Harem

Письмо Гермионы было кратким и предельно ясным — но оно несло в себе такой холодок тревоги, что от него невольно бегали мурашки по коже. Tergum ut Vita Matrimonium. Семь мужей. Что, во имя самого Мерлина, творилось у этой девушки в голове? Кингсли потер лоб, словно пытаясь стереть возникшую там головную боль. Он прекрасно понимал: Гермиона стремилась доказать Молли Уизли — всем её давним предубеждениям и страхам — что она сильнее, чем им казалось. Но, честно говоря, можно было выбрать другой способ, более мягкий, менее вызывающий. Любой другой способ. И всё же, письмо раскрывало одну тайну, которая уже давно тревожила слухи и шепоты в коридорах Министерства — странные сообщения, доносящиеся от Авроров. Кингсли начал сомневаться, не шутят ли они таким образом, пытаясь развеять скуку в череде рутинных дел. Ведь с окончанием войны всё изменилось: те, кто раньше искал острых ощущений в борьбе с тёмным магом, теперь остались один на один с бюрократией и не менее жестокими, но более прозаическими преступлениями. Он понимал, что для молодых авроров это стало испытанием, и что эта перемена, возможно, лишь укрепит их дух — если они смогут перестроиться. Кингсли знал, что обязан подтвердить: слухи — правда. Гермиона Грейнджер, эта удивительная женщина, действительно была замечена в Косом переулке в компании группы мужчин, все одетых одинаково, словно участники тайного ритуала. Но подтвердить это без риска вызвать панику среди авроров — вот задача не из лёгких. Гермиона не была ни чьей подражательницей, не стремилась повторить путь диктаторов прошлого. Он представлял, как она могла бы громко и с присущим ей очарованием опровергнуть все подозрения, как поднялась бы над ропотом и недоверием, но правду не скрыть. Она воскресила семерых мужчин, наложив на них сложнейшее, почти легендарное заклинание — связующее и размножающее одновременно. Теперь она — жена семи. Семь мужей, связанных с ней невидимыми, но неразрывными узами судьбы. Это не было противозаконно. Ирония в том, что большинство людей даже не подозревали о существовании такого магического ритуала, который даёт ведьме силу, позволяющую воскресить умерших волшебников не просто ради жизни, но ради продолжения рода. Но мало кто обладает такой мощью, чтобы завоевать благосклонность самой судьбы — и уж тем более семи раз. Внутри Кингсли вспыхнул образ: он закатывает глаза на очередное «почему?» из толпы непонимающих. Потому что, несмотря на всю магическую мощь и интеллект Гермионы, её упрямство — как стальной стержень, не дающий просто сдаться и выбрать традиционный путь. Гармонии и понимания, которые порой так недостаёт даже гениям. Он не понимал, почему такая выдающаяся женщина, окружённая поклонниками, не нашла приюта в объятиях одного из них. Но знал — это её выбор, и он глубже, чем кажется на первый взгляд. Гарри, он думал, не в курсе всей правды, и сомневался, что тот оценит его догадки о личной жизни Гермионы. Хотя вопросы, конечно, назревали. Внезапно, Кингсли улыбнулся — хитрая, почти насмешливая улыбка пробежала по его лицу. Гермиона открыто призналась в письме, что не понимала порой горячих чувств своих «мужей», и что их страсть порождала путаницу. Он не был удивлён — Гермиона красива, умна и безмерно сильна. Это сочетание — словно магнит для сильных и амбициозных, в то время как Роны мира всего лишь тонут в своей неуверенности, не в силах составить ей конкуренцию. Он предположил, что те, кого судьба выбрала для неё, видят в ней дар и ценят его, вопреки всем предрассудкам и страхам. Возможно, это лишь догадки, но он был уверен: эти мужчины не захотят делить её с кем-то ещё. Гермиона будет занята миротворчеством в своём необычном браке, а авроры — наблюдением за происходящим.

