дилемма

Донхек оставляет за собой солнечный след в аудитории, даже когда в середине октября начинаются сильные дожди, накрывающие город с привычной регулярностью, и очень резко холодает, температура воздуха падает до критической отметки, не позволяя даже как следует к этому подготовиться. Донхек начинает носить ветровку поверх пиджака позже всех остальных детей в классе. Минхен не знает, почему замечает это. Донхеку вроде бы восемнадцать, а в восемнадцать ты делишься на два: одна часть еще в отрочестве, бунтует против курток, шапок, перчаток, шарфов, а другая же – совсем уже взрослая, стремящаяся поскорее замотаться во всевозможные слои одежды, лишь бы только не простыть. Ли Донхек не боится ни простуды, ни ливней. На уроках Минхену приходится плотно закрывать все окна и форточки в классе, чтобы вовнутрь ни в коем случае не пробрался суровый пронзающий ветер. Это – тот самый период года, когда осень уже не ярко-золотая, а какая-то терракотовая, грязная, будто лес после долгих пожаров. Ливни ненадолго берут передышку в конце октября, и тогда многие ученики возвращаются в школьный двор – разбрасывать ногами кучи опавших листьев, мокрых и слипшихся от влаги. Донхек приподнимает несколько листьев носком ботинка и рассматривает их заинтересованно пару секунд, прежде чем небрежно стряхнуть. Как котенок, которому присела на нос бабочка или кузнечик. Минхен наблюдает за ним со школьного крыльца, против собственной воли притянутый. Вокруг кроткими порывами ветра, незначительными колебаниями воздуха снуют ученики, в подкорку сознания вползают настырно их разговоры, хоть Минхен и не вслушивается в смысл. Единственный звук, который застревает в его голове, делая мысли невесомыми, – тихий треск и влажный шорох осенних листьев под донхековыми ботинками. Будто почувствовав на себе его взгляд, Донхек вскидывает голову, – горделиво, бесстрастно, он держит высоко подбородок и смотрит прямо-прямо, даже не думая обернуться или спрятать глаза; наверное, слишком вульгарно для того, чтобы смотреть так на своего учителя, – оттого Минхен и смущается. Поправив шлейку рабочего портфеля, он спешит сойти по ступенькам с крыльца и направиться в сторону автобусной остановки, с которой обычно ездит домой. Учителя в Корее получают достаточно для того, чтобы позволить себе автомобиль, и даже очень дорогой, но Минхен к его покупке никогда не стремился, даже не потрудился получить права (а надо бы, хоть для общего развития). Он убежден, что деньги обязательно понадобятся ему в будущем для чего-нибудь другого. Если не для свадьбы и семейной жизни, так хотя бы для какой-то колоссальной инвестиции в сферу науки будущего. Стекла прозрачной остановки отбивают солнечный свет, ослепляют, не позволяя как следует вчитаться в текст рекламных плакатов, шумная дорога пахнет так, как обычно могла бы пахнуть в большом мегаполисе, – пылью, бензином, кожей автомобильных салонов. Минхен переминается с ноги на ногу, периодически поглядывая на часы на своем запястье, и терпеливо дожидается достаточно редкого автобуса (он ездит раз в полчаса или, быть может, сорок минут) в свой неприметный спальный район. Он выуживает из портфеля «Крестовый поход детей» Воннегута – достаточно ироничную и экстравагантную историческую книжонку, которую перечитывает с завидной периодичностью, – и листает потрепанные временем страницы, пытаясь вспомнить, на какой главе остановился в последний раз (дурная привычка не пользоваться закладками). Минхен находит, по его приблизительным подсчетам и обломкам воспоминаний, нужную страницу, успевает прочесть полтора абзаца, когда за его спиной раздается знакомый голос. – Я скорее поверю в то, что вы дожидаетесь личного водителя, который пригонит к остановке ваш новенький глянцевый Porsche, чем в то, что вы ездите на автобусе. От неожиданности захлопнув книжку и прижав ее к себе, будто он читал что-то неоправданно-постыдное, Минхен оборачивается и видит Донхека, который стоит в тени остановки и, сложив руки на груди, не смотрит на него в ответ, тем самым создавая контраст с тем Донхеком, который несколько минут назад озадаченно пинал ногами кучки листьев в школьном дворе. – Моя машина сейчас в ремонте, – не подумав выпаливает Минхен и мысленно сам себе дает пощечину за такую необоснованную ложь. – Приходится немного потерпеть ежедневные поездки на автобусе. Донхек фыркает так, будто Минхен выдал что-то персонально оскорбительное. – Была бы у меня машина, я бы в школе вообще не появлялся. – И что бы вы делали? – Гонял бы по городу и за его пределами на сумасшедшей скорости, по пустым автострадам, оставил бы дома мобильник, хоть и мне все равно никто никогда не звонит, включал бы самую крышесносную музыку на полную громкость и просто, не знаю… жил?.. На этом «жил» он