Harem

Следующее утро принесло не только новый день — оно принесло облегчение. Головная боль, что терзала Гермиону весь вчерашний день, будто растворилась во сне, оставив после себя хрупкое ощущение ясности. Это было почти чудо. Она не обольщалась — слишком хорошо помнила вчерашние разговоры, планы, беспокойные взгляды. Всё это рано или поздно накроет её с головой. Но сейчас, в эту краткую передышку, ей казалось, что всё возможно. Даже худшее. Увы, долгая пауза ей не досталась. Стоило ей выйти из спальни, как густой, тёплый запах — жареного бекона, яиц и свежей сдобы — врезался в сознание, как удар. Она замерла, вдохнув глубоко, и в полусне, с тенью надежды, подумала: Может, кто-то из моих мужей умеет готовить? Забавно, что они забыли упомянуть об этом. Было бы неплохим козырем на вчерашнем "собеседовании". Но, свернув на кухню, Гермиона увидела не мужа у плиты. В дверях она застыла, как громом поражённая, и уставилась с таким видом, будто увидела привидение. Почти минуту она не могла оторвать взгляд. Потом один из двух домовых эльфов обернулся. — Мисс Гермиона! Она собиралась сделать глубокий вдох. Собралась. Но... — К-Кричер? Что… что ты здесь делаешь? И — почему он выглядит таким восторженным? С тех пор как Гарри стал терпимее и добрее к нему, Кричер обращался с ней чуть мягче. Но всё же — Гарри передал его Хогвартсу по настоянию Джинни, которая категорически не доверяла старому эльфу. Гермиона была уверена: никакое "перемирие" не продлится долго. Кричер улыбнулся. Широко. Слишком широко. Это зрелище — то, как изогнулись его тонкие губы, как сверкнули глаза — было одним из самых жутких в её жизни. — Мастер Регулус позвал меня вчера вечером! …О. — Он всё объяснил, — отозвался эльф, на секунду отрываясь от сосисок, которые укладывал в почти переполненную тарелку. — Мастер Винки тоже зовёт её. Словно по команде, вторая эльфийка обернулась и встретилась с ней взглядом. На лице — тревожная, натянутая улыбка. — О, — повторила Гермиона вслух, как эхо собственной мысли. Она сглотнула, сухо, судорожно. — Но… я думала... Она думала, что когда эльфу даруют свободу, он свободен навсегда. Что его бывший хозяин теряет всякую власть. Что эльфы — принадлежат только себе. — В Хогвартсе всё было хорошо, — Кричер говорил мягко, и её собственные мысли вдруг вспыхнули беспорядочными искрами. — Но мы связаны с нашими семьями, мисс Гермиона. Одежда — это изгнание. Но связь остаётся. Связь. Магическая. Она словно впервые услышала это слово. Как будто вся её борьба за свободу эльфов — была борьбой с поверхностью, не с сутью. Может, поэтому ей не удалось привлечь их в ГАВНЭ. Не потому что они не хотели свободы. А потому что их не отпускали сами магические узы. — А теперь хозяева Кричера и Винки вернулись, — добавил он. — И они хотят, чтобы мы вернулись тоже. — Я… Её вывернуло изнутри. Легко было сослаться на предменструальный синдром или упавший сахар в крови — тело знало такие уловки. Но Гермиона знала: тошнота была не физиологической. Она была душевной. — Кричер хочет извиниться, Мисс, — проговорил он и опустил глаза. Уши поникли, голос стал тише. — Старая хозяйка… она была неправа. Настоящая ведьма должна быть настолько сильной, чтобы вернуть хотя бы одного волшебника из-за грани. А вы, Мисс… Вы вернули семерых. Она застыла. Если бы это был сон — сейчас бы прозвучал гром. Или треснул потолок. Потому что день, когда Кричер извиняется перед ней по своей воле, да ещё и признаёт её силу, — это день, с которого можно начинать отсчёт конца света. — Но вы же… магглорожденная… а не чистокровка, — пробормотал он, явно в смятении. В этом была вся трагедия. Он хотел извиниться. Хотел понять. Но не мог до конца вырваться из темных уз, в которых его держала леди Блэк — вся её горькая, гордая, искажённая логика. Она вздохнула. Её улыбка была чуть неловкой, но искренней. — Всё в порядке, Кричер. Я понимаю, что ты пытаешься сказать. Взгляд её скользнул по кухонному столу, уставленному горами еды. Это был пир, не сон. Хотя почему она до сих пор не проснулась — оставалось загадкой. — Значит, они уже проснулись? И только сейчас она поняла: с самого пробуждения она избегала заглядывать в лабораторию и гостиную. Дом был невелик, ей бы ничего не стоило проверить. Но что-то внутри удерживало. Мысль не успела