Harem

Завтрак прошёл куда тише, чем вчерашний ужин — словно напряжение разлилось по воздуху, укрывая всех плотным покрывалом ожидания. Её мужья казались сосредоточенными, но не потому, что предчувствовали беду, — нет, это было не беспокойство. Скорее, их охватила нетерпеливая дрожь: день обещал быть насыщенным, и им едва удавалось скрывать своё возбуждение. Фред, Джордж и Гидеон переглядывались, явно ища подходящий момент, чтобы поговорить с Молли. Они давно хотели это сделать — это чувствовалось по их взглядам, по едва заметной нервозности в движениях. И, если верить их вчерашним признаниям, всё им мешало: обстоятельства, усталость, сама жизнь. Может быть, это и было правдой. А может, всё дело было в самой Молли. Миссис Уизли — женщина, при одном упоминании которой даже взрослые маги начинали вести себя благоразумнее. В ней было что-то властное, что-то неоспоримо ведьминское. Кто-то скажет — домохозяйка. Кто-то — боевой генерал в халате и с заколками в волосах. Она обладала той же взрывной изобретательностью, что и близнецы, но её магия никогда не нуждалась в фейерверках. Она просто... была. И работала. Сейчас, по крайней мере, именно так. Гидеон знал её с детства. Он вспоминал, как отчитывал Молли, когда она была ещё упрямой, шумной девочкой с копной волос и слишком громким голосом. Джордж и Фред, конечно, сразу потребовали подробностей. "Как именно ты её отчитывал? И за что?" Но затем всё изменилось. Молли вышла замуж прямо в Хогвартсе, почти сразу забеременела, и словно в одночасье стала не только женой, но и мостом между двумя кланами. Она заставила их родителей спорить, искать компромиссы, вглядываться в будущее — и всё это с упрямой готовностью выполнить свой долг. Создать семью. Продолжить род. Родить новых солдат, как тогда казалось. Она была слишком молода, чтобы понимать, что берёт на себя, но достаточно упряма, чтобы добиться своего. И с тех пор, вспоминал Гидеон, они всегда вставали на её сторону. Он собирался когда-то поговорить с ней об этом — об этой незрелости, об ошибочности того выбора. Но война развернулась слишком быстро. Волдеморт сменил тактику, и внезапно всё, что было "медленно и постепенно", оказалось сметено. Гидеон погиб, защищая свои убеждения. А мёртвые, как известно, не возвращаются, чтобы читать мораль живым. И не устраивают семейных разговоров. Гермиона перевела взгляд по лицам мужчин за столом. У каждого — свой взгляд, свой груз. Седрик был явно взволнован: сегодня он собирался встретиться со своими родителями. Сообщить им, что он… жив. Он мягко, почти извиняющимся тоном напомнил ей — и остальным — что визит должен пройти без сопровождающих. Ни одного из её других мужей. Только он. Фред театрально закатил глаза, но Гермиона уловила в этом не раздражение, а скорее — понимание. Всё логично. Мистер и миссис Диггори, пережившие смерть сына, вряд ли выдержат шок от его возвращения, если он заявится не один, а в сопровождении группы некогда умерших магов. Они просто… не выдержат. Это не был акт ревности. Это была забота. По-настоящему искренняя. И это было… трогательно. Регулус, напротив, внезапно выразил готовность отложить визит на Гриммо 12. Она уловила это странное "я не против", сказанное слишком быстро. Что-то в нём было… неубедительно. Она подозревала, что он будет счастлив, если этот визит отменят вовсе. Миссис Блэк, судя по рассказам, относилась к своим детям с той же ядовитой яростью, с какой её портрет орал на членов Ордена Феникса. Кто бы захотел вновь увидеть лицо той, кто тебя отверг? Она продолжала скользить взглядом по мужчинам. Вытянутый, преображённый стол занимал большую часть комнаты, будто сам становился участником этой сцены. Сидевшие вокруг казались непринуждёнными — или просто хорошо это изображали. Наконец её взгляд остановился на Барти. Из всех присутствующих именно