Harem

Фред, Седрик, Регулус, Абраксас, Салазар, Гидеон, Барти. Имена ложились в её разум, как удары колокола, каждый из которых отмерял судьбу. Повторялись, будто мантра, будто напоминание: она — женщина между ними. Центр оси, вокруг которой вращались семь мужчин. Судьба запечатала их в круг, и теперь очередь определяла не просто порядок, а право прикосновения, притязание на тело и время. Фред, Седрик, Регулус, Абраксас, Салазар, Гидеон, Барти. Барти должен был идти перед Гидеоном. Так было написано. Но… был ли это простой сбой или всё же тонкий жест? Возможно, дядя близнецов — один из тех, кто всё еще жил в тени сцены, — попытался превратить выбор в представление. Только вот сам он явно не желал быть последним. Барти уступил. Он уступил не потому, что был слаб, а потому что боялся одного: не навредить ей. Он не хотел стать тем, кто причинит ей боль, когда они останутся вдвоём. Его забота не требовала слов — в этом было что-то глубокое, старомодное, почти трогательное. Даже зная порядок — кто первый, кто второй, кто третий — она понимала: придётся составить расписание. Или даже не одно, а несколько. И это вызывало у неё тоскливую усталость. Не то чтобы она возражала против самой идеи планирования — наоборот, именно такие действия в прошлом возвращали ей ощущение контроля, порядка, когда всё рушилось. Но сейчас? Сейчас это казалось безнадёжной затеей. Она почти с уверенностью могла предсказать, как каждый из них будет стремиться урвать у времени лишние минуты. Потому что... она была единственным разрешением их телесной жажды. Единственным выходом, каналом, узким горлышком, в которое стекалась вся напряжённость их возрождённых желаний. Ах… Ничто так не обесценивало женщину, как принудительная, магическая верность, не подкреплённая свободой выбора. Но… Она не могла долго держать обиду на Джорджа. Не после того, как его странная инициатива временно сняла напряжение между мужчинами. Хоть это и было… неловко. Может, дело было в том, что первым назвали Фреда. Да, возможно. Если бы первыми стали Абраксас или Салазар, ей, скорее всего, было бы тяжелее примириться с этим. Но она знала — знала с холодной уверенностью — что они смогли бы справиться. И помочь ей. И выполнить свою часть сделки с Судьбой. Но Фред… Фред был другим. Он был знаком. Он был теплом, солнечным светом, пробивающимся сквозь плотную завесу. У него была улыбка, которой можно было бы согревать зимы — если бы он чаще её использовал. И, что ещё важнее — он умел быть рядом. По-настоящему рядом. Когда всё было важно, он был тем, на кого можно было положиться. И, несмотря на свою внешнюю несерьёзность, именно он прикладывал усилия, чтобы сделать её утро — короткое и сжатое, — настоящим. Он обнимал. Он говорил. Он был. А не просто скатывался в сон или ждал, когда она решит его проблему. Именно так вёл себя тот, с кем она когда-то почти связала жизнь. Рон. Человек, за которым она всегда стояла. Она — а не он — решала. Поддерживала. Искала. Закрывала глаза на обидное. И, может быть, поэтому… Может быть, именно поэтому всё пошло не так. Когда она услышала, как в первый год Рон насмехался над ней, повторяя что-то гадкое и глупое, в компании таких же мальчиков, как он, — с того момента она стала другой. Он посеял в ней семена сомнения, наивно, не думая, как глубоко они прорастут. И в то самое время, когда она впервые оказалась вдали от родителей, от любви, от дома — он не просто не поддержал, он разрушил. Вот оно. Внезапное прозрение, холодной тенью пробежавшее по позвоночнику. Она знала, что между ними ничего не могло быть. Никогда не могло. Он не просто не любил — он сломал то, из чего могла родиться близость. Он зародил страх. А она… она долго не признавала это. В её жизни слишком долго не было других ориентиров. Вот почему. Вот почему она считала, что хочет быть с ним. Она поморщилась. Почему она пришла к этому только теперь? Почему позволила себе потратить столько ярости, столько гнева на миссис Уизли? Конечно, та ошибалась. Конечно, её методы были... бесчеловечны. Но... если бы Гермиона раньше поняла, что никогда не любила Рона, — ей не понадобилось бы заклинание, чтобы закрыть эту страницу. Так… Звук. Голос. Она вспомнила, где находится. Кто с ней. Сейчас. Здесь. Фред. Он всё это время был рядом. И в его голосе... что-то