наконец смотрит Минхену в глаза, спокойно, но с каким-то мнимым ожиданием. Реакции? Смущения? Насмешки? Удивления? Но Минхен может одарить его лишь своим бесстрастным взглядом в ответ. Потому что он вполне себе мог предположить, что однажды услышит от Донхека подобный монолог. Каким-то образом он всегда чувствовал в Донхеке эту жилку – несогласия? – которой никогда не было у него самого. Потому что Минхен всегда был покорным и всех во всем слушался. Потому что никогда не смел перечить. И потому что Донхек в этом (и во многом другом) – его полная противоположность. – Надеюсь, нам с вами не на один автобус, – нарушает Донхек затянувшееся молчание, разорвав зрительный контакт. – Иначе еще двадцати минут этого я не выдержу. – Этого – это чего? – спокойно уточняет Минхен. – Того, как вы пялитесь, – Донхек даже не смотрит на него, но у Минхена кровь стынет в жилах. Он крепче сжимает дрожащими пальцами мягкий глянец, будто книга, как волшебный телепорт, способна тотчас переместить его куда-нибудь подальше отсюда. Он? Пялится? Наверное, Донхек прав, только Минхен прежде и на секунду не задумался о том, что все его взгляды могут быть ошибочно восприняты как нечто отличное от того, чем они есть на самом деле. – Что? Вновь установив зрительный контакт, Донхек смотрит без осуждения, но как-то пугающе бесстрастно, будто ветер притаился в древесных кронах в преддверии страшной-страшной грозы. – Ничего, я просто… – и Минхен сразу ошибается, спотыкаясь об это просто, ведь ничего простого, на самом деле, нет. Между ними в принципе ничего нет и не может быть. Никакой недосказанности, никакой неловкости, максимум – уточнения по домашнему заданию и помощь с итоговым проектом по теме. Порой Минхену хочется, чтобы Донхек обратился к нему за этой самой помощью, да вот только он знает, что Донхек на это никогда не решится. Слишком гордый. Слишком самостоятельный. Донхек – одно сплошное слишком. Минхена спасает так удачно подъехавший автобус, и они с Донхеком практически в унисон бросаются к двери, будто ища спасения, – и неловко сталкиваются плечами в итоге. Донхек закатывает глаза, думая, что Минхен этого не замечает, а Минхен просто покорно отходит, пропуская его вперед. Они садятся рядом на свободных местах в самом конце салона. – Не могу поверить, – бормочет себе под нос Донхек и демонстративно отворачивается к окну, рваными движениями пытаясь распутать наушники. Обеими руками обнимая свой портфель, Минхен украдкой поглядывает на него, покусывая губу. Здесь, в этой обстановке, он вдруг чувствует себя маленьким и уязвимым, слабым-слабым, никоим образом не способным защититься. А Донхек выглядит так, будто готов развязать войну от единственного его слова, и потому остаток дороги Минхен молчит, дочитывая главу книги и параллельно вслушиваясь в то, как шумит какая-то тяжелая инструментальная музыка в чужих наушниках. Когда Донхеку нужно выходить, он эти самые наушники вынимает и спокойным, безмолвным взглядом просит его пропустить. Минхен стопорится на его плотно сомкнутых губах, темных глазах, в которых невозможно прочитать ни единого слова, и поддается, несуразно двигаясь в сторону и плотнее сжимая костлявые ноги, чтобы освободить дорогу. – Скажете, когда вашу машину починят, – напоследок говорит Донхек, глядя через плечо, – а то мне с трудом представляется, как она выглядит. Минхен кусает щеку и только молча кивает в ответ. Донхек невесомо слетает с металлических ступенек автобуса на своей остановке и бодрым шагом, не оборачиваясь, уходит прочь, почти сразу теряясь в перипетиях оживленной торговой улочки, ведущей к высоткам спального района. ; Закрываясь в комнате, Донхек танцует под Killer Queen на полную громкость из колонок и попутно раздевается, швыряя одежду в разные стороны – школьный пиджак, галстук, рубашка, – представляя себя героиней красивого нуарного кино про любовь. Только он – не красотка вроде Одри Хепберн или даже Хлои из «Пены дней». Проводить время наедине с собой ему нравится не меньше, чем в оживленных компаниях громко спорящих о чем-то друзей, – дома он прячется от зеркал, взъерошивает рукой волосы, забирается с ногами на компьютерное кресло, собираясь до последнего игнорировать домашнее задание и вместо него поиграть в какую-нибудь мейнстримную игру. Иногда Донхек прячется в картонную коробку, в упаковку, словно подарок без адресата, и его это более чем устраивает. Он открывает энергетик, доедает позавчерашнюю холодную пиццу, не обращает внимания на крошки, падающие на клавиатуру (прямиком в промежутки между светящимися клавишами), и на звонки от Юкхея, который наверняка хочет увидеть его и поговорить, а Донхек этого разговора попросту боится. Игнорировать его слишком долго не получается, потому что Юкхей ближе к вечеру приезжает