Harem

Ситуация висела в воздухе, словно натянутая струна, напряжённая и хрупкая одновременно. Неловкость проникала в каждый их взгляд, каждое слово. Полчаса — слишком мало, чтобы узнать друг друга по-настоящему, особенно когда ты женат на человеке, с которым, кажется, не умеешь вести ни светские беседы, ни простые разговоры. И уж точно не с той, которая носит в своём сердце тайны и воспоминания, ускользающие сквозь время. Конечно, ничто из того, что им предстояло сказать, не было мелочью. Всё — каждый вздох, каждое слово — было наполнено смыслом, невысказанными вопросами и ответами, которые хотелось услышать, но боялся произнести вслух. Он взглянул в зеркало и застыл. Почему отражение казалось ему старше, чем тот человек, которым он помнил себя перед смертью? Почему теперь он так пристально смотрит на это стекло — словно пытается найти в нём ответы на вопросы, на которые нет ясных ответов? Что сделало его настолько особенным, чтобы судьба воскресила именно его — чтобы связать его с Гермионой Грейнджер, с её тайнами и судьбой? Джордж, казалось, пробормотал что-то про чары верности — о заклинаниях, о которых он никогда раньше не слышал. Как же всё это работает, если она замужем сразу за несколькими волшебниками? Вопрос остался без ответа, увязший в воздухе. Седрик отогнал ворох мыслей, тяжёлый и путанный, и попытался сосредоточиться на разговоре, который вот-вот должен был начаться. Может быть, если направить его в менее опасное русло, всё пройдёт быстро — и он сможет избежать лишних вопросов и волнений. — Я... хм... — голос прервался, он прочистил горло, собирая слова. — Я знаю, нам нужно говорить о другом... Но... ты случайно не слышала что-нибудь о моих родителях? Просто... я умер внезапно, не так ли? И я был единственным ребёнком... Гермиона вздохнула, и на её лице появилось странное облегчение. Он был уверен, что в обычной ситуации она бы не позволила себе такой реакции — особенно во время первого свидания, когда разговор о родителях обычно кажется слишком личным и тяжёлым. — Вообще-то да, — тихо ответила она. — Что? — Ну, по крайней мере, о твоей матери. Он наклонился вперёд, всем вниманием слушая её. — Что именно ты слышала? — Бродбент Апотекарий уже почти месяц пытается уволить её из Министерства — срок её контракта истекает в январе. Они даже не скрывают этого — во всех газетах и профессиональных журналах об этом писали. Им будет большой удачей, если она согласится остаться. Не каждый обладает нужными знаниями и умениями, понимаешь? Седрик моргнул, пытаясь осознать сказанное. В этих обстоятельствах он чувствовал себя почти счастливым, что вообще смог начать этот разговор. — Чем именно она занимается? — спросил он осторожно. — А ты не знаешь? Он виновато пожал плечами — по правде, он и в жизни не слышал об этом. — Она была домашней ведьмой, когда я жил... Никогда даже не говорила о карьере вне дома. — О... — Гермиона промолчала, и в её голосе проскользнуло нечто большее, чем простое удивление. Он бы хотел понять, что именно означало это «О», но, зная её, понимал, что она расскажет всё сама, когда будет готова. — О? Она лишь покачала головой и тихо улыбнулась, словно извиняясь за своё молчание. — Прости. Просто... всё это так... хорошо. Иногда я забываю, особенно когда речь идёт о тебе и Фреде, что ты не знаешь всего, что произошло, пока тебя не было. Глупо, правда? Я, наверное, немного устала. В любом случае, твоя мать теперь занимается исследованиями зелий — она разрабатывает альтернативы редким или дорогим ингредиентам. Она замолчала и