Harem

***

С его древним проклятием Барти не мог с уверенностью сказать, был ли этот момент сном или явью — но если это всё-таки сон, то один из тех, что невозможно забыть, словно первая искра настоящей магии, осветившая тёмный мир. Он никогда раньше не ступал за порог Малфой-мэнора. Временами, когда он и Люциус ещё служили Темному Лорду, подобные встречи случались редко, да и проходили в иных, более официальных местах, куда Барти не допускали — Люциус никогда не считал его достойным гостем на своих званых ужинах. Теперь же, оказавшись внутри, он наконец смог понять всю суть того шума, что разносился за стенами этого величественного дома. Высокие потолки, украшенные сложными узорами, будто вырезанные из самого времени, вздымались над фойе, окутывая пространство невидимой магией старины и богатства. Широкая лестница, по которой сейчас стоял Драко, казалась произведением искусства, изогнутой рекой камня и дерева, ведущей в глубины этого загадочного поместья. Но не роскошь дома заставляла Барти задерживать дыхание. Его взгляд упал на Драко, который стоял, словно ошеломлённый, почти потеряв равновесие на ступенях — от шока, от неожиданности, от осознания, что сейчас ему предстоит услышать нечто, способное разрушить устои его мира. Абраксас собирался поведать страшную истину: семья должна покинуть родовые стены, потому что они вовсе не настоящие Малфои. Барти усмехнулся про себя. Не думал, что сон может стать реальнее — но если уж и так, то, возможно, реальность могла бы приблизиться к этому ощущению, если бы Люциус вдруг сошёл с ума и решил ввязаться в открытый бой... Хотя он и не рассчитывал на такое. Белокурый волшебник был мастером дуэлей, искусным стратегом, знающим, когда стоит драться, а когда — отступить. Он не боялся ни Люциуса, ни Уизли, ни даже Прюэтта, но осознание того, что Дом Блэков пробуждается от долгого сна, и вид человека, которого он считал отцом — это уже заставляло его сердце биться чаще. И если этого было мало, чтобы пробудить инстинкт самосохранения, то встреча с Салазаром Слизерином непременно стала бы последним предупреждением. Драко вдруг моргнул, словно пытаясь вырваться из оцепенения. — Прошу прощения? — выдохнул он, словно впервые услышав чужие слова. — Я Абраксас Малфой, — раздался голос, ровный и слегка раздражённый, — и эти эльфы связаны со мной кровью, значит, я их хозяин. Барти не удержался от тихого смешка. Голос Абраксаса звучал скорее с ноткой снисхождения, чем гнева — но и того, и другого хватало, чтобы предчувствовать беду. Мол, молодой человек, считающий себя наследником древнего рода, вот-вот столкнётся с холодной правдой. — Что... — Драко потряс головой, пытаясь распутать клубок непостижимого, — это невозможно. Но бледность, которая вдруг окрасила его лицо, говорила о том, что он знает гораздо больше, чем хочет признать. — Tergum ut Vita Matrimonium, — твердо произнёс Абраксас. — Ты можешь либо уйти в библиотеку и изучать это, либо пойти со мной и послушать, как я расскажу твоему отцу о деталях ритуала. Барти сначала не испытывал симпатии к Абракасу — да и к любому волшебнику, который осмеливался называть Гермиону «женой», — но его пренебрежение к сыну Люциуса заставило взглянуть на него с другой стороны. Видеть, как Абраксас спокойно и сдержанно разговаривает с этим нахальным юнцом, вызывало у него почти уважение. Жаль, что не всем из тех, кто теперь ворвался в этот дом, можно было отдать должное. Да, их палочки были быстры и метки — в этом сомнений не было. И у каждого было «что-то своё», иначе судьба не выбрала бы их в спутники Гермионы. Но от некоторых предрассудков избавиться было сложнее, чем от темных чар. А без Гермионы, которая напоминала бы ему, что голоса в голове — лишь иллюзии, Барти с трудом мог не слушать эти навязчивые мысли. Регулус. Благородный дом Блэков — в этом имени слышалась безумная музыка безудержной психической нестабильности, передающаяся по крови, а не рожденная случайной трагедией зельеварения, как в его случае. Седрик. Он был красив — в этом Барти признавал его