он, казалось, проходил через что-то… большее. Тяжёлое. Неотступное. И при этом выглядел спокойным. Почти умиротворённым. Словно за ночь он сумел упаковать вчерашний разговор в коробку, запереть на ключ — и спрятать на самую дальнюю полку памяти. Он спокойно беседовал с Абраксасом — обсуждали возвращение домой и состояние белокурого мага, чьё имя в разговоре сопровождалось немыми ругательствами. Сын мёртвой жены. Лживая сучка. Это была не лучшая тема для Барти — особенно с учётом его собственной истории. Его попытки… исчезнуть. Уйти по короткому пути. Но, чёрт возьми, он говорил. С кем-то, кроме себя. Это уже было победой. …А за ними сидел Салазар. Гермиона почти физически почувствовала, как останавливается взгляд. Вдохнула — но только внутри, не выдыхая вслух. Иначе появились бы вопросы. А на них она пока не готова была отвечать. Салазар оказался совсем не таким, каким она его представляла. И всё же он оставался одной из самых трудных её задач. Он выразил желание поехать в Хогвартс — восстановить своё имя, вырвать его из-под груза вековых искажений. Это выглядело почти… благородно. И всё же внутри неё билось предчувствие: ничем хорошим это не кончится. Но что было хуже — она верила ему. Каждому слову. Он удивился, когда Фред назвал его мерзавцем. И в ответ — будто в классе, будто перед аудиторией — начал лекцию. О магглах. О времени, когда миры были ближе, но от того — опаснее. Когда письмо магглу могло стоить ребёнку жизни. Когда детей убивали во сне за подозрение в колдовстве. Он предлагал радикальное: забирать магглорожденных детей у их семей и воспитывать в магических домах. Без разрешения родителей. Без уведомлений. Просто — спасать. Другие основатели не приняли эту идею. Он уступал в мелочах, но в этом — нет. Так родилась трещина. Непоправимая. Из-за неё он ушёл. Из-за неё — отказался впускать магглорожденных без проверки. О какой проверке шла речь, он не уточнил. И Гермиона подозревала, что ей бы это не понравилось. Ни на грамм. Он не успел помириться с друзьями. Был убит своими родственниками. И, судя по описанию, перевод Джорджа был точен: семья Салазара действительно состояла из алчных убийц, готовых зарезать за горсть галеонов. Во всяком случае, несколько таких у него точно было. В своё время, говорил он, предпочтительной формой семейного устройства был матриархат. После смерти матери его старшая сестра — женщина с твердым подбородком и ещё более твёрдой волей — решила, что теперь на ней лежит вся полнота ответственности. И, как он сказал без тени удивления, она полагала, что он, по справедливости, должен был поддерживать её так же щедро, как поддерживал мать. Его несогласие вызвало у неё ярость — не краткую вспышку, а холодный, цепкий гнев, способный затаиться на годы. Она была замужем. У неё был дом — собственный, обжитой, с просторной кухней и гобеленами в гостиной, — и ребёнок, которого она с гордостью называла наследником рода. Муж зарабатывал достаточно, чтобы баловать её обновками каждый сезон. Но этого было мало. Она хотела больше. Она хотела его. Его деньги. Его молчаливую уступчивость. Его хранилище в банке. А когда он отказал — с той прямотой, что позволяла себе только честность или безумие, — она решила, что лучшим выходом будет... убить его. В её глазах всё было просто: она получит наследство, доступ к его состоянию, и ни одна совесть не пошевелится в груди. Только расчёт. Только холод. Гермиона, едва осознавая это, уставилась на Салазара. Она не моргала. Воспоминания о его рассказе всё ещё витали в голове, словно частицы дыма после заклинания. Её взгляд был направлен прямо на него — слишком долго, чтобы это осталось незамеченным. — Всё в порядке, Грейнджер? Голос Фреда. Отрывистый. С оттенком раздражения. Он называл её по фамилии только в моменты недовольства — а значит, она что-то нарушила. Привлекла внимание. Упустила