оформиться, как сзади — внезапно и почти бесшумно — кто-то обнял её за талию. Она вздрогнула. Нет, вспорхнула, как птица, спугнутая тенью. Но рука, лёгкая и уверенная, удержала её на месте. — Доброе утро, любовь моя, — раздался знакомый голос, и его губы коснулись её щеки. — Извини. Не хотел напугать. Она ощутила, как тело немного расслабилось в его объятиях. Но внутри, в самой глубине — желудок снова сжался. Никогда прежде ей не снился сон настолько реалистичный. Запах — ещё можно объяснить. Но тепло, вес, прикосновение… Это было уже за пределами сна. — Всё в порядке, Гермиона? — спросил он тихо. — Не особенно, нет, — выдохнула она, и голос её был странно тусклым, как будто оставался где-то между сном и бодрствованием. Она чуть заметно пошевелилась — не резко, но достаточно, чтобы он понял намёк. Он отступил с той ленивой грацией, которая выдавала в нём человека, привыкшего чувствовать себя в своей тарелке в любой ситуации. Его губы растянулись в самодовольной, почти мальчишеской ухмылке, от которой внутри неё что-то сжалось. Гермиона закрыла глаза, глубоко вдохнула — воздух был тёплым, наполненным ароматами завтрака и ещё чем-то неуловимым, тревожным. Нет. Это был не сон. Кричер действительно извинился. Джордж действительно стоял здесь, в её кухне, такой уверенный, как будто бы его утренние визиты — это не событие, а рутина. Как будто быть у неё в доме в семь утра — не что-то из ряда вон. — Что случилось? — спросил он, и его голос был лёгким, почти невесомым. Что случилось? Кроме всего? Кроме того, что реальность, казалось, сплелась с безумием? Она прижала пальцы к виску, хотя боли не было — пока. Но если всё это происходило наяву, она почти жаждала головной боли, как подтверждения: да, это твоё тело, твой день, твоя жизнь. Боль была бы понятна. В отличие от… всего остального. — Ничего, — солгала она быстро, по инерции. — Мне просто показалось, что я проснулась от дурного сна. Он хмыкнул. — Ты мечтаешь об этом, Гермиона. Она не ответила сразу, просто смотрела на него с лёгким подозрением. — Мм. А что ты здесь делаешь? Или... ты вообще не уходил вчера? Он усмехнулся, с видом человека, который заранее знал, что его спросят об этом. — Серьёзно? При всём уважении к твоей магически модифицированной лаборатории, спать здесь — это, скажем так, не самая приятная затея. Кровати — чудо, но между ними расстояние, как между книжными полками в старом хогсмидском магазине. Сомнительное удовольствие. Она едва заметно поморщилась, соглашаясь. Это правда. Она позаботилась, чтобы каждый из мужчин имел своё место, но… не комфорта. Односпальные кровати, втиснутые в пространство, которое скорее напоминало казарму, чем убежище. В их положении это уже было щедро — но недостаточно. — Думаешь, нам стоит отложить встречу с твоей мамой и вместо этого заняться осмотром тех объектов, которые я вчера проигнорировала? — спросила она, осторожно. Джордж издал звук, подозрительно напоминающий фырканье, и с невозмутимым видом прошёл мимо неё — к столу, где дымились сосиски и бекон. Он потянулся к еде, как будто вся драма этого утра — это просто декорации к его завтраку. — Джордж! — с ноткой ужаса в голосе. — Что? Я голоден, — пожал плечами он с тем выражением лица, которое делало его невыносимым на всех собраниях Ордена. — А почему ты не поел до того, как пришёл? — И лишить твоих домовых эльфов смысла существования? — торжественно произнёс он, придавая голосу глубоко оскорблённый тон. Она даже видела, как его рука чуть дёрнулась, будто он собирался прижать её к груди, но передумал, чтобы не оставить жирных пятен на своей… мантии? Она прищурилась. Почему он был в парадной мантии? Мысль вспыхнула и погасла так же быстро, как искра, потому что другая деталь внезапно вышла на первый план. Куда более важная. Он знал о домовых эльфах. Он знал. Не удивился, не моргнул, не спросил ни слова. Его реакция на их присутствие была настолько естественной, что она поняла — это не первое утро, когда он сталкивается с ними. Значит, он был здесь прошлой ночью. Засиделся до позднего времени. Слышал, как Регулус и Барти обсуждали вызов Кричера и Винки. Значит, знал. Значит, мог бы сказать ей. Разбудить. Предупредить. Но не сделал. Очень мило, Джордж. Чертовски мило. Он, конечно, заметил, как её лицо изменилось — брови сошлись, губы