силу притяжения — но именно эта красота делала его в глазах Барти ещё менее приемлемым. Ведьмы всегда тянуло к привлекательным волшебникам, и хотя Гермиона пыталась быть справедливой, Барти знал, что рано или поздно она устремит свой взор туда, где блестит самое яркое. Он хорошо помнил взгляды, которыми одаривали его в прошлой жизни — он не был среди тех, кого выбирали. Усмешка растянула его губы — и внутренний голос, отравленный ехидством, временно замолчал. Эта тишина продлится недолго, но именно в эти несколько блаженных секунд Барти смог думать ясно. «Гидеон», — сдержанно мысленно произнёс он. Гидеон был… ну, по сути, Прюэттом, что означало одну простую вещь — ужасный характер. А учитывая, что он работал с проклятиями, Барти предполагал, что умел направлять свой гнев так, чтобы добиваться кошмарных результатов. Ему этот человек не нравился, но он умел избегать ненужных конфликтов — особенно с теми, чья злость могла обернуться трагедией. Фред. Фред Уизли — новый источник бед в жизни Барти. Из всех мужчин, что свела с Гермионой судьба, он был единственным волшебником, на которого она действительно возлагала надежды. То, что Фред считался почти двумя мужьями из-за брата-близнеца, делало ситуацию ещё сложнее. Салазар. Барти нахмурился. Он питал к нему уважение — возможно, большее, чем к кому-либо, — но в глубине души понимал, что многое из этого уважения было лишь тенью поклонения прошлого. Они почти не говорили друг с другом, и большая часть их общения оставалась на поверхности. — Он в своём кабинете, — без особого энтузиазма сообщил Драко, выводя Барти из плена мыслей. Барти не слышал, чтобы кто-то спросил, где отец мальчика, но Драко, видимо, посчитал нужным уточнить эту информацию. — Со своими адвокатами, — поспешно добавил юноша, словно это могло помешать Абракасу совершить непоправимое. Барти задумался — возможно, знание о свидетелях удержит Абракаса от необдуманных поступков. Но в сложившихся обстоятельствах это вряд ли имело значение. — Хорошо, — коротко сказал Абраксас. — Думаю, мне тоже будет полезно поговорить с ними.

***

В её долгой жизни было немало вещей, способных потрясти и вывести из равновесия — но это письмо от Гермионы оказалось едва ли не на самом верху этого списка. Минерва чуть не потянулась к графину с самым крепким спиртным, хранившимся в её кабинете, в надежде, что жгучая жидкость обожжёт горло и усыпит тревогу, гнездившуюся глубоко внутри. Но в этот раз она удержалась — потому что, как показал день, никакое опьянение не могло заглушить острую необходимость оставаться собранной, ясной и непоколебимой. Семь мужей. Семь. Господи. Если бы кто-то другой получил это письмо, она бы, наверное, списала всё на чью-то шутку или издёвку. Но Гермиона Грейнджер — никогда не позволяла себе подобного рода выдумок. — В отличие от двух волшебников, которые, по её словам, теперь связаны с ней навеки, — с едва заметной усмешкой подумала Минерва, припоминая детали. Тяжёлый вздох вырвался из груди, когда она сняла очки и потёрла переносицу — глаза уставились в строки письма, а голова медленно качнулась из стороны в сторону, словно стараясь отползти от безумия происходящего. Семь мужей, — вновь прошептал её внутренний голос, — это безумие. Что могло толкнуть такую мудрую и рассудительную ведьму на подобную, казалось бы, глупость? Гермиона знала, насколько мощна она сама, и знала древние заклинания, на которых зиждется ритуал. Она должна была понимать, что судьба не пошлёт ей одного единственного супруга. Но, быть может, в глубине души она надеялась — на двоих, или максимум на троих. Такой, более «управляемый» список. Минерва видела, как Гермиона боролась с собственной неуверенностью, никогда не признавая до конца своей силы. Слишком легко представить, что именно эта робость заставила её закрыть глаза на здравый смысл, даже когда на кону стояло нечто судьбоносное. Если этот ритуал не станет для неё пробуждающим сигналом, неясно, что именно смогло бы. Семь мужей. Семь истинных, сильных и умных волшебников. Теперь никто — даже