новое. Несвойственное ему. — Я знаю, что у нас не так много времени, но... думаю, тебе стоит знать: Джордж не шутил. — Что? — переспросила она, сбитая с толку. Он покраснел. Настоящий румянец, пробежавший по скулам, по шее. И в этот момент он выглядел как мальчик, неловко держащий в руках записку с признанием. — Мне... ты нравишься, Гермиона. С тех пор, как вы с Роном начали встречаться. Джордж не врал. О. О, Мерлин. Он произнёс это вслух. Тайну, которую хранил внутри. И всё, на что она оказалась способна, — это выдохнуть глупое, бессмысленное «ох». Великая ведьма своего поколения. Мда. — Я знаю, у нас почти нет времени… — он шагнул ближе, мантия скользнула с его плеч. Он стоял перед ней — не просто телом, а настоящим человеком. Мужчиной, от которого веяло теплом и силой. И только сейчас, только теперь она заметила, насколько изменился его облик. О, она помнила. В доме на Гриммо он часто ходил без рубашки, вечно торопясь, перепрыгивая через лестничные пролёты. Он был крепким, да, но... не таким. Не таким. Эти мускулы, рельеф, движение груди — всё это было… новым. И восхитительно неправдоподобным. Это был Фред, и не Фред одновременно. Она сглотнула. И снова. Горло пересохло. — Позже? — спросил он. Она кивнула. Не доверяя голосу. Потому что то, что было между ними, — только начиналось. И это было страшно. И это было прекрасно. И впервые за долгое, долгое время — настоящее. Это было неправильно. Тело отозвалось первобытно, еще до того, как разум успел вставить свои скептические поправки. В горле пересохло, как будто язык превратился в пергамент, а каждая глотка — в попытку стереть невозможное. Её тело предательски отзывалось — как и тогда, когда Абраксас скользнул губами по её губам в тесном, пахнущем лаком и пыльцой магазине волшебных палочек, или когда Регулус, почти мимолётно, прикоснулся к её руке так, будто намеревался оставить на коже заклятие. Она считала, что заклинание затрагивает только мужчин, её мужей, подчинённых магической клятве. Но теперь... теперь она поняла, с болезненной ясностью, что чары прошли глубже. Дальше, чем предполагалось. И коснулись её тоже. Это всё доказывало. Безошибочно, пугающе точно. Чёрт. Значит, Джордж был прав. Все симптомы — ломота, усталость, вспышки раздражения, которые она приписывала стрессу, — на самом деле были следствием магической реакции. Как будто сама Судьба, не дождавшись её добровольного участия, начала подталкивать её к исполнению долга. Договора, заключённого ею с судьбой в момент, когда она даже не знала, что ведёт переговоры. И если Джордж не соврал про остальное — а он редко лгал, особенно когда дело касалось её — тогда становится ясно: чем дольше она медлит, тем хуже становится положение. Не только её. Их всех. — Я знаю, что давно не делал этого, — голос Фреда прервал её внутренний монолог, — но, кажется, помню, что тебе тоже нужно раздеться. Он снова был собой. Тем Фредом, что умел в одно и то же мгновение дразнить и утешать, вносить лёгкость в моменты, от которых другие отводили глаза. Его полуулыбка, его взгляд — они всё ещё умели вызывать румянец на её щеках, как в те времена, когда она делала вид, что не замечает его шуток. На этот раз было иначе. И хуже. Потому что теперь она не просто замечала. Она жадно ловила его глазами. Когда взгляд зацепился за его тело, от мускулистых плеч до… ниже, и остался там чуть дольше, чем было прилично, она заставила себя опустить глаза. Вниз. В пол. В пустоту. — А… да… да, — пробормотала она. Её руки дрожали. Одежда вдруг стала плотной, неудобной, тяжёлой, как будто её шили не для тела, а для тюремной камеры. Она выбрала маггловский наряд специально, чтобы напомнить Молли Уизли, что она была независима. Что у неё была собственная воля. Но теперь пуговицы, застёжки, ткань — всё это мешало, цеплялось, задерживало. Раздеться оказалось сложнее, чем ожидалось. И в этой задержке она одновременно находила и спасение, и раздражение. И всё же она сделала это. Фред стоял, глядя на неё, и на его лице было нечто… потрясённое. Он видел её раньше, пусть мельком, пусть в моменты, когда этого не планировали. Но не так. Не в тишине. Не в уязвимости. Не в ожидании. — Прости, — прошептала она, и сама не знала, за что. За неловкость? За дрожь? За сомнения? — Ничего, — его голос был хриплым, будто