поджались. — Ладно, ладно, — рассмеялся он, поднимая руки. — Перестаю тянуть резину. Она нахмурилась. — Что? — Говорю — мой ответ: нет. Не думаю, что тебе стоит откладывать масштабную ссору с мамой. Это же будет… эпично. Понятно. Она, кажется, наивно надеялась, что желание подарить брату хоть каплю уюта пересилит у Джорджа его врожденную практичность. Иногда ей казалось, что он чувствовал себя обязанным быть голосом разума просто потому, что вокруг слишком много чувств. — Кроме того, — продолжил он, понизив голос, как будто говорил нечто запретное, — она должна узнать о вас первой. До того, как кто-то из её подружек, которые вчера прогуливались по бутикам, шепнёт ей очередную гадость. Я почти уверен, что Абраксас уже видит, как вы въезжаете в пресловутый особняк Малфоев. После того как он даст Люциусу и его милой семейке изящного пинка под зад. — Его усмешка была ядовитой, как капля зелья в чае. — Думаю, стоит нанять фотографа на тот день. Запечатлеть, как они выносят чемоданы, затаив обиду и величие. Такая память — она ведь не устаревает. Гермиона поморщилась. Она знала, как он это себе представляет — сцену правосудия, разыгранную с театральным вкусом. Но для неё Малфой-мэнор никогда не был символом аристократического падения. Он был раной. Ни одна сладкая фантазия о том, как карма догнала Люциуса Малфоя и наступила ему на горло, не могла стереть той невыносимой мерзости, в которую обернулись для неё стены этого дома. Ни один крик справедливости не мог перекрыть те звуки, что эхом жили в её памяти. — Абраксас может думать всё, что угодно, — ответила она на первую часть, стараясь не реагировать на остальное. — Но мы туда не переедем. Вернее — я туда не поеду. Остальные пусть делают, как хотят. Но я? Я не стану добровольно жить в доме, где меня пытали. — Пытали? — переспросил Абраксас. Её спина мгновенно напряглась. Это слово вырвалось само — неожиданное, острое, как заноза, что внезапно прошла сквозь кожу. Её разговор с Абраксасом наедине был вежливым — до невозможности. Он обволакивал её словами, как утонченным ядом: родство, связь, взаимопонимание. Обсуждал её школьное прошлое, будто это был приём в саду, а не остаток войны. Он намекал на Барти, интересовался её мнением, но она не сказала ни слова — ни полуслова — о том, что его родовой дом стал для неё кошмаром. Он не знал. И теперь знал. Она прокляла себя за то, что не купила колокольчик в Косом переулке и не повесила его над дверью кухни. Он мог бы предупредить. Он мог бы дать секунду. Она обернулась — не сразу, неохотно, будто её разворачивали за ниточки. Голос, который она услышала, был слишком узнаваемым: гнусавый, растянутый, как будто каждое слово скатывалось с языка с каплей презрения и холода. Она открыла рот, чтобы поприветствовать Абраксаса, сбить его с толку вопросом о погоде, предложить кофе — что угодно, только не разговор о прошлом. Но он опередил её. — Я правильно услышал? — произнёс он ровным, почти сонным голосом. — Тебя пытали? В моём родовом доме? Она глубоко вздохнула. Нет. Этот разговор не мог закончиться хорошо. Ни при каком сценарии. — Джордж, — тихо, без нажима, но в голосе звучала просьба, которую нельзя игнорировать, — ты не мог бы нас оставить на минуту? Она не смотрела на него, но видела, как он напрягся. Он не любил оставлять её в сложных ситуациях. Особенно теперь, после расставания с Роном, он стал вести себя как личный защитник, брат, стена. Иногда это было трогательно. Сейчас — обременительно. Особенно учитывая, что Абраксас уже дал понять, что воспринимает других мужчин не как союзников, а как претендентов. И Джордж — не лучший кандидат на роль дипломата. — Почему бы тебе не помочь Кричеру и Винки отнести еду в гостиную? — добавила она, слегка повысив тон, чтобы не оставалось сомнений. Гостиная — скорее столовая, наскоро приспособленная для слишком большого количества гостей. Но в этом контексте слова были не так важны. Джордж поймёт. Он кивнул, и, достав палочку, поднял в воздух несколько тарелок. Она дождалась, пока за ним и эльфами захлопнулась дверь. И только тогда решилась заговорить. — Это была война, Абраксас. Никакое это не оправдание. Она знала. Ни одна сторона не могла похвастаться безупречной моралью. Но это было хоть какое-то объяснение. Лучше, чем называть вещи своими