самые злобные фанатики, которые раньше пытались сломать Гермиону — не сможет сомневаться в её способностях. — Ты выглядишь расстроенной, Минерва. Плохие новости? — раздался голос портрета Альбуса Дамблдора. Его интонация была столь же лёгка и беззаботна, как всегда, — даже когда дело касалось чужих бед. Её взгляд устало перескользнул к портрету, и с раздражением она отметила, что в нём не было ни капли настоящей эмоции — только бездушное любопытство. В живом человеке она давно бы разозлилась на такую поверхностность. «Или на жизни пешек в его великой шахматной партии», — с горечью подумала Минерва. И даже тогда эмоции появлялись лишь тогда, когда его планы рушились. Однако слабая улыбка вырвалась у неё из глубины души — возможно, открытое признание своих тревог оживит Альбуса. — Совсем неплохо, — отозвалась она уклончиво. — Слово «интересное» будет точнее. — А? К её удивлению, другие портреты в комнате оживились, подслушивая разговор с растущим интересом. — Да. Гермиона Грейнджер написала мне. Она совершила ритуал под названием Tergum ut Vita Matrimonium. В комнате повисла тишина, нарушаемая только лёгким ахом нескольких присутствующих, в то время как Дамблдор лишь нахмурился и покашлял. — Хм... Я... Полагаю, что не знаком с таким. Минерва легко прочитала в его взгляде нежелание признать своё незнание — отчётливо заметное для человека, привыкшего казаться всеведущим. — Ну, неудивительно, учитывая, что ты мужчина, — резко вставила Дилис Дервент с хитрой улыбкой. На этот раз улыбка Минервы была искренней, и ей пришлось прикрыть лицо ладонью, чтобы Альбус не начал на неё коситься и дуться дня три. — Это старинный ритуал, доступный только ведьмам, — продолжила Дилис, переводя взгляд с Дамблдора на Минерву. — Связь, продолжение рода — вот что в основе всего этого... Но — она замялась, — если Гермиона действительно написала тебе, значит, ритуал прошёл успешно, вопреки всем старым страхам. — Безусловно, — ответила Минерва сухо. — Значит судьба подарила ей не одного, а сразу нескольких? — Семь, — спокойно произнесла Минерва, игнорируя замешательство Дамблдора и улыбку Дилис. — Семь! — воскликнули портреты хором. — Семь чего? — упорно спрашивал Дамблдор, раздражённый, что его не включили в беседу. Минерва знала, что стоит ответить — иначе он разозлится, как бы не изменился с тех пор. — Мужей, — с лёгкой долей иронии сказала Дилис, ясно показывая, что это слово она запомнит надолго. — Ритуал направлен на возвращение к жизни волшебника, чтобы обеспечить продолжение рода, — объясняла она, — но он требует огромного ума и силы, и всегда сопряжён с риском смерти. Вот почему многие ведьмы избегают его, особенно когда у них нет права голоса в выборе того, кто именно воскреснет. Только судьба решает, кто достоин. — Смерть? — с тревогой спросила Минерва. — Ты хочешь сказать, Гермиона могла... — Если бы она была простой ведьмой — да. Но семь! Это максимальное число. И я не думаю, что она стала бы рисковать бездумно, — улыбнулась Дилис и ерзнула в кресле. — Интересно, кого судьба выбрала для неё? Обычно это зависит от совместимости, но, насколько я знаю Гермиону, это не сильно сужает круг. Минерва лишь тихо кивнула — в письме явно проскальзывали неожиданные детали и сюрпризы. — Ну, не томи нас, — настаивали остальные. — Хорошо, — наконец сказала Минерва, обращаясь к портрету Финеаса Найджела Блэка. — Ты будешь рад услышать, что твоя линия возродилась. Финеас удивлённо отстранился. — Не Сириус, конечно? Они все время спорили. — Нет, не Сириус. Регулус. — Хмм... Да, он всегда был умён, хоть и уступал в популярности брату. — Разумеется, — чопорно согласилась Минерва. — А остальные — Абраксас Малфой. — Но... — Из письма я поняла, что возникли споры, но Гермиона наверняка всё объяснит, когда они приедут. — Они едут сюда? — наконец спросил Альбус, найдя голос. — Но почему? Минерва вздохнула и её лицо исказилось в тени раздражения. — Потому что самый заметный из новой семьи — Салазар Слизерин. Его репутация — неверно сложившийся миф, и он намерен её исправить.

