Harem

***

Он хотел быть терпеливым. Ведь у них было время — такое редкое и хрупкое сокровище, которого не хватало раньше, когда каждое мгновение казалось украденным у вечности. Теперь же, вопреки судьбе и логике, они были вместе. Пусть и не совсем одни — он всё ещё делил её с шестью другими волшебниками, но разве это имело значение, когда она смотрела на него так? Он собирался идти медленно. Аккуратно. Почтительно. Она заслуживала не страсти, вырванной у случайности, а нежности, выстроенной из дыханий и взглядов. Но всё рухнуло, когда она поцеловала его. Не с любопытством, не с осторожным экспериментом, как в прошлый раз, а как женщина, которая выбрала — его, целиком и по-настоящему. Все намерения растворились. Осталась только жажда. Его — и, судя по тому, как её тело отозвалось, — и её тоже. Он прижал её к стене — не жестоко, но решительно, почти с первобытной яростью. И в этот момент что-то внутри него хищно удовлетворённо улыбнулось. Он видел, как её глаза расширились, поняв: он не будет нежным. Не сегодня. Сегодня он будет тем, кто напомнит ей, что она — его. И, по счастью, она была вовсе не против. Он скользнул руками между её телом и холодной стеной, сжал её бёдра, поднимая её. Она отклонилась назад, и он уже хотел было подумать, что она передумала — но вместо этого она быстро сдёрнула с себя джинсы. Неловкая, простая, почти смешная деталь, которая только усилила жар между ними. Одежда мешала. Да, конечно. Одежда — это барьер, а барьеры в этот момент были невыносимы. Он скинул мантию с такой торопливостью, что та упала небрежной тенью на пол. И когда он поднял глаза — она стояла перед ним, обнажённая, как воплощение магии. У него перехватило дыхание. Он знал, что она красива, но реальность — всегда сильнее воображения. Она была настолько прекрасна, что его первая мысль была варварской: спрятать её от мира, запереть, окружить чарами, чтобы больше никто — никто — не мог видеть то, что он сейчас видел. Но он не мог. Он знал, что она принадлежит только себе. Что она свободна, даже если он умоляет сердце быть единственным в её жизни. И всё же — даже зная это, он ненавидел мысль о других. О том, что кто-то другой мог прикасаться, целовать, проникать... Он не успел завершить мысль — в следующее мгновение он уже приник к изгибу её шеи. Там пахло дождём, сандалом и старинными розами. Сочетание, от которого кружилась голова и сердце сжималось. Он провёл рукой по её спине, скользнул вниз, сжал бедро, и она вцепилась в его плечи, дрожащая, но сильная. Он сделал шаг назад, и в тот же момент она обвила его талию ногами, словно это было так естественно — быть именно в этом положении, именно с ним. Когда они снова поцеловались, это был не просто поцелуй. Это было утверждение. Слияние. Желание, замешанное на тоске, на одиночестве, на тех тысячах слов, которые так и не были сказаны. Её ноги сомкнулись крепче. Она немного приподнялась, направляя его. Он застонал, когда её тело сделало место для него. Его губы снова нашли её шею, и он не удержался — поставил след. Маленький след на мягкой коже — знак, что она его. Он вёл себя будто зачарованный. Рукой он нащупал свой член, направил себя, и медленно, но решительно вошёл в неё. И тогда всё остановилось. Он смотрел, не мигая. Как её лицо изменилось. Как губы приоткрылись, щеки залила румянцем. Её глаза дрожали, как будто весь мир сузился до этого момента. Он почувствовал себя самым живым за всё своё существование. Он замер, чтобы почувствовать, как её тело обволакивает его, принимает, впитывает. А затем — начал двигаться. Медленно сначала. Потом быстрее. Ритм становился грубее, не потому что он хотел так, а потому что она отвечала — стонала, выгибалась, поднималась ему навстречу. Он изменил угол, целясь выше. И с каждым толчком задевал её точку наслаждения, чувствуя, как её дыхание превращается в судорожное всхлипывание. Она задыхалась. Её мышцы дрожали и сжимались. Она почти не могла держаться. Мерлин. О, Мерлин. Он хотел бы запечатлеть этот момент. Всю её. Навсегда. Он поцеловал бы её, если бы смог, но его тело предавало его, и он только задыхался, зажимая её крепче. Оргазм накрыл их, как шторм — быстрый, неотвратимый, очищающий. Она стонала, кусала его плечо. Он — с трудом удержался на ногах, чувствуя, как она буквально выжимает из него последние силы. Когда всё закончилось, он ещё несколько мгновений стоял, не двигаясь, только слушая её дыхание, смешанное с его собственным. И думал рассеянно, устало, но искренне: Хорошо, что родители ещё не вернулись. Потому что, чёрт возьми, он хотел сделать это снова. И снова. До тех пор, пока между ними не останется ни одного нераскрытого чувства.

