Harem

Ваша сцена повествует о напряжённой, психологически насыщенной ситуации: взрослый мужчина оценивает поведение своего племянника, размышляет о женской уязвимости и собственной мужской ответственности, одновременно строя тонкую, уязвимую связь с Гермионой. Однако текущий текст написан прямолинейно, местами рублено, не в полной мере раскрывает эмоциональную динамику и внутренние мотивации героев. Задача — углубить характеры, сделать их голос живым, повысить литературную выразительность. Отредактированный художественный текст: Его племянник, должно быть, был идиот. Мысль, быть может, и не самая добродетельная, особенно учитывая, что он никогда не говорил с ним лицом к лицу, но, по правде сказать — она была слишком очевидна, чтобы игнорировать. Не только потому, что юноша воспринял едкий комментарий Молли как руководство к действию и оборвал отношения с Гермионой. Куда хуже было то, как он с ней обращался, пока имел такую возможность. Она выглядела… ошеломлённой. Почти растерянной, когда он бесцеремонно пододвинул стул поближе, взял её лодыжки и, будто это было самой обыденной вещью в мире, положил её ноги себе на колени. Он начал медленно разминать их — уверенными, заботливыми движениями, как будто не заметил, как она затаила дыхание. Как будто для неё это было внове. Чудесно. Тем лучше для него. Это была не просто попытка ухаживания — это был жест заботы, внимания, признания того, что она переживает тот период, когда тело женщины особенно уязвимо. Но, если уж говорить честно, он и не прочь был воспользоваться промахом племянника. — Так, — произнёс он, ощущая, как её мускулы медленно расслабляются под его пальцами, — ты ведь хотела понять основы, верно? Он провёл большими пальцами вдоль её свода, надавил чуть сильнее и усмехнулся, когда она закрыла глаза и выдохнула. — Хм… ох… ты и вправду знаешь, что делаешь… — прошептала она, голос дрожал от удовольствия. — Благодарю. Приятно слышать. Он небрежно откинулся спиной к спинке стула, но пальцы продолжили свою работу. — Что касается моей работы… я занимаюсь проклятиями. Точнее, занимался. Сменить сферу не так уж трудно. В нашей профессии спрос не спадает. — Правда? — отозвалась она, приподняв бровь. — Билл, брат Рона — он тоже разрушитель проклятий в Гринготтсе. — Билл? Ха. Значит, хоть у кого-то из детей Молли в голове есть мозги. Это обнадёживает. Работа с проклятиями — штука серьёзная. Нас мало, платят хорошо, и мы всегда нужны. Что ещё нужно для счастья? Она посмотрела на него с прищуром — не угрожающе, но колко. — А ты всё это рассказываешь мне, чтобы я знала, что ты можешь прокормить семью, да? Чёрт. Быстрая. Быстрее, чем большинство. Обычно женщины только радостно кивали — мол, «мужчина с работой, как мило» — и не спрашивали, зачем он им это говорит. Разумеется, он ни разу не женился ни на одной из них. Ни на одной не завёл детей. На его лице мелькнула странная полуулыбка — смесь иронии и легкой вины. — Мм... — протянул он. — Ну что? — она приподняла подбородок, явно забавляясь. — Неужели это так плохо? В смысле... разве ты не предпочла бы мужа, который может обеспечить тебя и детей, а не, скажем, романтичного безработного поэта? — Конечно, — кивнула она. — Но я должна тебе сказать — я зарабатываю достаточно, чтобы, если ты вдруг решишь остаться дома с гипотетическими детьми, которых мы только что вообразили, тебе было бы не о чем волноваться. Он замер, на мгновение даже прекратил массаж. Она? Содержать… его? Разумеется, у неё была работа — в конце концов, она не жила с родителями и, судя по дому, не бедствовала. Но он не подумал спросить об этом раньше. Какой промах. Он быстро переключился на другую ногу, стараясь замаскировать неловкость. — Хорошо знать. Чем именно ты зарабатываешь на жизнь? — В отделении. — В каком именно? — Я работаю в отделе, который разрабатывает и устанавливает защитные барьеры. В основном я проектирую. Пару раз в месяц приходится путешествовать, но, надеюсь, это не станет проблемой? Он покачал головой. — Нет, конечно. Это… впечатляет. А что подтолкнуло тебя к этой сфере? — Ах, — она пожала плечами. — Я всегда хорошо училась, но, в отличие от одноклассников, никогда не мечтала только об одной сфере. После ЖАБА и войны я решила, что хочу заниматься тем, что бросает интеллектуальный вызов. Разработка барьеров и заклинаний требует обширных знаний, почти как работа с проклятиями. Меня это увлекло. Он молчал. Впечатлён. Даже самый посредственный разработчик был умнее большинства, а у Гермионы… была энергия. Ясность. Глубина. Он уже понимал: она одна из лучших. — Ну, кроме, конечно, гадания, — добавила она и скривила губы. Он тихо рассмеялся. — Согласен. Гадание… больше смахивает на игру со статистикой, чем на настоящее предвидение. Она снова улыбнулась — на этот раз широко, искренне, так ярко, что он почувствовал, как у него сжалось что-то внутри. Словно она не ожидала, что кто-то будет на её стороне. И была искренне, по-детски счастлива, что он оказался именно таким. И он снова подумал: Может ли его племянник быть настолько невероятным идиотом, что не видел в ней всего этого? Если да — и всё указывает именно на это — то при встрече ему придётся прямо спросить: Что, ради Мерлина, у тебя творилось в голове?