он не ожидал увидеть то, что увидел. — Чёрт возьми… Ты… вау. Гермиона сглотнула. — Ты тоже. Пауза. Неловкая. Тревожная. Как тишина перед началом экзамена или перед первым ударом в дуэли. Даже магия, притаившаяся где-то на границе осознания, не могла сгладить остроту этого момента. Она не была королевой бала. У неё была стройная фигура, сдержанная, без преувеличений. И она знала — знала! — что не все взгляды мужей рождались из желания, а скорее — из заклятия. Но в то же время… Фред. Он сказал, что любил её до смерти. До своей смерти. Это было до магии. До присяги. Может, в этом — правда. Может, в нём — больше, чем заклинание. Она поймала себя на том, что ей этого хочется. Сильно. Страстно. По-настоящему. Это было пугающе. Он — брат Рона. Рона, с которым у неё было прошлое. Рона, которого она — поняла с недавних пор — никогда по-настоящему не любила. Но Фред… Он был другим. И если сейчас она начнёт думать, что должна чувствовать, что должна делать, как следует реагировать — всё испортится. Поэтому она просто шагнула навстречу. Без слов. Без объяснений. Потому что иногда, чтобы спастись от проклятия, нужно поддаться заклятию, которое называют судьбой. — Послушай, я... — начала она, но Фред перебил её тихо, почти невесомо, словно боялся потревожить хрупкий мир, который они только что начали строить. Он провёл пальцем по её щеке — настолько мягко, что она даже не сразу почувствовала. Время словно растянулось, секунды застыло в воздухе, и она поняла: это не просто прикосновение, это приглашение. Приглашение, от которого невозможно отступить. Он наклонился, и их губы встретились. Лёгкая дрожь пробежала по её коже — снаружи и внутри. Она заставила себя ответить, хотя гордость сопротивлялась — в глубине души ей казалось, что именно он был первым, кто осмелился сделать этот шаг. Его смелость ранила и одновременно восхищала. Мгновение длилось вечность. Его руки на её талии — теплые, твердые, манящие — притянули её ближе, и губы его медленно раскрылись, впуская язык в танец, сливаясь с её в нежном, непредсказуемом переплетении. Это был момент, когда их обоих словно пробила молния. Крошечная искра, вспыхнувшая при первом прикосновении, не была так ошеломительна, как с Абраксасом и Регулусом, но сейчас она разгорелась в пожаре, когда Фред обвил её руками, и его язык проникал глубже, вызывая шлейф волн внутри. Все прежние размышления о том, как они будут осторожно двигаться вперёд — учитывая неизбежные ограничения времени, — растворились в гулком трепете её тела. Всё, что оставалось, — это сейчас, здесь и это огненное притяжение. Чёрт возьми, Джордж был прав. — В следующий раз мы сделаем это медленнее, — шепнул Фред между поцелуями, дыхание его было прерывистым и влажным. — Обещаю. Но сейчас я... Гермиона едва заметно кивнула и вновь окунулась в его поцелуй, позволяя рукам скользить по его мускулам, исследовать, запоминать. Его тело притягивало её взгляд, и он помог ей, приближаясь, чтобы она могла не напрягать шею, а просто смотреть на него, вбирая каждую деталь. Собрав остатки смелости, она провела пальцами вниз по его груди, затем к животу и наконец — к твёрдой, вздымающейся плоти. Фред невольно вздохнул, даже вскрикнул чуть слышно, а потом наклонился, заставляя её сжать его ещё крепче. Его поцелуи сменились с отчаянной страсти на нежность, влажные и ласковые. Она не возражала. В глубине души понимала: хочется завершить всё скорее. Каждый сантиметр кожи соглашался. Но оставалось то, что нужно было сказать — быстро, до того, как её разум окончательно утонет в этом вихре. — Я... — начала она, и уже сама растерялась, пытаясь связать мысли, пока его зубы игриво царапали нежную кожу между шеей и плечом. — Ты лучше знаешь... — прохрипела она, сжимая его руку и покачиваясь, поддаваясь чувству, словно в плену вампира. В голове всё плывало, и важные слова уплывали прочь. Оттолкнуть его оказалось сложнее, чем она думала, но было нужно. — В постель? — ошеломлённо переспросил он, словно сомнений не оставалось. — Нет... То есть да... Я... — голос сорвался, и Гермиона вздохнула, как делала всегда, когда нервничала, выпуская всю правду одним быстрым порывом: — Несмотря на самые лучшие намерения твоего брата, моё зелье действует ещё до следующего месяца, Фред. Она не забеременеет от этой