дилемма

Осень рыжеет, плавится как сахар, что превращается в карамель на плите. Дорога от дома до школы теперь занимает в среднем на четыре с половиной секунды больше, потому что ноги вязнут в кучах опавших листьев там, где их никто не убирает с тротуаров. В учительской у Минхена есть ровно пятнадцать минут – чтобы причесать перед зеркалом волосы, взъерошенные ветром, поправить воротник рубашки, достать из портфеля все конспекты и, если успеется, сделать себе кофе в надоедливо шумящей кофемашине. – Вы хорошо выглядите, – обращается к нему Джухен, учительница математики. Минхен благодарно и самую малость смущенно кланяется ей. – Что вы так скукожились весь? Никогда не слышали комплиментов от женщин? Минхен опускает взгляд в пол и пожимает плечами. – Не доводилось, – никогда. – Вы, наверное, просто не помните, – Джухен отпивает немного своего кофе, оставляя бледно-розовый отпечаток помады на белой кружке, и продолжает сосредоточенно что-то печатать на рабочем компьютере. Наверное, мог бы ответить Минхен, но он молчит. Если бы ему сделали комплимент – он бы точно запомнил. Даже отметил бы красным в календаре столь знаменательное событие. И не потому, что он выглядит скверно, он, на самом деле, ухоженный и опрятный, с внешностью достаточно ординарной, ничем не примечательной, хоть и для мамы он «самый красивый мальчик на свете». Да, конечно, спасибо, мам. Кофе Минхен выпить так и не успевает, но думает, что это даже к лучшему, так хоть не перебьет привкус зубной пасты и несъеденного завтрака во рту. – Кто-нибудь посмотрел фильм, который я советовал? – и Йерим с первой парты бодро поднимает руку. – О, замечательно. Поделитесь впечатлениями с классом? Пока улыбчивая и старательная Йерим увлеченно пересказывает события фильма, то и дело поправляя волосы или очки, Минхен слушает ее вполуха, а сам без конца пялится на Донхека, который, к большому удивлению, сидит за своей партой и конспектирует что-то в тетрадь. Вряд ли рассказ Йерим – скорее всего, он просто доделывает домашнее задание по какому-нибудь другому предмету. Его ореховые волосы еще немного примятые ото сна, примятые, как и воротник школьной рубашки под пиджаком. Минхену отчего-то становится самую малость интересно, как Донхек одевается вне школы, какие у него вкусы в одежде, следит ли он за модными трендами, одевается ли в известных дорогих бутиках, или ему хватает простых городских барахолок, на которых сам Минхен зачастую покупает старые книги с потрепанными корешками. Ему интересно все это, потому что время, когда он сам был школьником, начисто стерлось из его памяти. Он не помнит, кем он был, чем жил, кроме уроков, уроков, уроков. Учебников, тетрадей, меловой пыли на ладонях, чернильных пятен на манжетах, синяков от ударов тяжелой деревянной линейкой. Когда Минхен не спал, он учился. Когда он засыпал, ему снился меч, приставленный к его глотке. Великие сражения в Коре, расписанные сливовой краской и маслом ханбоки, живьем зашитые раны и копоть на обуви. Великая депрессия начала тридцатых годов. Октябрьская революция. И никаких свиданий с девочками. – Благодарю вас, Йерим, можете присаживаться на свое место, – вздрогнув, Минхен приходит в себя, когда девушка заканчивает рассказ. Она благодарно улыбается, зная, что сегодня заработает очередную пятерку, и Минхен замечает, как хмуро на нее косится с последней парты Донхек, а потом только раздраженно закатывает глаза. – Вы не любите отличников? – чуть позже спрашивает Минхен, когда по окончании урока Донхек последним плетется прочь из класса. – Я бы сказал, что не люблю тех, кто много выпендривается. – Ну, вы на моих уроках не разговариваете вообще, – Минхен вздыхает, складывая ладони на учительском столе, поверх небрежно разбросанных в процессе чтения лекции конспектов. Это не должно было звучать как упрек, но, кажется, Донхек воспринял его слова именно так. Он хмурит брови, сжимает губы в линию, поправляет съехавшую с плеча шлейку рюкзака. Минхену кажется, что он заслоняет собой все солнце в помещении, но одновременно с тем – этим самым солнцем становится. И тенью поверх его