***

А Фред был… просто Фред. Он был как солнечный луч в затянутое тучами утро — яркий, живой, обворожительно обаятельный. И, что особенно раздражающе, умён. Умён на грани наглости, в лучшем смысле этого слова. Она даже не замечала, как скучала по нему. Но стоило услышать его голос — насыщенный, с насмешкой на краешке каждого слова — как это чувство обрушилось на неё, тёплой, неумолимой волной. — Ну и придурок он, — бросил он, без капли сомнения в голосе. И да, ей это польстило. То, как быстро он встал на её сторону, стоило ей лишь немного дополнить ту путаную версию событий, которую пересказал Джордж. — Я серьёзно, Гермиона. Ты всегда была слишком хороша для него. И он это знал. Именно поэтому и отпустил. Он ведь понимал: ничего лучше ему не светит. Зачем цепляться за то, что не можешь удержать? Её губы дрогнули. Едва заметно. Чуть приподнялись уголки — так, что это можно было бы принять за неуловимую тень улыбки. Но только не более. — Это… мило с твоей стороны. Но… — — Да-да, знаю. Мы оба знаем, почему он так поступил, — перебил он, с выражением лёгкой досады. — Мама. Вот кто. Я никогда не понимал, почему он так слушается её. Пойми правильно, — поспешно добавил он, — я люблю её. Правда. Но, в половине случаев… она невыносима. Эта реплика была удивительно проницательной, и Гермиона на мгновение замолчала. Да, Молли могла быть доброй и сердечной, словно обнимала тебя варежками из шерсти. Но в ней всегда жила другая сторона — властная, громогласная, абсолютно не терпящая возражений. И всё же, она сама, Гермиона, сотворила такое заклинание, что любой потенциальный муж оказался бы родней этой женщины. Что это говорит о ней самой? — Думаю, нам всё же стоит поговорить с ней в ближайшее время. Фред приподнял бровь. В его глазах сверкнула искра, как у мага, впервые увидевшего полёт метеора. — О, ты не в восторге от этой идеи? Разве не для этого ты и создала это заклинание? Чтобы увидеть её лицо, когда она наконец поймёт, насколько была неправа? Она тяжело вздохнула. Он, конечно, шутил — это было ясно по тону, по смеющимся глазам. Но он попал в самую суть. И это... было больно. — Не совсем, — выдохнула она тихо. — Конечно, отчасти всё именно так. Я действительно хотела, чтобы у неё не осталось выбора. Чтобы она... извинилась. Признала, что ошибалась. Я просто хотела... справедливости. — А теперь? Он больше не улыбался. В его голосе не было иронии, лишь искреннее любопытство и... мягкое удивление. — Теперь… я уже не так зациклена на этом, — произнесла она медленно, почти на грани шёпота. Возможно. Если бы она получила лишь одного волшебника, как ожидалось, возможно, желание "отомстить" всё ещё жгло бы её изнутри. Но вместо одного — семь. И с тех пор многое изменилось. — Понимаю, — тихо отозвался он. Он потянулся вверх, сцепил руки за головой, и в его ухмылке вернулась та лукавая мальчишеская самоуверенность, которую она помнила с юности. И именно это вызвало у неё тревогу. Он что-то задумал. Что-то непременно опасное. — Значит, теперь ты сосредоточена на том, чтобы узнать настоящую причину, по которой тебя "наградили" нами, — с игривым акцентом произнёс он. Гермиона почувствовала, как щеки налились жаром, и, наверняка, стали алыми. Но она подавила румянец и прищурилась — предостерегающе. Тщетно. — Я имею в виду, ты же ещё не "начала", так? Так что технически, у тебя осталась пара дней в этом месяце. Если хочешь, чтобы ребёнок появился до конца года — тебе пора браться за дело, если хочешь утёреть нос маме. Её челюсть напряглась, скулы свело от усилия. — Полагаю, ты прав, — процедила она. О, как ей хотелось зарычать, как дикой кошке, которую загнали в угол. И если бы не своевременное оповещение... — Полчаса истекли, — сообщила она сухо. — Позови Седрика. Хочу узнать, что он думает о моём предложении. Его рот приоткрылся, руки приподнялись в непроизвольной попытке защититься. — Грейнджер, ты же знаешь, я просто пошутил! Не стоит набрасываться на бедного Диггори, как только он войдёт… — Мм. — Это был не просто звук. Это был утробный рык с оттенком колдовского предупреждения. Его глаза расширились, но, к его чести, он остался на месте. Рон бы сбежал уже на этом этапе — или, что вероятнее, продолжал бы дразнить её, не думая о последствиях. Кретин. — Ну же, Гермиона… Ты ведь знаешь… — — Да, знаю, — перебила она, голос всё ещё резкий, но уже не звериный. — Запомни на будущее: сейчас — не лучшее время для шуток. — Ах... Понял. Извини. — На удивление, он поморщился, и на этот раз — искренне. Почти с раскаянием. Ха. Может, для него ещё не всё потеряно.