посмотрела на него, ожидая реакции. Ясно, что надеялась услышать нечто большее, а вместо этого увидела лишь растерянное выражение на его лице. — Ха... — односложное ворчание, едва ли заслуживающее внимания. Гермиона нахмурилась, будто думая, что это совсем не то, что она имела в виду. — Я имела в виду — это потрясающе. Просто удивительно. Я не про то, что она просто ходит на работу — я про то, что она действительно делает. Ах, мой язык. Стоило бы мне говорить меньше, чтобы не усугублять ситуацию. Он вздохнул и провёл рукой по волосам — это уже становилось рефлексом перед разговором с женой. Лучше, чем тик на лице, но тоже не слишком достойно. Или он окончательно сошёл с ума, как Крауч. Он даже не мог заставить себя злиться на того мерзавца, что установил Портключ, приведший к его гибели — спасибо, Джордж, за своевременное напоминание, — потому что разум Крауча был так отчаянно потерян. Всё, что он мог, — это испытывать слабую жалость к этому человеку и стараться не зацикливаться, чтобы эта жалость не превратилась в ненависть. В конце концов, их обоих ждала борьба — за любовь одной и той же женщины. — Я никогда не был силён в зельях, — пробормотал он, нахмурившись. — Получал достаточные оценки, чтобы сдать экзамены, но чтобы попасть в лучшие классы, приходилось стараться гораздо больше, чем другим. Жаль, что она не сказала мне, что у неё это получается хорошо — может, помогла бы подтянуть оценки, когда я уезжал домой на каникулы. Гермиона улыбнулась — понимающая, немного нежная улыбка. — Профессор Снейп был сложным учителем. Гарри получил тройку за зелья, и многие с ним сталкивались. Он не знал, что ответить. Молчание растянулось на секунды, которые казались вечностью. Наконец Гермиона выпрямилась, подбородок её поднялся в упрямом жесте, который он помнил с тех времён, когда она была моложе, а он — жив. — Я... думаю, нам стоит поговорить о других вещах, которые ты упомянул, Седрик. Как бы ни было неудобно. Гриффиндорка, как всегда. Он кивнул. Несмотря на то, что большую часть разговора говорила она, он сидел там с румянцем на щеках, прерываясь случайным шумом, чтобы показать, что слушает. — Отлично. Итак, я должна тебе сказать: Чжоу теперь замужем, если Джордж ещё не сказал. — Что? — Просто... на случай, если ты чувствуешь себя виноватым из-за того, что не можешь начать всё заново с ней. — О... нет. Я и не думал об этом. Он честно признался, что не думал о Чжоу, пока она сама не заговорила. Теперь же чувство вины легло на плечи, хоть и едва заметно. — Она счастлива? — Судя по всему, да. Вышла замуж за какого-то маггловского спортсмена. Я не разбираюсь в футболе, поэтому имя его не помню. Ждут первого ребёнка —, кажется, в мае. Надо будет проверить… Ах. Чувство вины растворилось, уступив место чему-то другому. — Итак, — продолжила Гермиона, — что ты думаешь... о нас? Он понял, что вопрос касается не страсти, что овладела им, а чего-то гораздо глубже, сложнее. Логика с трудом противостояла всплеску эмоций, которые только что заполнили его тело. — О чём именно? — спросил он осторожно. — Почему судьба послала тебя ко мне? Что ты думаешь о будущем? Как ты видишь наш путь? — О, тогда всё просто, — сухо ответил он. Она рассмеялась — звонкий, чистый смех, который сжался в его желудке, а сердце отозвалось отголосками. Он поправил осанку. Она не корчилась, но он знал, что её мнение о нём едва ли улучшилось. Спокойно. Лучше пусть она подумает обо мне, как о глупце, чем услышит резкие слова или почувствует магическую ярость из-за моих порывов и желаний. ...Правда?

