Harem

***

ККак бы странно это ни прозвучало, Джордж действительно надеялся, что мужья Гермионы, каждый со своей тенью из прошлого, не нанесут Рону увечий — по крайней мере, не тех, что нельзя было бы вылечить. Он не испытывал к младшему брату ненависти. Раздражение — да. Боль — безусловно. Но ненависти — нет. Рон, конечно, не блистал прозорливостью или изобретательностью, уж тем более в вопросах личной жизни. Он делал ошибки с завидным упрямством и настойчивостью человека, который считал, что имеет на них право. Но всё же, в сугубо практическом смысле, он был неплохим работником. Он приходил, работал, пусть и без энтузиазма, и, самое главное, не возражал, когда Джордж наваливал на него лишние смены — разве что смотрел на него исподлобья, как побитая совесть. И в эпоху, когда найти надёжного сотрудника было почти так же сложно, как воскресить брата, Джорджу совсем не улыбалось терять хоть какую-то стабильность из-за того, что его бывшая сноха теперь была замужем за полукольцом мстительных, тёмных, и, честно говоря, устрашающе решительных волшебников. И всё же... В глубине души он надеялся, что встреча с этой грозной братией поможет Рону хоть немного выпрямиться. Пусть не в теле — в душе. Если для этого нужно было оставить пару шрамов — что ж, справедливая цена. Может быть, даже скидка. — Ты как раз вовремя! — Рон бросил на него хмурый взгляд поверх коробки с недосчитанными товарами. — Я уже подумал, что ты решил оставить меня наедине с этим цирком. Джордж фыркнул. Не без веселья, но и не без усталости. Если Рон только что появился, хотя смена должна была начаться почти два часа назад, то, скорее всего, он просто дожидался момента, когда всё равно придётся делать инвентаризацию — с Джорджем или без него. Надёжный? Да. Преданный? Ни в коем случае. — Ага. Слушай, запри дверь и переверни табличку. Надо поговорить. Он был благодарен судьбе, что остальные согласились позволить ему уладить это наедине. Он прошёл в магазин с заднего хода, от родительского подвала Седрика, и строго велел им подождать снаружи. Последнее, чего он хотел, — это чтобы Рон устроил сцену с криками и проклятиями, едва увидев кого-то, кого считал погибшим. Или, что ещё хуже, кого считал «чужим». Да и свидетелей ему не хотелось. Ни праздных покупателей, ни соседей, ни случайных прохожих. Рон, как и следовало ожидать, нахмурился. — Зачем? Что происходит? Джордж поднял бровь. Он редко играл в "я-босс", но иногда это был единственный выход. — Просто сделай, как я сказал. Пожалуйста. Судя по закатившимся глазам, Рон всё понял, но подчинился. — Ладно. Вернусь через секунду. Когда дверь за ним закрылась, Джордж выдохнул. Тихо. Сдержанно. Он не знал, как именно сказать брату, что единственная нормальная девушка, которая когда-либо видела в нём что-то большее, чем рыжего шутника, теперь замужем — не за кем-нибудь, а за рядом некогда умерших мужчин. Один из которых, между прочим, их брат. Его брат. Фред. С чего вообще начать? С проклятия? С древней магии? С признания, что Гермиона, которой он когда-то доверял слепо, взяла и сотворила нечто столь мощное, что нарушила само течение смерти? Может, просто: "Брат, у нас тут лёгкий апокалипсис в семейном кругу"? Он только собрался решить, когда Рон вернулся. — Всё. Дверь заперта, табличка перевёрнута. Говори. Джордж посмотрел ему прямо в глаза. — Фред жив. Рон замер. — Что? — Я сказал: Фред жив. Не спрашивай, как — там замешана древняя, могущественная магия. Но он вернулся. И это причина, по которой меня не было на прошлой неделе. Рон прищурился, на лице у него появилось выражение человека, который вот-вот попросит измерить температуру. — Ты в порядке, Джордж? Потому что сейчас ты звучишь как... ну, ты знаешь. Сумасшедший. — Он будет здесь с минуты на минуту. Увидишь сам. И не только он. Есть и другие… и у них есть мнение по поводу того, как ты обращался с Гермионой. И они хотят его тебе высказать. Лично. Молчание повисло, как ледяная паутина, натянутая между ними. И если раньше Джордж сомневался, то теперь знал точно: шторм грядёт. Он не выкрикнул это, не бросил драматично в лицо, как герой дешевого спектакля. Нет, Джордж