***

Если всё, что говорили про миссис Уизли, правда, — если она действительно произнесла те едкие, жестокие слова, ставшие ядром всех этих слухов — то Гермиона выбрала идеальный момент для возмездия. Скоро ПМС, настроение шаткое, как хрупкий стеклянный шар в ладонях огненного духа. И ни одна ведьма в здравом уме не подошла бы в такие дни слишком близко. Разве что та, кто по неосторожности решила влезть в душу. Та, которая, возможно, заслужила. И всё же, быть может, всё дело было не в гормонах, а в эмоциональной ране, которая до сих пор не заживала. Фред вздохнул, глядя в окно, и с оттенком сожаления подумал, что ему почти жалко ту женщину. — Не переживай, Диггори, — сказал он бодро, хлопнув Седрика по плечу с такой силой, что тот едва удержался на ногах. Он бы и отреагировал, но рыжеволосый уже рванулся вперёд. — Завтра, после встречи с моей семьёй, мы заедем к твоим родителям. Сообщим, что ты снова в живых. И почти в здравом уме. — Ты хочешь сказать: «доведём их до сердечного приступа»? — буркнул Седрик. — Нет уж, спасибо. Думаю, будет лучше, если... — Если что? Если это будете только ты и Гермиона? Седрик выпрямился, чуть приподняв подбородок, словно на дуэли. — Именно. Так будет... уместнее. И спокойнее. Фред закатил глаза. — Ну, это уже нечестно. Я ведь даже побыть с ней наедине не могу, когда мы идём к моим родителям. А ты — пожалуйста, романтические визиты к своим. — Нет, ты просто хочешь напугать своих. Особенно мать. Фред кивнул, словно задумался над этим всерьёз. — Звучит логично. Лицо его сделалось мрачным, задумчивым, но Седрик ему не поверил. Не то чтобы он считал Фреда лгуном... хотя нет, именно это он и считал. Он ему просто не доверял. И всё же, несмотря на это, что-то в этом человеке притягивало. Что-то, что, по мнению магии, сделало его подходящим для Гермионы. Он просто никак не мог понять — что именно. — Ладно, — выдохнул Седрик. — Я уступлю. Можешь провести с ней немного времени наедине. Фред приподнял брови, искренне удивлённый: — Правда? Ты серьёзно? — Конечно. Всё равно ты ведь не станешь проявлять инициативу в присутствии родителей, верно? Пауза. —... Нет. Чёрт. Он умирал от желания. С того самого момента, как увидел, как Абраксас поцеловал её в лавке волшебных палочек, он боролся с этим порывом. Не просто порывом — импульсом, зовом тела и души. Возможно, это был побочный эффект заклинания воскрешения — какой-то древний механизм гарантии продолжения рода. В конце концов, магия была ориентирована на результат. Но нет. Это казалось слишком простым объяснением. Ведь остальные — семеро мужчин, связанных с Гермионой тем же заклинанием — как-то умудрялись держать себя в руках. Если бы это был магический побочный эффект, то он коснулся бы всех. Разве что… они чувствовали то же самое, но просто скрывали. Но спросить об этом напрямую? «Простите, ребята, у кого-нибудь ещё есть непреодолимое желание прижать нашу жену к стене и поцеловать её до потери сознания?» Нет. Даже если бы кто-то и ответил, он бы этого не пережил. Хотя внешне они были спокойны, признаки владения, ревности, напряжённого наблюдения — всё это просачивалось. Незаметно, но явно. Особенно среди тех, кто проводил рядом с ней больше времени. И, раз уж речь зашла об этом... Он прищурился. — Подожди-ка. Если ты здесь… тогда где она? Фред невозмутимо улыбнулся. — О, точно. Она велела позвать тебя. Идиот. Самодовольный, насмешливый идиот. Седрик впился в него взглядом, полный едва сдерживаемого раздражения. Но, увы, ничто не могло отменить тот факт, что Фред, каким бы кретином он ни был... умел влезать в самую суть вещей.