***

Идея Салазара — сварить или раздобыть зелье Крудус Лево — становилась все более притягательной с каждой растягивающейся секундой неловкого молчания, что витало между ними с Барти. Они просто смотрели друг на друга, словно два незнакомца, оказавшиеся в тупике, где каждое движение казалось ошибкой. Как судьба могла счесть их совместимыми — это оставалось загадкой, непостижимой и почти оскорбительной для нее самой. — Ну да, — неохотно признала она про себя, — он действительно умен. И изворотлив, чертовски изворотлив. Но этого явно недостаточно, чтобы воскресить его ради вечной связи с ней. Нет. Конечно же, нет. Но вопреки здравому смыслу, противоречиям и холодному расчёту, ее душу жгло едкое чувство обиды — на что? На его очевидное равнодушие? На то, что он явно не выказывает никакого тепла? Ее собственная реакция казалась ей бессмысленной, нелогичной — если она сама считала их несовместимыми, почему тогда позволяла себе так остро переживать его отношение? С гулким эхо разума она решила списать его на ошибку судьбы, отбросить прочь, выкинуть из сердца и разума. Другие мужчины — их было немало в мыслях — обязательно откликнутся, была уверена она, и… (в душе её промелькнуло тихое сожаление: «Боже, как мне его искренне жаль…»). Но эта линия размышлений была прервана тяжёлым вздохом — внутренним протестом, который не позволял ей смотреть на происходящее как на простой сон или нелепую фантазию. Барти Крауч-младший — больной человек, чьи психические раны были так глубоки, что целители Святого Мунго пытались бы лечить его годами, а оставлять его одного — все равно что бросить на съедение зверям. — Ты пытаешься меня понять, да? Так же, как и всех остальных. Тебе просто нужно… знать. Всё. Она отпрянула от него, словно от холодного ветра, настолько неожиданно, что чуть не сдвинула стул, на котором сидела. Его голос… он изменился. Она слышала его тихие бормотания на пути в Косой переулок, когда они делили скудную еду, но этот голос — глубокий, тёмный — словно пришёл из совсем другого мира. Каждое его слово заставляло волосы на её руках и шее встать дыбом, словно невидимая тревога прошлась холодным оскалом. — Грязнокровки всегда так делают, — насмешливо произнёс он. — Им мало просто уметь что-то делать, им обязательно нужно знать, как это устроено, почему так и никак иначе. Он вызвал у неё внутренний протест, но она была погружена в себя, в свои мысли, неспособная дать отпор. Она знала. Читала об этом… Где же? Где она это видела? Вдруг её память ожила — путеводитель Патнэма по ядовитым испарениям! Да, именно там! Симптомы совпадали: голоса, которые овладевают сознанием, чужие личности, появляющиеся и исчезающие, словно призраки, способные завладеть телом — всё это не было классическим расстройством множественной личности. Это было отравление нервных окончаний, скрытое и коварное. Мерзавец. Судя по рассказам о его прошлой жизни, ядовитые пары проникали в его организм ещё давно, возможно, через кожу или лёгкие. Она не знала, насколько эффективным будет лечение спустя столько времени, и всё, что могла — это попытаться выяснить, какой именно яд или зелье вызвали этот ужас. — Ты прав, — тихо сказала она, заставив его вздрогнуть. — Вот почему магглорожденные чаще получают престижные исследовательские должности, почему умные чистокровные женятся на нас, чтобы вдохнуть жизнь в застойные генофонды. А глупые цепляются за свои предрассудки и угасают в узких кругах. Он уставился на неё, застигнутый врасплох таким спокойным, почти равнодушным тоном, и она, не теряя ни секунды, продолжила: — Когда впервые услышал голоса? Помнишь тот момент с зельями? Может, случайно вдохнул пары двух несовместимых ингредиентов? — Откуда ты знаешь? — его голос снова стал привычным, но теперь в нём звучала дрожь, страх, а не вызов. Она видела, что он не смеётся и не хохочет — он бледен, дрожит не от ярости, а от того, что память о случившемся причиняет боль. Она задела его за живое, но это было лучше — если он помнит всё, значит, есть шанс найти противоядие. — Я так и думала, — ответила она спустя паузу. — Твои симптомы… Я бы никогда не поняла, если бы один из голосов не завладел твоим ртом. Ты помнишь? Что произошло? Чем скорее узнаю детали — тем скорее смогу помочь. — Избавить меня от голосов? — тихо перебил он, голос казался безжизненным. — Обнадёживающе, правда? — улыбнулась она, но улыбка была горькой. — Не буду скрывать — возможно, слишком поздно. Противоядие, если и поможет, то только изолирует эту инфекцию, чтобы не дать ей распространяться дальше, но полностью избавиться от неё вряд ли удастся. Он посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел, будто впервые видит. Но быстро взгляд стал подозрительным: — Почему хочешь помочь? …Вопрос, от которого у неё захватило дух. В порыве открытия она почти забыла, кто они друг для друга, что между ними невозможно ничего, кроме конфликта и взаимного отчуждения. Но, может, всё изменится? Может, это только первый шаг? Она знала — придется бороться, и не на жизнь, а на смерть. Но чашу терпения она уже давно переполнила.