меланжевых лучей. И пасмурной зимой. И всем, чего Минхен внезапно боится сильнее всего на свете, скукоживается больше, чем мог бы от комплимента самой красивой женщины мира, уходит в себя во всех смыслах – прежде всего, сутулясь и прячась в собственный необъятный октябрьский свитер. – Мне нечего вам сказать, – спокойно выдыхает Донхек, и это, все же, не так страшно, как казнь. – Меня не цепляет ваш преподавательский подход. Минхен даже забывает сделать вдох. Он смотрит Донхеку в глаза, молча и прямо, всего несколько секунд, но за это время воздух между ними накаляется до такой степени, что внезапно бросает в пот. – Мне скучно, – продолжает Донхек. – Вы умудряетесь сделать самую разнообразную науку настолько нудной, что к ней даже не хочется прикасаться. И фильм ваш тоже нудный, вы уж простите. – Вы посмотрели? – неуклюжим птенцом вырывается из Минхена вопрос. Донхек улыбается самым-самым уголком губ, и в этой полуулыбке Минхен читает свой приговор. Казнь, казнь, казнь. – Поставил на фон, пока рисовал. (Или помилование?) Птенец, еще не свыкшийся с собственными крыльями, не осознавший сполна то, что они у него есть, неуклюже падает на землю, неминуемо разбиваясь в пыль, перышки и будущее мясо для голодных воронов. – В таком случае, спасибо вам за честный отзыв, – вздыхает Минхен, разрывая зрительный контакт. – Можете в следующий раз посмотреть историческую дораму, чем, в конце концов, не образование? – Не люблю сюжеты о любви, – спокойно и безветренно отзывается Донхек. – Я могу идти? Не говоря ни слова в ответ, Минхен только безропотно кивает, и Донхек, по всем правилам низко поклонившись, пятится в коридор. ; «Что ты вообще несешь?» – крутится в голове у Донхека все то время, пока он отвечает на минхеновы вопросы. Проклятье, проклятье, проклятье. Ему теперь просто не жить. Чем он думал? Нагрубил сонсэниму, еще и так неприкрыто, без всякого повода (да даже имея повод этого делать нельзя), – теперь Минхен имеет полное право выдумать ему самое страшное и позорное наказание. Донхек отчего-то уверен, что он не сделает этого, но он может. Почти на бегу возвращаясь домой, Донхек клянется самому себе, что в ближайшую неделю больше ни разу не появится на уроках истории. Скорее всего, он сделает еще хуже, подольет масла в огонь, но лучше это будет потом, все потом, когда у Донхека за плечами будет надежный кто-нибудь, в чью жилетку или, сказать точнее, кожанку можно будет выплакаться и получить свое законное успокоительное в виде поцелуя в висок. Они с Юкхеем, вроде как, встречаются, или, по крайней мере, Донхеку хочется это так называть. Но все в их компании безошибочно понимают, что Юкхей – его, и настырные девушки разом отлипают от него, отпадают, будто листва с октябрьских деревьев, а на всех общих встречах Донхек просто сидит рядом, прижавшись к юкхееву плечу, и они срастаются друг с другом какой-то постоянной нерушимой константой. Юкхей высокий, плечистый и смешной, у него потрясающий вкус в одежде и музыке, и Донхеку кажется, что с каждым днем он влюбляется только сильнее, потому что наконец-то различает в ком-то ту личность, которую смог бы полноправно назвать своим идеальным типом. Независимый, властный, при этом остроумный, смешной, умело сочетающий в себе качества легкомысленного ребенка и серьезного взрослого, которому море по колено, и за которым ты как за каменной стеной. В Юкхее есть все это, а еще у Юкхея есть Донхек, и Донхек знает, что с ним нужно что-нибудь делать. У него нельзя просто быть – этого никогда не будет достаточно. За Донхеком надо ухаживать, опекать, проявлять внимание и заботу, показывать, что он важен, всяким, даже малейшим жестом. Тогда Донхек будет счастлив. Юкхей пахнет смесью сигаретного дыма и ментоловой жвачки. И Донхек счастлив – почти. Вечером в октябре становится холодно, и Юкхей накидывает ему на плечи свою куртку. Донхек прячется в нее, будто бабочка обратно в кокон, закрывает глаза, пока волосы, потревоженные ветром и пахнущие фруктовым шампунем, дотошно лезут в лицо. Донхек маленький, теплый, нежный, но силы и прыти в нем куда больше, чем может показаться