонкую, хрупкую струну. Она на пути к сумасшествию. И, что самое странное — её это больше не пугало. * * * — Э-э, да… можно сказать, всё вполне… прилично, — ответил Рон, словно на автомате, стараясь говорить не слишком быстро, чтобы не подавиться едой и одновременно не дать повода для лишних расспросов. Молли едва заметно поджала губы. То было не просто раздражение — в её взгляде сквозила едкая тревога, почти разочарование, которое лишь умело маскировалось под строгость. Она — втайне — надеялась, что после расставания с Гермионой её сын наконец-то остепенится, выбрав «подходящую» молодую ведьму: ту, что выросла в хорошей семье, знала, что женская доля — быть опорой дома, рожать детей и варить супы в котле, в котором кипит не только еда, но и традиции. Но реальность упрямо шла своей дорогой — совсем не туда, куда надеялась она. Рон вел себя противоположно всем её надеждам: беспечно встречался с девушками сомнительной репутации, одна другой эксцентричнее, и упрямо отказывался вступать хоть в какие-то серьёзные отношения. Его объяснение, звучавшее из раза в раз, звучало как избитая пластинка: «Я просто не хочу снова, чтобы кто-то причинил мне боль». Проклятье. Именно это она и пыталась предотвратить, подталкивая его к разрыву с Гермионой. Она была уверена — без капли злого умысла, — что магглорождённая ведьма однажды разобьёт его сердце. Карьера для Гермионы всегда была выше чувств. Молли просто решила ускорить неизбежное — мягко, безболезненно. Так, чтобы уберечь сына. А он… должен был быть уже свободен. Готов к новой любви. К новому началу. С молодой. С хорошей. С «правильной». — Скажи-ка, а где Джордж? — переспросила она, упрямо возвращаясь к теме, которая не отпускала её последние дни. — Он исчез из магазина ещё утром на той неделе… и с тех пор — ни слуху, ни духу. Даже совиной почтой. Не говори мне, что он снова занят какой-нибудь своей дурацкой штуковиной, одной из тех… — Рон закашлялся, поперхнувшись, и Молли прищурилась. Она слишком хорошо знала, когда он притворяется. Он всегда ел так, будто ему угрожали палочкой, но сейчас его кашель прозвучал неестественно. — …одной из тех фантазий, что он изобретает с тех пор… Тишина оборвалась. Фредом. Этого слова не прозвучало, но оно заполнило комнату, как дух, которого нельзя изгнать. — Всё же, — продолжила она, уже мягче, — я не думаю, что какая бы то ни было игрушка может быть достаточной причиной, чтобы пропустить семейный обед. Она нахмурилась. Нет, не было ничего, что могло бы оторвать Джорджа от её кухни, от привычного уюта, от вечно шумного ужина. После школы он стал словно тень самого себя — ускользал, уединялся, отгораживался. Она винила в этом потерю брата-близнеца… но теперь всё меньше была в этом уверена. Что-то случилось. Что-то большее, чем просто траур. Он молчал. Смотрел странно — прищуренно, сдержанно, почти отчуждённо. И не только на Рона. Иногда даже на неё. — Он, вероятно, всё ещё у Гермионы, — небрежно вставил Гарри. В комнате будто что-то щёлкнуло. Молли замерла, почувствовав, как напряжение ползёт по позвоночнику. Она медленно повернулась к нему, в голосе приторная учтивость: — Что, прости, ты сказал, дорогой? — Ну… — Гарри явно пожалел, что заговорил. — Я недавно зашёл к ней. Просто навестить, узнать, как она… справляется. — Джордж открыл мне дверь, — добавил он быстро. — Хвала Мерлину, что он вовремя предупредил меня, что скоро будет полнолуние… иначе я бы, возможно, вошёл без стука и… ну, спросил, как она. Рон тут же опустил вилку… прямо в стакан с водой. Даже не заметил. — Повезло тебе, — хмыкнул он. — Не могу сказать, что скучаю по этому… хаосу. — Он поморщился. — Всё это немного… странно, не находишь? Молли вслушивалась. — Я знаю, что Гермиона и Джордж… друзья, — продолжил Рон, но прозвучало это как вопрос, на который он сам искал ответ. Друзья? Это было новостью. Неприятной. И даже не потому, что Гермиона ей не нравилась. Просто… они были слишком разными. И слишком ярко это бросалось в глаза. — Но если он знал, что приближаются… э-э… критические дни… разве он не предпочёл бы сбежать как можно дальше? Вот о чём был разговор. Вот что Гарри имел в виду. Полнолуние. И… Гермиона. Молли замерла. Она не была особенно суеверной женщиной, но это… это была старая ведьмовская примета. Та, что не обсуждается вслух, но передаётся шёпотом. Ведьмы, у которых месячные приходились на полнолуние, — говорили, — были самыми могущественными. Их магия текла в унисон с лунной тьмой и светом. Неужели она… недооценила девочку? Молли отогнала эту мысль, встряхнула головой, словно стряхивая паутину сомнений. Глупости. Интуиция её никогда не подводила. А к байкам старых ведьм она прислушается как-нибудь в другой раз.