***

Он не мог заставить себя выговориться, а два глубоких глотка самого крепкого огненного виски, спрятанного в поместье, никак не помогали развеять густую тьму в душе. Первым был коньяк — перед тем злополучным разговором с гоблинами. Теперь — этот огненный виски, который, казалось, должен был бы прожечь ему горло, но, вопреки ожиданиям, только остался горячим на языке, не давая облегчения. Люциус не позволял себе подобного с тех пор, как Темный Лорд превратил его родовой дом в свою базу — в символ поражения и предательства. Его адвокаты смотрели на него с тревогой — не просто так. Они вспоминали старые раны и читали в его взгляде предзнаменование беды. Молчаливое признание: грядет что-то ужасное, куда хуже всего, что они уже видели. Да, они были правы, мрачно подумал он, опускаясь в кресло и делая ещё один глоток, который больше должен был бы жечь, чем охлаждать. — Ну... — кашлянул Мартин Пауэлл, — возможно, стоит оспорить результаты. Ведь испытание проводили не волшебники, а гоблины. Несмотря на все усилия нынешних властей отсеять несогласных, в некоторых департаментах ещё остаётся поддержка. Апелляция — возможно, у неё есть шансы. «Возможно», — эхо этого слова звучало в голове, глухое и холодное. Люциус ненавидел обещания адвокатов — эти осторожные надежды, которые никак не гарантировали спасения, только подливали маслом в огонь разочарования. Он платил им горы галеонов — и ожидал большего, чем пустые слова. — Вы сообщили семье? — спросил Бернем, человек с холодным взглядом и прямотой, которая обычно казалась Люциусу почти спасительной. Но сегодня он хотел только четкий, беспощадный план действий, чтобы вернуть свое богатство, статус, власть. — Нет, — выдохнул Люциус, лицо его скривила горечь. Он понимал: следующий стакан виски ещё не снял с него все оковы — но несмотря на внутреннюю боль, каждый его слог был точен и твердый. Ему нельзя было казаться слабым. Люди, от которых зависело его будущее, должны были почувствовать всю тяжесть надвигающейся катастрофы. — Следовало бы, — спокойно, но непреклонно сказал Бернем. Люциус взглянул на адвоката с дикой яростью, но тот лишь уставился, не замечая угрозы в глазах клиента. — Гоблины взяли кровь, сделали самый тщательный анализ, — продолжил он. — Итог: вы не родились от Абраксаса Малфоя. Значит, никаких прав на семейные владения у вас нет. Даже если апелляция пройдет — пресса узнает, и жизнь вашей жены и сына перевернется. Им нужно быть готовыми. Иначе вы обречены на две новые вражды. Совет был здравым — но слушать его означало сдаться. А Люциус не был готов сдаваться. Он подавлял желание сорваться, не ущипнуть себя — проявлять слабость было последним, что он мог себе позволить. Но, глядя на этих юристов, он понимал — боги его просто бросили. Один сулил сомнительную надежду, другой — мрак без плана спасения, третий — тихое ликование, будто наслаждался падением. — За столько золота, что я вам плачу, — проговорил он с тихим, но неотвратимым гневом, — я бы думал, у вас есть личный интерес в исходе дела. Гринготтс провёл тест, потому что кто-то, называющий себя моим отцом, воскрешённый из мертвых, поставил под сомнение нашу линию. Если подаете апелляцию — делайте ставку на то, что Абраксас давно мёртв. — Есть заклинания... ритуалы, — сказал Бернем, задумчиво. — Старые и тёмные. Кто-то мог бы вернуть его... если бы обладал силой. Люциус и сам думал об этом — особенно после слов гоблина из отдела разрешения споров. Но кто и зачем воскрешал давно ушедшего волшебника? Его отец не был ни Гриндельвальдом, ни Темным Лордом — не имел армии верных. И почему молчали столько лет? — Зачем? — прорычал он, словно пытаясь вырвать ответ из самой тьмы. — Ритуалы требуют силы, жертв — почему сейчас? Почему спустя столько лет? — Месть, — прозвучал голос, ровный, как холодная сталь. Люциус напрягся, взгляд зацепился за стакан с огненным виски, губы шептали слова беззвучно. Он поднял глаза — и увидел то, чего боялся больше всего. Он медленно повернулся, сердце сжалось в ледяном комке, — и встретился лицом с подтверждением своих худших опасений. Черт возьми. Он выглядел молодо — слишком молодо, едва под тридцать — но не вызывало сомнений: Абраксас Гиперион Малфой воскрес.