говорил быстро, почти торопливо — как будто пытался обогнать собственные мысли, избежать того, чтобы его прервали на каждом шагу. Но Рон по-прежнему смотрел на него тем же упрямо-растерянным взглядом, с той же каменной непроницаемостью, что заставляло Джорджа подозревать: его слова звучали совсем не так, как в его голове. — Гермиона? При чём здесь она вообще? — Рон шагнул вперёд, в голосе зазвенела обида. — Ты уходишь раньше времени, пропадаешь на неделю, а теперь вваливаешься сюда и нести такую чушь… Что с тобой, Джордж? — Гермиона использовала древнее, полузабытое заклинание связи. — Голос Джорджа стал ниже, глуже. — Магию, которую применяли лишь единицы, чтобы вырвать души обратно из небытия. Её сила — личная, внутренняя — должна была убедить саму Судьбу дать ей хотя бы одну жизнь в ответ. Одну. — Он сделал паузу, глядя на брата, как будто проверяя, выдержит ли тот вес сказанного. — Она получила семь. Рон открыл рот. Закрыл. Затем снова открыл, но слов не последовало. Только один, неверный жест руки. — Она… что? — Она была уверена, что вернёт только Фреда. Если вообще вернёт. Заклинание — оно капризное, полное условий, ограничений. Гермиона даже добавила свои собственные параметры — думая, что так обезопасит всех. Всё это должно было почти гарантировать провал. Но ты знаешь, что она не такая. Несмотря на то, как вы с мамой всегда пытались представить её слабой, Гермиона — одна из сильнейших ведьм своего поколения. И Судьба это признала. Она дала ей максимум, который только возможен. Семь волшебников. Семь уз. На всю жизнь. В комнате повисла вязкая, гнетущая тишина. Рон нахмурился, взгляд его метался, и лицо искажалось целым калейдоскопом эмоций. Джордж надеялся, что это знак: брат действительно начал осмысливать сказанное. Но с Роном — никогда нельзя быть уверенным. Он переваривал всё долго. Слишком долго, как подумал Джордж — гораздо дольше, чем потребовалось бы любому другому человеку. А потом… всё стало ясно по выражению его лица. Неверие. Глухое. Упрямое. Джордж вздохнул. Он знал, что это возможно. Знал — и всё равно надеялся на большее. Он сделал всё, что мог. Если Рон слишком туп, чтобы понять — то это уже не его вина. — Ты почти убедил меня, — выдавил Рон. — Но нет, Джордж. Нет. Я никогда не слышал о заклинании, которое бы творило что-то подобное. Какой же это был слабый аргумент. Особенно от человека, для которого «чтение» — это скорее проклятье, чем привычка. — И вообще, Гермиона? — продолжил Рон, насупившись. — Она — последняя ведьма в мире, которая могла бы использовать магию связи. Когда-то Джордж бы с ним согласился. Когда-то. До того, как Рон разрушил её, выжал всё из неё до капли, бросил. Но теперь... Он знал: под сплошной шелухой у Гермионы была скрыта сила — древняя, холодная, остро заточенная. Сила, подпитанная местью. И вот тогда — в идеально выбранный момент, с точностью до секунды — камин за спиной Джорджа взревел. Пламя вспыхнуло ярко-зелёным, бросая призрачные тени по стенам. «Фред?» — подумал Джордж, сердце сжалось от волнения, но нет. Это был не он. Первым появился Регулус Блэк. «Или просто первым пробрался в очередь», — машинально отметил Джордж, едва поверив в происходящее. — Эй! — Рон метнулся вперёд. — Это частная квартира! Ты не можешь просто… Он осёкся, потому что Регулус поднял палочку. И вместо того чтобы отступить — Рон, будучи в своей глупости верным себе, потянулся к своей. Салазар вышел из пламени следом — грациозный, спокойный, как акула перед броском. О, да. Всё действительно начинало идти великолепно. Даже такой невнимательный человек, как Рон, теперь не мог не заметить: взгляды, которыми его сверлили эти мужчины, были ничем иным как откровенным предостережением. И, возможно, угрозой. — Чего вы от меня хотите? — выплюнул он, становясь в защитную стойку, как будто собирался сражаться против самих духов прошлого. «Вот это — уже правильный вопрос», — подумал Джордж. Только вот ни один из возможных ответов вряд ли пришёлся бы Рону по душе. Камин вспыхнул снова, и вслед за ним вылетел Абраксас Малфой — словно дух старого мира, закутанный в холодную надменность. И