***

Гоблины, ответственные за спорные вопросы, были ничуть не более приветливы и полезны, чем их коллеги, контролировавшие остальные отделы финансового учреждения. Волшебники, нанятые ими, казалось, приняли равнодушие и грубость как официальный девиз своей службы. Люциус уже почти двадцать минут томился в ожидании результатов анализов крови, и ни один из присутствующих — ни человек, ни гоблин — не удосужился даже бросить взгляд в его сторону, не говоря уже о том, чтобы поблагодарить за его угасающее терпение или хотя бы прервать свою занятость, чтобы заверить, что ответ не за горами. — Это откровенное безобразие, — выдавил он с явной досадой, когда, наконец, к нему приблизился один из гоблинов… Нет, мысленно он поправился — не просто гоблин, а тот самый, кто был ответственен за всё это бюрократическое фиаско, судя по булавке на его одежде. — Ваше учреждение не только усомнилось в моём происхождении, но и поставило меня в неловкое положение, заставив отложить важную встречу ради выяснения вашей собственной некомпетентности. Идея о том, что его отец воскрес из могилы? Абсолютный бред. И ещё более нелепы были утверждения гоблинов, что Абраксас Малфой не был его настоящим отцом. Всё, что требовалось — взглянуть на портрет отца. Правда, черты их лиц не совпадали идеально: он во многом пошёл в мать, но светлые волосы и редкие серые глаза были у него точно такие же. В волшебной Британии это было почти доказательством принадлежности к роду. Конечно, чтобы увидеть этот портрет, его нужно было сначала отыскать. Картина имела две рамы, и только одна висела в Малфой-мэноре. Люциус регулярно посещал несколько портретов предков, хранящихся в их рамках, пытаясь найти нужный после своего недавнего возвращения из Гринготтса. Но тщетно. Три рюмки коньяка помогли унять не только разум, но и раздражённое настроение. Он всё больше убеждался, что отец, должно быть, отказывается показываться в первой раме, и тайно посещает ту, к которой Люциус не имеет доступа — потому что просто не знает, где она находится. И портрет, будто умышленно, отказывается выдавать свои тайны. Алкоголь дарил уверенность: вся эта ситуация — нелепая ошибка, не стоящая волнений. И он действительно так думал, пока мерзкий гоблин, стоявший перед ним, не потребовал строгого соблюдения правил и не порезал его ладонь серебряным ножом, чтобы взять кровь для сравнения с образцами Малфоев — обязательным условием открытия счета. Честно говоря, без этой процедуры он бы, возможно, и не волновался. Он чувствовал бы себя спокойнее, если бы мог лично наблюдать заклинания генетического анализа. Правда, он понимал, что это невозможно: присутствие — слишком чувствительный фактор, способный исказить результаты, — но этот факт мало утешал в момент растерянности. — Многие анализы крови занимают до двадцати четырёх часов, — монотонным, хриплым голосом сообщил гоблин, имя которого Люциус едва мог вспомнить — какая-то нелепая смесь названия инструмента и части тела. — Вы были предупреждены о сроках заранее. Гоблин был явно лишён сочувствия к его ситуациям, но для Люциуса это было лучше, чем злобное равнодушие. — Вот результат, — гоблин протянул ему скрученный пергамент и пересел за стол. — Текст прост для понимания. Несмотря на некоторые общие генетические маркеры с кровью Малфоев, их недостаточно, чтобы объяснить это инбридингом — этим излюбленным занятием вашего рода в последние столетия. Все тесты однозначны: вы не Малфой. Следовательно, ваша жена и сын тоже не имеют права носить это имя. По уставу Гринготтса ваши имена исключены из списка авторизованных пользователей хранилища Малфоев. — Галеоны, внесённые вами после получения доступа к счёту, — гоблин замолчал, делая лицо, будто собирается рассказать ужасную новость, — возвращены на новый счёт... — Он нахмурился и потянулся за пером. — Какое имя вы желаете видеть на сейфе?