***

План мести, продиктованный его женой, оказался совсем не тем, чего ожидал Регулус. Рональд Уизли — жалкий фарс настоящего мужчины, не способного вынести даже самые простые проклятия, прежде чем рухнуть без сознания, словно девочка-подросток, увидевшая свою кумира. Это сравнение — словно стальная шутка судьбы — вызвало у него тихую усмешку. Гермиона, в свою очередь, будучи подростком, спокойно переносила куда более жестокие удары магии. И в глубине души Регулус задавался мучительным вопросом: а что, если бы в ту роковую ночь Белла выбрала не Гермиону, а именно Рона? Смог бы этот недотёпа выдержать испытание? Вряд ли. Наверняка упал бы, как подкошенный. Но остановило бы это Беллу? Нет, он знал её слишком хорошо. Для неё человеческая жизнь — лишь инструмент в её руках, игра с собственными правилами, где честь и сострадание редко встречаются. Регулус пристально смотрел на тело Рона, лежащее без сознания уже в третий раз за час, и внутри что-то щёлкнуло. Белла, вероятно, плела свою собственную сеть, куда более хитрую и страшную, чем они могли себе представить. Ему хотелось — но только мысленно — пнуть этого несчастного в безволии. Его ноги были не просто сильными — они могли нанести удар, который оставит рубец не только на теле, но и на душе. Но стоять и ждать — тоже невыносимо. Ведь Рон лишь временно отключился от реальности, а значит, ещё вернётся в игру, и тогда… Джордж толкнул брата ногой. — Думаю, ты его сломал. — Отличная работа, — вставил Фред, глядя на братьев с иронией. — Он орал так громко, что это больше походило на последний вздох. Сэл, что ты там за заклинание отпустил? Никогда не видел, чтобы кто-то так грязно выглядел после удара. — Живой Кошмар, — сказал Салазар, склонив голову, словно разгадал загадку. Регулус сжал глаза. Ни в одной из старых темных книг его семьи этого не было — знак, что заклинание новое, опасное, с силой, которую не каждый осмелится вызвать. — Это заставляет жертву сражаться с самым страшным кошмаром — внутри собственного разума, — Салазар медленно произнёс, словно читая нарастающую драму. — Судя по виду, наш герой проигрывает эту битву. Знаете, чего он боится больше всего? — Паучков, — быстро ответил Фред. — Но война изменила многое. Теперь страхи могут быть куда страшнее. — Когда они отправились в своё приключение, крестраж Волдеморта показал ему фальшивую картину: Гермиона и Гарри — целуются. — Джордж пожал плечами. — Не знаю, была ли это уловка, чтобы напугать или разозлить. — Интересно… — задумался Регулус. — Тогда нам стоит сыграть на чувствах. Покажем нашу любовь на всеобщее обозрение. Он услышал предложение Гидеона и моргнул в удивлении, в то время как Салазар выглядел ошарашенным. — Если ему не понравилось видеть её с одним, — продолжил Гидеон с ухмылкой, — представь, что он скажет, увидев её с семью волшебниками. — Идея, — согласился Джордж после паузы. — Но только если он когда-нибудь проснётся. — Может, отвезём его в госпиталь Святого Мунго? — предложил кто-то. — Лучше, если пойдет один, — тихо ответил Регулус. — Как объяснить состояние? — осторожно спросил он. Они тщательно стирали следы своих чар — насколько это было возможно. Но тело Рона всё ещё было покрыто ссадинами, переломами и кровоподтёками, которые не хотели заживать. И даже если бы у них были зелья, не факт, что Рон согласился бы принимать их от них — и уж тем более сразу. Регулус хмурился, наблюдая за Джорджем. Не из-за нелюбви — просто в его взгляде к жене было что-то, что заставляло кулаки непроизвольно сжиматься. Он не мог решить, поверит ли Джордж в необходимую легенду для врачей или просто свалит всю вину на них, чтобы избавиться от конкурентов в её сердце. — Замечательное участие в мастерской, — предложил Джордж, с лёгкой улыбкой. — Здесь у нас отличное объяснение для таинственных травм. — Исследовал новые продукты, — добавил Фред, играя роль эксперта. — Наверное, я перепутал несколько ингредиентов, — сказал Джордж с театральным вздохом. — Не стоило позволять ему варить зелья в конце смены. — Он был уверен, что справится… — Но, как видим, не справился. — Жалко его, — саркастично заметил Регулус. — Всё в порядке, продолжай, — мотнул Джордж. Он улыбнулся и, левитируя тело Рона, направился к камину. Поражённый без сознания волшебник нуждался в осторожности — путешествие с помощью портключа было невозможным. Но почему-то у Регулуса не было желания заниматься этим лично. — Ну и что дальше? — Фред хлопнул в ладоши, как только брат ушёл. — Куда теперь? Без Джорджа я не смогу открыть магазин, не зная всех новинок. А Гермиона сказала, что нужно дождаться экскурсии в Хогвартс. — Я бы хотел заглянуть в Малфой-Мэнор, — перебил Абраксас. — Гермиона отказывается даже думать о возвращении туда после всего, что произошло. — Справедливо, — подумал Регулус. Немногие желали возвращаться в место, где их пытали. — И я хотел бы поговорить с Люциусом, — добавил Абраксас, сжав губы, словно пророча грядущую бурю. — Люциус — сильный ублюдок, — заметил Барти. — Но встреча с ним — это гораздо больше, чем очередное неприятное свидание с Уизли. — Особенно если сказать ему, что выгоняете его с поместья, — добавил Гидеон с лукавой улыбкой. Регулус ухмыльнулся. Да, вот это была настоящая игра.