именами: садизм, извращённое удовольствие, которое некоторые Пожиратели Смерти получали от боли других. — Люциус… — Она не произнесла фамилию. Её муж и так был потрясён тем, каким оказался человек, которого он когда-то называл сыном. Напоминание не требовалось. — Он и его семья были одними из самых богатых союзников Волдеморта. Поэтому Тот, кого нельзя называть, выбрал их дом. Сделал из него свою штаб-квартиру. Она умолчала о галеонах. Её предположения о том, что Волдеморт обчистил их хранилище в Гринготтсе, были обоснованы, но не доказаны. А пока у её мужа шёл спор с банком — суть в том, что это не та деталь, которую стоит вбрасывать сейчас. — Если бы Волдеморт выбрал другой дом, — продолжила она мягко, — я бы оказалась там. И пытки были бы там. То, что это был твой родовой дом, — это… ужасное совпадение. Но жить там она всё равно не собиралась. Абраксас нахмурился. В его лице было что-то стальное, старомодное. Он сделал к ней небольшой шаг, как будто хотел заглянуть вглубь её мыслей. — Как же они вообще тебя схватили? Ты же… Он замолчал, не закончив. Сильна? Невозможна в плене? Она смотрела на него — прямо, уверенно, несмотря на то, что внутри всё сжималось в тугой ком. И молчала. Потому что это была ещё одна история. История о предательстве. О доверии. О том, как даже самые сильные могут быть сломлены — если ломать долго. —Мне было восемнадцать, — тихо произнесла она, словно сама эта цифра — уже объяснение всему. Один возраст — и целая пропасть. Три года разницы, которые на бумаге выглядят незначительными, в действительности способны изменить душу. Они превращают доверчивость в подозрительность, мягкость — в решимость, а свет — в тусклый, но неугасимый огонь. Она не была уверена, что Абраксас способен понять, как быстро человек может повзрослеть, когда на него падает весь вес чужой войны. —Мне было восемнадцать, и мы скрывались слишком долго. Жили в лесу, ночевали на земле, ели то, что находили, боялись каждого звука. Магию мы почти не использовали — из страха, что по её следу нас найдут. Атмосфера становилась всё более напряжённой. И мы совершили ошибку. Маленькую, на первый взгляд. Мы послушали нашего бывшего директора... — её губы дрогнули, — когда он сказал, что бояться произносить имя — это всего лишь суеверие. Что мы сильнее страха. Что нельзя позволить страху управлять нами. Мы стали называть его по имени. Волдеморт. Не «Он». Не «Тот, Кого Нельзя Называть». И уж точно не «вы знаете кто». Мы не знали, что это имя стало клеймом, приманкой. Он наложил на него древнюю чёрную магию. Амулет, след, ловушку — называй, как хочешь. Каждый раз, когда кто-то произносил его имя вслух, это становилось сигналом. Как громкий удар в колокол. Они могли услышать нас. И они пришли. —И они захватили тебя, — прошептал Абраксас. —Да, — кивнула она, голос стал чуть грубее. — Нас схватили и отвезли в Малфой-Мэнор. Гарри и Рона заперли в подземелье. Меня держали наверху. Думаю, они решили, что с «грязнокровкой» будет проще. Что я — слабое звено. Она замолчала, вдохнула — медленно, глубоко, как перед прыжком в холодную воду. Взгляд стал твёрже, голос обострился, как сталь. —Они ошиблись. Я пережила больше десяти проклятий Круциатуса. Не от дилетантов — от настоящих мастеров боли. А ещё — нож. Один из них решил быть... изобретательным. Очень изобретательным. Он использовал лезвие так, как другой волшебник использует палочку. Методично. Хладнокровно. —Об этом никто не знает. Никому, кроме вас, я не говорила. — Она взглянула на него в упор. — Я была бы признательна, если бы это осталось между нами. —Шрамов больше нет. Я нашла... особые исцеляющие чары. Почти никто не поверит, что это вообще случилось. Её губы тронула горькая, ироничная усмешка. —Разве что кто-то из свидетелей решит рассказать правду. Но Люциус, Нарцисса и Драко — единственные, кто был тогда в доме. И все трое сегодня стараются вести себя так, будто той ночи не существовало. Будто всё это — просто сказка, плохой сон. В этом они преуспели. Почти. Она сделала паузу, откинулась на спинку стула и выдохнула. —А теперь, если вы не против, я бы хотела позавтракать. — В голосе прозвучал оттенок спокойной, взрослой решимости. — У меня есть подозрение, что сегодняшний день изрядно потреплет нервы, и мне потребуется вся возможная энергия.