встречи. — По-о, — ответил он, пытаясь переварить услышанное. — Правильно. — Почему ты молчала? Вопрос, который висел в воздухе как неизбежный приговор. Отличный вопрос, подумала она. У неё были ответы, но ни один не казался достаточно хорошим, чтобы превратиться в оправдание. — Потому что я всё ещё верю, что это и есть консумация... — её голос задрожал, и она прикусила губу, осознавая, как глупо звучит — всего месяц, пустяк в масштабе всего, что могло быть дальше. — Ты не злишься? Гермиона в этот момент была, как корабль, разрываемый между бурей страсти и туманом разума. И пусть даже ответ на этот вопрос был неясен — он был единственным, что можно было спросить вслух, прежде чем они оба уйдут в эту бездну вместе. Фред фыркнул от удовольствия — звук лёгкий, почти невесомый, словно дыхание ветра, прошедшего через листву в летний полдень. Его губы вновь коснулись её, но теперь поцелуй был почти целомудренным, нежным — словно отступление после пылающей бури языков и отчаянного стремления, что свирепствовали мгновения назад. И всё же, удивительно, как легко он, неуловимо и беззвучно, унес её обратно на кровать, словно в танце, пока колени её неожиданно не упёрлись в простую деревянную раму. Падение было неуклюжим, но пылким, и Гермиона не желала, чтобы случилось иначе — именно в этой неуклюжести таилась искренняя страсть. Его губы сновали по её шее, но уже с другой стороны, меняя ритм, словно читая новые страницы тела. Зубы едва коснулись кожи, оставляя на ней легкий след — острый и одновременно ласковый. Она почувствовала, как её спина выгнулась, будто подчиняясь древней магии притяжения. Он оперся на одну руку, прижимая её к себе, а свободная ладонь скользила по изгибам, исследуя каждую волну и впадину — то нежно, то с нетерпением, словно раскрывал тайную карту её души. И не было сейчас места для мыслей — только музыка прикосновений. Поцелуи, словно легкие перышки, осыпали шею и ключицы, вызывая в теле трепет и желание. Когда губы опустились к её груди, он замедлился лишь на мгновение — затем наклонил голову, и нежно прикоснулся губами к одному из сосков. Её глаза закрылись, сердце застучало быстрее, и она ощутила, как воцарился тихий шторм внутри. Он жадно сосал, язык его скользил по коже с таким мастерством, что желание немедленно взмыло к вершинам, а тело бессознательно ответило, поднимая бедра, усиливая трение, пытаясь освободиться от плена томления. Вторая грудь не осталась без внимания — его руки нежно ласкали, мяли её, играли соском между пальцами, словно зная: она готова, вся до кончиков нервов. Скользящий жар от бедер поднимался, простираясь по всему телу. И тогда он сделал шаг — встал на колени, поднял её ногу так, что лодыжка оказалась на его плече, крепко схватил член, раздвинул её нижние губы, подбираясь точнее. — В следующий раз будет дольше, — пообещал он с придыханием и вошёл. Она ахнула — казалось, даже самое лёгкое движение становилось взрывом чувств. Он отодвинулся и вновь ринулся вперед, тело её пело в унисон, позвоночник изгибался, отрываясь от матраса. Такой интенсивности она не знала даже раньше, даже в тех самых редких моментах с Роном... Но теперь не было места сравнениям — всё растворилось в мгновении оргазма, что накрыло её волной. Её бедра двигались сами — сначала медленно, а затем всё быстрее, когда Фред входил и выходил, губы снова находили её, влекли и ласкали. И в конце он сдался, вскрикнул, лицо исказилось — смесь боли и экстаза, непостижимая для постороннего. Он не оставил её, пальцы нежно скользили между ними, продолжая игру, доводя до нового взрыва — тело дрожало, а беззвучный стон вырывался из глубины души. Гермиона судорожно глотнула воздух, закрыла глаза. В её памяти отпечатался контраст — сексуальная жизнь с Роном казалась приемлемой, но рядом с Фредом она познала нечто совершенно иное, непередаваемое словами. Её юность была наполнена вымышленными рассказами — мрачными любовными романами с героями, которые были заботливы и внимательны. Даже тогда она не верила, что реальная жизнь может быть похожей на эти фантазии, ведь это были всего лишь иллюзии, придуманные для читательниц, тоскующих по сказке. Но сейчас… Милосердная богиня, если бы только миссис Уизли знала, как её хитрость обернулась для неё благословением, а не проклятием. Чёрт.