***

У него тяжело болело сердце, будто в груди располагался древний кузнечный мех, с каждым вздохом раздувающий огонь боли и растерянности. Спор с матерью длился куда меньше времени, чем Гермиона могла себе позволить выделить в расписании, но эти несколько минут оказались для Джорджа настоящим испытанием — грудь словно сдавили железными тисками, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Эти эмоции были для него запретным лесом, куда он боялся войти, не говоря уже о том, чтобы оставаться там дольше. Джордж всегда знал: когда мама в ярости, её разум будто затуманен, сосредоточен на одном — на своей боли и гневе. Но даже не встретить сына и брата? Не выразить радость, что они вернулись домой — дом, который она так сильно оплакивала, словно он был крошечной лампой, поддерживающей её последние силы? Это была боль, от которой жгло насквозь — видеть женщину, давшую ему жизнь, в таком безрадостном и чуждом свете. Он помнил множество случаев, когда её вспыльчивость вспыхивала, как молния в грозу — но всегда за этим стояла хоть какая-то, пусть и ничтожная, причина. Сейчас же — как будто фанатизм, словно ледяной ветер, сковал её сердце, не позволяя принять простой и искренний жест Гермионы. Месть, преподнесённая как подарок, разбивалась о стену непонимания и предубеждений. — Всё прошло хорошо, — тихо и сухо пробормотал Седрик. Джордж даже не заметил, что тот шагал рядом с ним и Фредом. Внезапный голос заставил его вздрогнуть, и, странным образом, этот дрожащий толчок помог хоть немного ослабить сжимающее сердце напряжение. — Немного хуже, чем я ожидал, — уныло признался Джордж. — Мама… да, она может быть немного не в себе, когда сердится, но это… это было ужасно. Ужасно — слово, которое отзывалось эхом в его душе, раскалывая надежду. Это было настолько плохо, что он решил избегать всех семейных мероприятий, пока не увидит, что мама сможет усмирить свой взрывной характер. И, судя по всему, это обещало затянуться надолго. К счастью, реакция отца казалась совсем иной, менее драматичной, и Джордж цеплялся за эту нить, пытаясь сохранить связь. Большинство братьев тоже, если только Рон не закроет глаза на очевидное и перестанет верить во всё, что говорит мама. Но Джинни... с ней всё было сложнее. Джордж любил сестру безмерно, но её вспыльчивость унаследовала бьющий током нрав матери. И мнение Джинни о Гермионе, которую она давно считала соперницей у мужа, менялось каждый час, словно непредсказуемое пламя. И Джордж не осмеливался делать ставки, как она встретит эту новость. — Да, — медленно согласился Фред. И Джордж на мгновение задумался — подтверждает ли брат эти слова или же знает, что следует дальше. Даже спустя все испытания и потерю Фреда связь между ними оставалась, словно тонкая ниточка, и казалось, что брат может поддержать в любую минуту. — И что теперь? — тихо спросила Гермиона, и этот вопрос словно повис в воздухе, заставив всех замереть. — Всё случилось так быстро, что я даже не успела подготовиться. Родители Седрика вернутся домой только через час, а что нам делать в это время? Может, перенесём какое-то поручение? В её голосе слышалась дрожь — не просто эмоции, а настоящее внутреннее сражение, борьба с собой. Но, словно расправив крылья, она собралась с силами, и дыхание стало ровнее. — Мы могли бы сходить в магазин, — осторожно предложил Джордж, качаясь на каблуках. Он не знал, готова ли Гермиона к новой битве, но его интуиция шептала, что реакция младшего брата будет совсем иной, чем у матери. — Рон уже давно занимается делами вместо меня, и, пожалуй, пришло время ему дать отдых. — Нет! Ты не мог! — Фред взорвался, словно пламя, подбрасывая в воздух театральность, которой никто всерьёз не воспринимал. — Наш магазин! Наш любимый магазин! Он, наверное, уже догорает в пламени! Джордж бросил взгляд на группу — Гермиона не воспринимала Фреда всерьёз, как и Седрик с Гидеоном. Но Регул и Салазар выглядели потрясёнными, а Абраксас — по-настоящему рассерженным. Направил свой взгляд на него. — Вы продолжаете полагаться на младшего брата, после всего, через что он заставил пройти мою жену? Этот вопрос повис в воздухе, и Джордж ощутил, что на него нет хорошего ответа. В глубине души он хотел сказать, что семья Уизли, в отличие от других, не отвергает тех, кто ошибается. Но реальность была иной — Перси был изгнан, несмотря на все попытки загладить вину, и теперь Джордж с трудом представлял, как оправдаться за мать. — Рон решил не сдавать тритонов после войны, — устало сказал Гермиона, обращаясь к Абраксу. — И, хотя в этом нет ничего плохого… — Она помолчала, глядя на Фреда и Джорджа. — Ну, его оценки по Совам были не самыми лучшими, а когда стало ясно, что квиддичные команды надолго останутся в подвешенном состоянии, он начал работать в магазине шуток. Профессионального будущего у него тогда не было, и он не придумал другого способа поддержать себя. — А как же ты оказалась с ним? — в ужасе спросил Регулус. — У вас, кажется, нет ничего общего. Он что, подсыпал тебе любовное зелье? Джордж сам часто задавал этот вопрос. Ответа у него не было, но учитывая, что Гермиона начала злиться примерно в тот момент, когда «зелья» должны были бы подействовать, он допускал такую возможность. Однако сам Рон не был мастером волшебных зелий — его оружие было другое: долгое эмоциональное давление, истощение, игра на неуверенности Гермионы. Всё это объяснялось тем, что он знал: она слишком хороша для него, и не умел заставить её обратить на себя внимание иначе. Но теперь Гермиона избавилась от этого негодяя — и это было главное. Джордж улыбнулся, качаясь на каблуках. — Может быть, — ответил он Регулу. — Ещё одна причина, почему Гермиона не должна идти с нами в магазин. Она и Диггори могут отправиться к его родителям пораньше — до обеда ещё достаточно времени. — Погодите! — прогремел Регул. Джордж улыбнулся, услышав вспышку гнева. — О чём ты волнуешься? Если боишься, что на Гермиону нападут, уверяю — она сама себя защитит. А если она с Диггори решит провести время вдвоём, то твоя очередь встретиться с ней перенесётся на завтра. — Он подмигнул мне, глаза сверкнули озорством. — И честно, никто из вас не может сказать, что не хочет сказать Рону хоть слово. Чувство облегчения медленно обволокло Джорджа — и он позволил себе немного расслабиться, принимая это решение.