затем — Барти Крауч-младший, лицо которого всегда вызывало у Джорджа внутреннюю дрожь. Рон побледнел. Наконец. Видимо, всё же начал понимать масштаб ситуации. — Убирайтесь. У вас один шанс, — процедил он. — Вы вторглись в частное пространство. Я дружу с Аврорами. Стоит мне… Джордж не закатил глаза — это было бы слишком просто. Но взгляд, которым он обменялся с новыми мужьями Гермионы, говорил сам за себя: вот вам мой брат, вот к чему я вас готовил. Увы. — Рон, — спокойно начал он. — Позволь представить тебе тех, о ком я только что говорил. Регулус Блэк. Салазар Слизерин. Абраксас Малфой. Барти Крауч — младший. Гермиона также связана с Седриком Диггори… ты ведь его помнишь? — Он повернул голову. — Гидеон и Фред? — В пути. — Абраксас кивнул, его голос был как лёд, звенящий в хрустальном бокале. — Твой брат пожелал «оставить лучшее напоследок». Он задержал взгляд на Роне, и в этой холодной насмешке было больше презрения, чем мог бы вместить целый зал суда. — Очевидно, под «лучшим» он подразумевал максимальный шок для бывшего любовника моей жены. Рон раскрыл рот — и на этот раз, кажется, слова окончательно покинули его. Камин вспыхнул вновь. Гидеон вышел первым. Рон замер. — Д-дядя Гидеон?.. Но… но… И затем, наконец, появился Фред — живой, настоящий, ухмыляющийся. Он сиял, как всегда, и его радостное лицо резко контрастировало с пятью волшебниками позади него, глядящими на Рона с почти угрожающей сосредоточенностью. — Ронникинс! — воскликнул он. — Скучал? Джордж улыбнулся. Широко, по-настоящему. Фред, как всегда, вернулся ровно тогда, когда это было нужнее всего.

***

— Так… — Седрик неловко прокашлялся, будто хотел сбросить с языка что-то лишнее, а потом спрятал смущение в ладонь. Он отчаянно надеялся, что его щеки не пылают так, как ему казалось. — Мы совсем не обязаны… знаешь… делать это. То, о чём говорил Джордж. Он склонен преувеличивать. Всегда был таким. Не стоит воспринимать его слова всерьёз. Я… я уверен, ты это понимаешь… наверняка… Он бы с радостью провалился сквозь пол. С каждой новой фразой он всё глубже закапывался в собственное смятение. Не то чтобы он мог что-то с этим поделать. Само упоминание того, что настала его очередь… войти в права… как выразился Джордж… обрушилось на него, как удар током. И в ту же секунду всё разумное испарилось — кровь потекла вниз, оставив мозг наедине с пульсирующим идиотизмом. Он чувствовал себя деревянным. Твёрдым, как камень. И таким же сообразительным. Он сжал кулаки, сдерживая порыв стукнуть себя по лбу. Лучшим выходом в этот момент казалось рассматривать вон тот столик в углу, словно он содержал в себе ответы на все жизненные вопросы. Особенно, когда Гермиона повернулась к нему — её взгляд был слишком проницательным, слишком тёплым. Он не выдержал бы этого. Она закатила глаза и едва заметно кивнула — возможно, в знак согласия, хотя он и сам не понял, с чем именно. Ну… кроме части про Джорджа. Тут он не врал. — Вообще-то, я думаю, что он был прав, — тихо сказала она, и голос её звучал как шелест дождя по стеклу — мягко, но с предчувствием грозы. Он резко вскинул взгляд. — Что? О, да. Именно так и должен говорить человек, у которого внезапно сорвало тормоза — с писком подростка, зажатого между гормонами и паникой. Превосходно. Просто блестяще. — После… после нас с Фредом… — Гермиона сделала паузу. — Мне стало немного легче. В сравнении с тем, что я чувствовала в прошлый раз… это почти похоже на облегчение. Если Джордж прав, и усталость — это способ Судьбы подталкивать меня вперёд, тогда, может быть, я должна перестать сопротивляться. Может быть, стоит попробовать… быть более активной в… исполнении её условий. Она запнулась, глаза её сверкнули чем-то непроницаемым. — Только в части, касающейся секса, — поспешно добавила она. — Моя последняя доза контрацептива всё ещё действует, так что никакой угрозы… ну, ты понимаешь. Пока нет. — Ух… это… ух… Болтливый идиот трансформировался в заикающегося идиота. Эволюция закончилась катастрофой. До сих пор он воспринимал всю эту историю как нечто далёкое — почти миф, легенду. Судьба, контракт, потомки. Но её слова, её голос, её тело в