на первый, и на второй, и на третий взгляд. Он не проявляет эту силу, пока кто-нибудь ее из него не вытащит и не заставит ее засиять. А с Юкхеем ее тревожить вообще не хочется. С Юкхеем хочется быть слабым. Они уезжают от всех и закрываются в донхековой спальне. Громко включают на ютубе плейлист из какой-то альтернативной музыки и несколько часов целуются на кровати, а когда Юкхей лезет ладонью в его джинсы, Донхек вздрагивает и отстраняется. – Что такое? Он понимает кое-что, уткнувшись взглядом в потолок. – Я не готов, – сглатывает шумно и, будто в подтверждение, крепче сжимает бедра. – Прости. Юкхей хмыкает и тоже ложится на спину, подложив ладони под голову. Он не говорит ничего, но Донхеку кажется, что он немного расстроен, просто не показывает это из вежливости и доброты. Еще он видит, что у Юкхея стоит, и у него самого стоит тоже, но это – не та проблема, которую нужно решать сейчас. Донхеку страшно. Он думал, что так не будет, что будет по-другому, но его тело подвело его в который раз, и он спрятался в свой панцирь, засел там прочно и не желая выходить обратно в ореол солнечного света. – У тебя что-то случилось? – хрипло спрашивает Юкхей. Добавляет: – В прошлом. Донхек сглатывает такой страшный комок в горле, страшный, потому что одновременно и сразу как будто – из ваты, и одуванчиков, и гвоздей. Он опускается в солнечное сплетение и желудок, оседает там, болит и изредка трепыхается, тем самым давая понять, что он – еще и – живой. – Нет, – иссохшими от волнения и трепета губами, и это почти правда. У Донхека ничего не случалось, или же он просто не помнит, как случилось то, чем он есть сейчас, и почему ему настолько тяжело впускать кого-то другого в свое пространство, свое тело, свой храм. В последний раз, когда у него была физическая близость, ему пришлось очень сильно напиться, даже несмотря на то, что происходило все с человеком, которого он, вроде как, любил. Донхеку понравилось, серьезно, было просто феерически круто, и оргазм стал для него чем-то абсолютно новым и по-своему интересным, ощущением неземным, чем-то, что выше всего человеческого и даже почти превышает отметку магического. Он, правда, чертовски сильно хочет испытать его снова от чьих-нибудь чужих рук. И юкхеевы большие, мягкие, горячие ладони – чем не. Чем не. Донхек закрывает глаза и облизывает губы. – Прости, – он поворачивается к Юкхею и прячет лицо в его футболке, закрывая глаза, жмурясь почти до боли. – Позже, ладно? Потому что я не знаю себя. Я не знаю, люблю ли я себя достаточно и достаточно ли доверяю тебе, чтобы раздеться перед тобой прямо здесь и сейчас, на трезвую голову, доверчиво, слепо. Я не знаю, красивый ли я настолько, чтобы со мной хотелось заниматься любовью и шептать на ухо признания, я не знаю, правда ли я такой, или тебя возбуждает лишь моя напускная уверенность, которая на самом деле не моя даже, а синтетическая, и взращивал я ее в себе так долго, что уже разучился жить без нее. Я не знаю, не знаю, не знаю, пускай и хочу тебя. Прости меня, хорошо? Юкхеево сердце под футболкой и теплой кожей бьется спокойно-спокойно, в отличие от донхекова, что, судя по ощущениям, устраивает ту самую октябрьскую революцию, которую они сейчас проходят на школьных уроках мировой истории. Донхек так и засыпает – одетый, зацелованный, возбужденный и с разрастающимся настоящим инквизиционным огнем конфликтом внутри. Когда он просыпается утром, Юкхея нигде нет, а он сам бережно укрыт большим и теплым одеялом. ; Минхен никогда не пытался быть чем-то отличным от того, что в самом себе чувствовал. Он просто был таким – непримечательным, скучным, мальчиком-заучкой в школе, мальчиком с прыщами и в больших очках, мальчиком, который начинал заикаться, когда слишком сильно волновался, мальчиком, который никогда не пропускал молитву перед ужином и воскресных богослужений. Иногда он смотрел на самого себя в зеркало и думал, что был настоящим образцом декаданса, но в декадансе он смыслил так же мало, как и в современной музыке, кино о супергероях, модных трендах и, пожалуй, сексе. Порой Минхен думает, что, возможно, с