***

Его ухмылка — холодная, словно ледяной ветер с северных гор — не вызвала ни малейшего отклика у гоблина. Словно брошенная тень на пустой стене. Даже когда он поднял трость, угрожающе направив её на проклятую тварь, взгляд существа остался неподвижным, мёртвым, словно камень. — Возмутительно, — прошипел Люциус, голос его дрогнул от подавленного гнева, но звучал достаточно громко, чтобы напомнить: это не игра и не пустые угрозы. Но не настолько громко, чтобы привлечь лишнее внимание в этом шумном зале, где банкирские часы были расширены, а гости — многочисленны и неспокойны. Он прекрасно понимал, что его имя — репутация — стоит на тонкой грани. После всех усилий по очистке своей славы он не собирался сводить всё на нет из-за пустой ссоры с гоблинами. — Как ты смеешь отказывать мне в доступе к моему же хранилищу? Если вы и дальше будете препятствовать, я заставлю Министерство вмешаться и прикрыть вашу лавочку, — его голос обрёл твердость, в которой слышалась тень угрозы, не желающей пустить ситуацию на самотёк. — «Фамильный сейф Малфоев находится в спорной ситуации», — произнёс гоблин, голос его хрипел, будто он проглотил раскалённые угли. — «Ключ принадлежит Гринготтсу до тех пор, пока вопрос не будет решён окончательно». Люциус сдержал раздражённый фырк — слишком высок для такого пустого жеста. Он был Малфоем. А Малфои не фыркают. Вместо этого он холодно повторил: — Спорная ситуация, говоришь? Из-за чего же? Это был правильный вопрос. В последнее время Драко проявлял странную стойкость и твёрдость, но мальчик не настолько наивен, чтобы ставить под удар то, что действительно важно. А Нарцисса даже не думала об этом вслух. — Абраксас Малфой, — ответил гоблин, голос сухой и монотонный, словно пустынный ветер, пробегающий по заброшенным улицам. Его улыбка — та самая зловещая усмешка, что преследовала Люциуса с детства, — скривила губы, вызывая холодок по спине. Люциус стиснул зубы, глаза сжались в тонкую щель: — Абраксас Малфой был моим отцом, и он, без сомнения, мёртв. Если только в вашем штате не работают незаконные некроманты, — он резко вздохнул, — то мертвец не имеет права оспаривать чьи бы то ни было права. Гоблин не моргнул, пронзая его взглядом, полным язвительной насмешки: — Сомнения в отцовстве Абраксаса Малфоя — причина для «спорной ситуации». Если хотите, можете прийти к нам в отдел разрешения споров в рабочее время. Там возьмут образец вашей крови и сравнят её с оригиналом — кровью Малфоев, хранящейся в архиве. Процесс, говорят, не болезненный и весьма эффективный. — И тогда ваша ситуация решится в течение суток, — добавил он без тени сомнения. Люциус не сорвался на крик, не разразился гневом. Вместо этого он уставился на гоблина, словно дурак, не в силах осмыслить сказанное. Его отец был мёртв. Теперь — жив. И он... сомневался в собственной крови. В своей родословной. Как такое возможно? Он стоял в полном одиночестве, на грани отчаяния, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это невозможно. Просто не может быть.