равновесие. Придурок, подумала она почти с нежностью, как думают о тех, кого знают слишком хорошо. — Да, всё в порядке, — солгала она, моргнув и повернувшись к нему. Затем, уже тише, с некоторым отчаянием в голосе: — Ладно... нет. Не в порядке. Я устала. Всё это... Фред слегка кивнул, будто принимая объяснение. Может быть, ей повезёт, и он решит, что она просто не выспалась. — Думаю, мне нужно будет заехать в аптеку, купить что-нибудь — зелье, что помогает... Как будто у меня есть время на визиты в аптеку, — мысленно фыркнула она. Тьфу. — Обычно я не так утомляюсь в это время месяца. Видимо, накапливается стресс. Или... — Или это магическая реакция, — вмешался Джордж, откинувшись на спинку стула. В его голосе было нечто почти ленивое — и в то же время пристальное. Она резко повернулась к нему. — Что? — Ты не выполнила свою часть магического соглашения. Даже не пыталась. Можешь благодарить звёзды, что в ответ ты просто чувствуешь себя выжженной и вялой. Из того, что я читал — могло быть куда хуже. Её рот приоткрылся. Не в удивлении, а скорее в молчаливом протесте. Конечно, он не знал, что у неё в голове. — Ты серьёзно думаешь, что я чувствую себя как выжатый лимон, потому что... — она запнулась, но уже не могла остановиться. — Потому что не занималась сексом? И в этот момент её лицо, шея, даже уши стали нежного розового цвета, как лепестки мака под вечерним солнцем. Наступила тишина. Такая, от которой звенит в ушах. Все волшебники за столом одновременно перестали жевать, говорить, дышать. Её взгляд скользнул по ним — и каждый смотрел прямо на неё. Прекрасно. Просто замечательно. Джордж пожал плечами. Ухмылка — хулиганская, мальчишеская — едва тронула его губы. — Это всего лишь теория, — ответил он, не слишком стараясь выглядеть серьёзным. Мерлин, я его убью. Хотя нет. Не убьёт. Он её лучший друг. Но точно — заслуживает что-то болезненное, с последствиями, желательно без возможности телепортации в ближайшие сутки. Она сжала губы, обуздав ярость. Напомнила себе: он — брат Фреда. Он знает. Конечно, он знает. И, вероятно, он поддерживает Фреда по-своему. Только его способ — это всегда укол в самое тонкое место. — Понятно, — проговорила она, голосом ледяным, как зимняя капля на оконном стекле. — Может, предложишь, чтобы мои мужья тянули соломинки? Кто вытянет самую короткую — тот и ляжет со мной в постель первым? Или пусть напишут свои имена, сложим в шляпу, перемешаем, вытащим в случайном порядке? Абсурд. Ирония. Язвительность. Всё, чтобы скрыть смятение. — Последний вариант звучит приемлемо, — спокойно произнёс Абраксас. — При условии, что на шляпе будут защитные чары, а листки — с подписями, не поддающимися фальсификации. Она уставилась на него. Он серьёзен. Не шутит. Не издевается. Просто… рассуждает. — Я понимаю, что идея может быть тебе неприятна, — продолжал он, — но, если Джордж прав, тебе, возможно, стоит отодвинуть собственный дискомфорт. Ты должна быть в полной форме — особенно сегодня, когда собираешься встретиться с Молли Уизли. Она снова открыла рот. Но возразить не смогла. Потому что он был прав. И всё же… это была дилемма. Классическая, извечная. Внутренний бой между разумом и телом, стыдом и необходимостью. И каким бы ни был исход — ей предстояло проиграть. Потому что победит кто-то другой. И — хуже всего — она знала, что каждый из них был готов выиграть. — Это было бы справедливо… — задумчиво протянул Салазар, — при нормальных обстоятельствах. Он не поднял голос. Он никогда не поднимал голос — его слова всегда ложились тихо, но весомо, словно крупицы свинца на хрусталь. — За исключением одного весьма важного нюанса, который вы, похоже, не заметили, — продолжил он, отводя взгляд к огню. — Она не будет ни с кем из нас… во время её цикла. Воздух, казалось, сжался. Эта правда не была шокирующей — но она была неприятной. Как