этом помещении рядом с ним… всё внезапно стало реальнее, чем он был готов принять. Контрацептив. Секс. Она. Он не знал, что чувствует по поводу последствий — и именно поэтому его язык работал быстрее мозга. — О! Но нам ведь и не обязательно… Я не пытаюсь заставить тебя, я… я не… — Седрик, — перебила она, и в её голосе уже не было растерянности. — Если ты не хочешь — мы можем просто поговорить. Подождать, пока вернутся твои родители. Или… просто посидеть вместе. Всё, как тебе будет удобно. Он не знал, когда начал приближаться. Возможно, в тот самый момент, когда её голос стал звучать слишком мягко, чтобы выдержать. В следующий миг он уже целовал её — внезапно, стремительно, не потому что был готов, а потому что уже не мог не. Его губы сомкнулись с её — сначала жадно, почти грубо, с отчаянной нуждой заглушить внутренний шум. Но вскоре в поцелуе появилась отдача, тепло, притяжение, будто их тела вспомнили то, что разум всё ещё пытался отрицать. Его ладони скользнули к её щекам, а пальцы сжались, как будто он боялся, что она растворится, если он отпустит. А потом — её губы раздвинулись. Лёгкий, почти ленивый толчок её языка — и вся реальность рассыпалась, как карточный домик. Она ответила. Не просто позволила, а ответила. Его руки метались, не зная, куда приткнуться. Он касался её груди, её бёдер — не с умением, а с жаждой, с благоговением, с непривычной дерзостью. Он знал, что, вероятно, должен быть мягче… нежнее. Он не хотел, чтобы она почувствовала, будто её используют. Она не заслуживала похоти — она заслуживала любви. Но Гермиона не отстранилась. Не возразила. Не отвернулась. Всё, что она сделала — это откинулась назад, чуть отняв губы от его губ, и тихо выдохнула: — Ну… — её голос дрожал, как занавеска на сквозняке. — Кажется, теория Джорджа подтверждается. — Он всегда был умным, — пробормотал Седрик, а затем, не давая себе ни секунды на сомнение, снова наклонился к ней, чтобы вновь прикоснуться к её губам — на этот раз с чуть большей нежностью, с чуть меньшей паникой, но с тем же огнём внутри. Но на этот раз его прикосновение было другим. Мягким, как дыхание ветра в предрассветной тишине, как шепот поцелуя, легшего на запястье. Это не было требованием. Это был вопрос. Мольба. Приглашение, к которому можно было не откликнуться — но она откликнулась. Её ответ прозвучал не словами — он вспыхнул в тоне, в приглушённом стоне, который вырвался из глубины её груди и отозвался в нём, будто внутри него звенела струна, настроенная только на её голос. Мерлин. Он не знал, что человеческий звук может быть настолько могущественным. Настолько всем. Её тихий стон пронзил его, как заклятие, которое не требовало произнесения — только дыхания, только вибрации. Ему не нужно было смотреть вниз, чтобы понять — его тело отозвалось. Не просто среагировало, а задрожало от внутреннего нарастающего напряжения. Его член был уже твёрдым, но теперь он стал болезненно твёрдым, с той острой ясностью, которая не оставляет места для других мыслей. В его голове вспыхнули кадры — страницы, иллюстрации, фантазии, которые он когда-то сгорая от стыда прятал под подушкой. Только теперь на каждой из них были они. Он и Гермиона. Его жена. Их тела, переплетённые не в теории, не в воображении, а в реальности — наяву. В её глазах, в её дыхании, в том, как её пальцы сжались на его рубашке. И тогда у него не осталось выбора. Вселенная свелась к двум вариантам. Либо Судьба снова направила их — властно, настойчиво, почти насмешливо — к исполнению предначертанного, к закреплению их союза, к телесному подтверждению клятвы, которую они ещё не до конца поняли… Либо он сейчас стоит на грани очень, очень серьёзной беды. Он почти мог представить, как Гермиона поднимает бровь, как тянется к палочке с тем ледяным, выверенно спокойным выражением лица, которое он уже знал. Вряд ли она собиралась шутить, если он вдруг решит сбежать. Но сейчас… Сейчас ей даже не нужно было угрожать. Ни взглядом, ни движением пальцев. Ни уговорами, ни предупреждениями. То, что она не сумеет добиться палочкой — она получит одним только стоном. Тем, что уже вырвался. И тем, что ещё пообещал.