***

Потребовалось гораздо больше терпения, чем ожидала Хелен, чтобы не бросить всё и не уйти на ланч раньше времени. Но какой смысл? Ранний уход никак не приблизит появление Седрика в доме — его возвращение не подчиняется её желаниям или календарю. Поэтому оставаться было нужно — впитывать эту зыбкую надежду, что он действительно жив. Её единственный сын — тот самый, которого она вынашивала с болью и любовью, та самая частица души, что казалась безвозвратно потерянной, — теперь жив. Жив! Сердце стучало так быстро, будто пыталось вырваться из груди, словно барабанная дробь в диком танце судьбы. Тройной ритм пульса доказывал: это не сон и не обман. — Всё в порядке, Хелен? Ты выглядишь рассеянной, — осторожно спросил Томас. Она прикусила губу, чтобы не дать волю слезам. Томас был надежным руководителем, но совсем не тем человеком, кому можно доверить самые хрупкие тайны души. Если сейчас она выдаст всю историю — он, скорее всего, отправит её в Святой Мунго, чтобы проверить рассудок. И она не могла его за это осуждать. Если бы кто-то заявил ей, что её покойный сын внезапно ожил, она сама подумала бы, что кто-то насыпал ей в чай ядовитых зелий. Или что это жестокая, изощренная шутка — но среди знакомых ей людей не было никого настолько бессердечного. Ну, разве что несколько чиновников из Министерства, тех, кого война должна была отправить за решётку, но коррумпированная система отпустила. Но даже они, подумала Хелен, скорее посмеялись бы над её болью, чем дали надежду, которой так жаждешь. — Хелен? — Томас подождал ответа, снова заговорил мягко. — Да, конечно, извини... Просто после встречи с министром я немного рассеяна, — она попыталась улыбнуться, но голос предательски дрожал. — Он позвал меня не по той причине, о которой я думала сначала, и теперь мне трудно сконцентрироваться. — Понимаю, — сказал Томас и протянул ей записку. — Министр писал, что, возможно, тебе понадобится несколько дней отдыха. Правда, не уточнил почему. Намёк прозвучал как звонок в пустом зале. Хелен чуть не закатила глаза: тонкость — явно не его конёк. — Да, мне придется взять паузу. Пока не время говорить обо всём вслух — это будет громкий провал. Но... да, несколько дней, — она сделала паузу и добавила, стараясь сохранить спокойствие: — Не переживай, я не оставляю ничего важного. Следующие эксперименты с наземным корнем Горегубки* должны были начаться только на следующей неделе, сейчас у меня только сбор данных и работа над теорией. — Оставляю это в твоих надежных руках, — усмехнулась она, и в этом лёгком жесте было больше доверия, чем в её словах. Всё, что касалось компиляции данных, — Томасу это нравилось. Правда, за всё время знакомства с ним, он не выдвинул ни одной оригинальной гипотезы, и уж тем более — ни одной верной. Возможно, именно поэтому он так упорно уговаривал её остаться в Министерстве, вместо того чтобы принять более выгодное предложение из другого места. Благодаря ей отдел выглядел достойно, а значит — и он казался более успешным. Интересно, сохранит ли он это мнение, когда новости о воскрешении её сына всплывут на поверхность, а недобросовестные журналисты начнут охоту за сенсацией? Было бы прекрасно наконец уйти из Министерства и работать на того, кто оценит её по-настоящему — и заплатит достойно.