лезвие, которым не ранят, а просто режут тишину. — А это значит, — медленно добавил он, — что те, кто окажутся в конце очереди, будут вынуждены ждать. До тех пор, пока её кровавое время не завершится. Он не говорил этого с раздражением или обвинением — скорее с печальной объективностью учёного, делящегося формулой, которая неизбежно разрушит чью-то надежду. Гермиона чувствовала, как в ней поднимается напряжение, будто кто-то незаметно подогревает воду в её венах. Он не сказал это напрямую. Но она знала. Он беспокоился, что если позволить только двоим первым приблизиться к ней, остальные почувствуют себя… забытыми. Оскорблёнными. Отодвинутыми. И он был прав. До боли. Взгляд Гермионы метнулся от одного лица к другому. Она видела в них то, что не хотела признавать: нетерпение, вызов, ожидание. Эти мужчины — её мужья по воле магии — не были кроткими и уступчивыми. Они были мужчинами силы. Амбиций. И если кто-то из них получит преимущество — пусть даже временное, пусть даже мнимое — он, скорее всего, начнёт наслаждаться этим. Хвастаться. И мучить остальных — и её заодно — просто потому, что мог. Просто. Блестяще. — Я могу подождать, — мягко, почти извиняющимся тоном, сказал Барти. В комнате повисла неожиданная тишина. Гермиона повернула к нему голову — как и все остальные. Его голос прозвучал не как жест смирения, а как тихое достоинство, заслуживающее уважения. Он слегка поёжился от всеобщего внимания, но не отступил. — Я бы предпочёл, чтобы мой разум окончательно вернулся ко мне, — его голос стал чуть тверже, — и теперь, когда я понимаю, почему мы здесь, я могу лучше изолировать эти голоса… — он сделал паузу. — …но они всё ещё со мной. И я не хочу рисковать. Вдруг один из них вырвется наружу и причинит тебе вред. Гермиона всмотрелась в его лицо. Это было не просто разумно — это было… трогательно. Честно. Храбро. — Разумно, — согласился Абраксас, кивая коротко, по-мужски. Его голос не дрожал, не потел. Он говорил просто. И это пугало её куда больше — он говорил как человек, у которого всегда есть план. Проклятье. Она хотела бы поверить ему — и, может быть, даже поверила. Но она всё ещё не могла быть уверена. Она знала Драко — и его родителей — как книгу, которую читала слишком много раз. Они были читаемыми. Предсказуемыми. Но эти… были ли они настоящими Малфоями вообще? Не факт, — напомнила она себе. Времена смещаются. Маски становятся лицами. А память может быть подделана, как подпись на пергаменте. Полсекунды колебания — и она решила: да, Абраксас был искренен. Или хотя бы достаточно искренен, чтобы стоило его уважать. Потому что его предложение — отойти, снизить конкуренцию — было выгодно всем, включая её. И даже если Люциус не был ему настоящим сыном, он определённо перенял нечто фундаментальное: Конкуренция — это неизбежно. Но если можно начать с чистого поля — стоит это сделать. Люциус применял это к бизнесу. К власти. К политике. Абраксас — ко всему. Даже к любви. Ничего из того, что ждёт меня с ним, не будет похоже на то, что я знала прежде, — подумала Гермиона. — Да и с другими тоже… — Я тоже готов подождать, — сказал Гидеон. Его голос был лёгким, как шелест листа, но слова — с явным вызовом. — Можешь добавить моё имя в шляпу после первых двух. Гермиона повернулась к нему — удивлённо, резко. Он ухмыльнулся дерзко и подмигнул. — Я не люблю спешку, и ты это знаешь… — он приподнял бровь. — Ну, может быть, только минут на пятнадцать — сегодня утром и завтра…? Его взгляд скользнул по её телу, по той части, что не скрывал стол. Было в этом что-то звериное. Открытое. Настоящее. — Этого, конечно, недостаточно, — добавил он лениво. О, Мерлин. Она едва не рассмеялась от абсурдности всего этого. Или заплакала. Нет. Определённо, ничто из этого не похоже на то, что я когда-либо знала. И, возможно… именно в этом и было главное проклятие.