его одинокой постелью по утрам нужно что-нибудь делать, но бегать по свиданиям он не спешит. На них нет времени. Все, что Минхена интересует, все, к чему он испытывает подлинную страсть, – история, преподавание и то ощущение безграничной радости, когда ученики наконец понимают новую тему и хорошо пишут контрольный тест. К слову, о тестах. Следующую проверочную Минхен устраивает в конце октября, и Ли Донхек на нее, ожидаемо, не приходит. Йерим передает Донхеку, что ему нужно будет непременно написать пропущенную контрольную в свободное от других уроков время, и он заявляется в пустой класс именно тогда, когда Минхен спокойно проверяет работы параллели и совершенно его не ждет. – Можно? – короткий стук костяшек по стеклу и сдержанный поклон. Минхен вздрагивает, поднимает взгляд от исписанных листков и не сдерживает потрясенного выдоха. – Да… – быстро находится он, – конечно, проходите. Донхек садится за первую парту в среднем ряду, неуклюже бросив на соседний стул рюкзак, достает ручку и листок и, выпрямившись тонким деревцем, молча и смиренно ожидает задания. Взгляд у него – уставший-уставший, Минхен даже чувствует себя виноватым за то, что заставляет Донхека писать этот тест, но учебный план должен быть выполнен полностью, от этого никуда не деться, иначе, если попытаться, проблем не избежать. Нарочно выбрав вариант попроще, Минхен аккуратным касанием ладони кладет перечень вопросов на самый край парты и ненадолго останавливается, не спеша отходить. Мимолетно пробежавшись глазами по заданиям, Донхек поднимает на него спокойный взгляд. – Я могу сдать чистый лист? – уточняет он. Немного сбитый с толку таким вопросом, Минхен хмурится. – Тогда вы получите двойку. – Я получу двойку, что бы я ни написал, – немедля отзывается Донхек. – Я ничего не учил. Его честность сбивает Минхена с ног, заставляет затаить дыхание, и Минхен устало снимает очки, зажмуривается и потирает пальцами переносицу, одной ладонью упираясь в край парты. Донхек вдруг опускает глаза, как будто ему в один момент становится стыдно, и сверлит терпеливым взглядом минхенову руку. – Пишите что угодно, – в конце концов машет ладонью Минхен и отходит обратно к своему столу, – это нужно просто для отчетности. – Хорошо, – без всякой эмоциональной окраски голоса отвечает Донхек и склоняется над листком; через несколько минут тонкий стержень ручки принимается царапать клетчатую бумагу. Минхен иногда поглядывает на него поверх очередного листка в своих руках, – наблюдает за тем, как Донхек смешно надувает свои и без того пухлые губы, когда задумывается, как почесывает затылок и шумно вздыхает, застопорившийся на каком-то слове или дате. Строгий школьный пиджак делает его плечи куда шире, чем они есть на самом деле, – Минхен понимает это, когда Донхек снимает его и откладывает на парту за своей спиной, оставаясь в одной рубашке с подкатанными рукавами. Запах его цветочных духов затягивает петлю на минхеновой шее. Донхек справляется примерно за полчаса и гулким хлопком по столу отдает Минхену листок. Щелкает колпачком ручки. Откланивается и отходит обратно к парте, надевая пиджак и закидывая рюкзак за плечо. Ни секунды не глядя на работу, Минхен провожает его спокойным и внимательным взглядом. Только когда за Донхеком закрывается дверь, он наконец тянется обеими руками к лежащему на краю стола листку, будто к спасительному кругу в огромном-огромном океане. На двойном тетрадном листке в клетку со всех сторон выведено, повторяясь около сорока раз, одно и то же предложение: «Предстать перед дилеммой – это выбрать меньшее из двух зол». Рваные штрихи чужого почерка обжигают пальцы с каждым новым прикосновением. Минхен не прекращает водить ими по одинаковым строкам, снова и снова, хоть это и почти причиняет боль, но он впитывает в себя мысль о том, что таким образом словно касается самого Донхека – делает то, что ему ни в одной из существующих вселенных никогда не будет позволено, – и узнает, какое на ощупь солнце. «Сонсэним, а что такое дилемма?» Слегка шершавое, но очень приятное. Дилемма, безоговорочно, неоспоримо, навсегда – это ты.