***

Нелегальные Портключи — это настоящее приключение. Безумное, непредсказуемое, и в этом вся их прелесть. Возможно, дело было в том, что они словно ткнули пальцем в глаза всем этим мудрецам и чиновникам, уверенным, что портключи может сотворить лишь тот, кто прошёл долгие годы обучения в Министерстве. Но Фред чувствовал — эта поездка была более дикой, чем все остальные, что он когда-либо создавал. Он непременно должен был поделиться этим с Барти. Парень хоть и ругался на каждом шагу, но в магии был настоящим мастером — и уж точно понимал, что такое настоящее волшебство. Когда они приземлились, Фред невольно скривился, глядя на пейзаж вокруг. Малфои — или, по крайней мере, те, кого он считал Малфоями — всегда были высокомерной и холодной компанией. Но вот эти павлины, величественные и гордые, разгуливающие по территории, вызывали у любого, кто хоть раз сталкивался с ними, настоящее чувство тревоги. С краешком глаза он уловил мрачный взгляд Абраксаса и не удержался от лёгкой усмешки. — Не совсем так, как ты его оставил, да? — Конечно же нет, — фыркнул белокурый волшебник, не скрывая раздражения. Фреду было интересно, что именно изменилось в Люциусе — или, может, в его матери — с тех пор, как Абраксас ушёл из жизни. Но он не был настолько наивен, чтобы задавать прямые вопросы. Судя по хмурому взгляду Абраксаса, разговор с сыном обещал стать длинным и мучительным. И он был уверен — там он узнает многое. Если нет — всегда можно спросить потом. — Это то поместье, с которым у Гермионы проблемы? — спросил Салазар, прищурившись. — Или это просто земля? Абраксас удивлённо моргнул и повернулся к нему. — Не уверен... Как думаешь, можно просто снести его и построить новый дом? — Это была бы отличная идея. Поместье просторное, место хорошее. Новый дом — идеально для множества детей, которых, кажется, Судьба хочет подарить Гермионе. Фред улыбнулся про себя. Он никогда не задумывался о таком. Но Салазар был прав — тёплая погода, просторные луга, где дети могут бегать или летать, когда подрастут. И эти дети обязательно появятся. Он собирался обсудить свои мысли с Джорджем, но все волнения заставили его забыть об этом. Нужно было не забыть в следующий раз. Не было ни малейшей причины, почему беременность Гермионы должна длиться девять месяцев, если в её ритуальной книге было древнее заклинание, способное ускорить процесс. Это заклинание, как и то, что она использовала для их воскрешения, было редким и сложным. Его практически перестали применять, потому что требовало огромной личной силы ведьмы. Никто не хотел рисковать — ни собой, ни нерождённым ребёнком — ради собственного эго и возможности показаться сильнее. Особенно в мире, где волшебное население неуклонно сокращалось уже почти столетие. Но Фред не сомневался: для его жены это не проблема. У неё было достаточно силы — уж если Судьба подарила ей семерых мужей, значит, она достойна гораздо большего. Он почти уверен, что и деньги найдутся, чтобы помочь ей подарить миру столько детей, сколько она пожелает — от каждого из мужей.