сам, звонит в домофон, и Донхек, попутно дожевывая пиццу и разглаживая руками пижамную футболку, открывает, чтобы через несколько секунд встретить его на пороге. Стемнело давно, и Юкхей пахнет сумрачной улицей (едва ли можно объяснить, но такой запах у глубокого темно-синего цвета), своим бессменным парфюмом, кожаной курткой. – Мама дома? – Еще не вернулась, – отвечает Донхек, опираясь на косяк, и в следующее мгновение Юкхей целует его – быстро, но пылко. – У меня кетчуп на губах, – Донхек подносит к ним ладонь, пряча. – А я как раз не ужинал, – отшучивается Юкхей и улыбается своей широкой-широкой улыбкой. – Можно войти? Донхек уменьшает громкость музыки и сворачивает окно с игрой, когда Юкхей, предварительно разувшись и вымыв руки, ныряет в его комнату, слишком рослый и несуразный для этой тесной коробки, но выглядящий до парадоксального гармонично. – Я с предками поругался, – он чешет затылок, неловко пряча взгляд, – и мне больше некуда пойти. Можно я… «В твоем возрасте еще ругаются с родителями?», хочет спросить Донхек, но знает, что Юкхей наверняка воспримет это слишком близко к сердцу, а потому молчит и не перебивает, ожидая, когда он закончит мысль. – … ну… можно переночевать у тебя? Вот оно что. – Не вопрос, – легко сдается Донхек. Ему терять нечего (наверное?). – Только если не будешь матери на глаза показываться. Но это не проблема, она вернется уставшая и сразу ляжет спать. – Как скажешь, – Юкхей тут же с разбегу запрыгивает на его кровать и двигается к стене, подкладывая ладони под затылок. Донхек замирает посреди комнаты, уставший, грустный, помятый, одинокий Донхек с кетчупом в уголке губ и тонной несделанной домашки, и просто долго смотрит на него. – Что? – Юкхей пахнет свежим яблоком и предвкушением. «Я не люблю тебя». Донхек пробует вытереть губы тыльной стороной ладони, но только размазывает кетчуп сильнее, становясь похожим на неумелого молодого вампира из кино с дешевыми спецэффектами и такой же дешевой и ненатуральной искусственной кровью. – Донхек? Ты чего завис? «Должен ли я любить тебя?» – Ничего, – бормочет Донхек и, предварительно закрыв ноутбук, тоже подходит к кровати, укладываясь рядом с Юкхеем и нарочно отворачиваясь от него, позволяя обнять себя за талию. – Ты знаешь, что такое дилемма? Немного помолчав, Юкхей лишь неопределенно вздыхает. – Первый раз слышу. А что? Прикусив губу, Донхек закрывает глаза, целиком концентрируясь на ощущении лопатками чужого спокойного дыхания за своей спиной. – Давай я тебе расскажу. ; – Я поставил вам пять, – эта фраза, резкая и звонкая, врезается Донхеку в лопатки, точно то самое юкхеево дыхание их последней совместной ночью, после урока истории в четверг. Донхек оборачивается и не делает ни шагу вперед, мысленно оценивая взгляд напротив, – Минхен смотрит нечитаемо, спокойно, без всякой угрозы. Донхеку не хочется доставать из ножен свои кинжалы перед ним. Не хочется воевать. Не сейчас. Он слишком устал от самого себя. – Я ведь совсем ничего не написал, – его хватает лишь на слабое возражение. – Вы исписали целый листок со всех сторон, – будто бы в подтверждение своих слов, Минхен похлопывает ладонью по небольшой стопке бумаги на учительском столе. – Я не мог поставить двойку за такую работу. – Вы могли бы поставить тройку. – Почему вы так недооцениваете себя? Вздохнув, Донхек подходит ближе и присаживается на краешек парты в среднем ряду, пряча испачканные чернилами ладони меж бедер. Их с Минхеном взгляды оказываются почти на одном уровне, но Донхек свой мимолетно опускает ниже, оценивая чужую одежду – большой мешковатый свитер со старомодным узором, вязаный и жутко колючий даже на вид, бесформенные строгие брюки и начищенные черные туфли, которые Минхен прячет под столом, как будто стесняется их. И нет ничего сверхъестественного – он одевается точно так, как и должен одеваться учитель. Чтобы никто из учеников не посмел увидеть в нем личность. По этой же причине Донхек ежедневно носит ненавистную школьную форму. – Какой вы? – озадаченно поджав губы, Донхек решается на вопрос. Минхен непонимающе вскидывает брови. – Вне школы. Когда не читаете лекции. Когда не засиживаетесь здесь допоздна, проверяя наши работы. Когда у вас выходные, и вам никуда не нужно. Какой вы? – Почему мы говорим об этом… – Минхен тушуется, поправляя пальцами очки и опуская лицо. – Нет уж, скажите мне, – Донхек нарочно повышает голос, и ему плевать, слышно ли его в коридоре, собираются ли уже за дверью класса заинтересованные кучки школьников, которые толкаются и спорят в попытках подслушать, что же за перепалка здесь происходит. – Какой вы, когда вы не мой учитель, не учитель еще сотни детей в этой школе. Какой вы и почему вы смотрите на меня так, будто… – Будто что? – Минхен резко вскидывает взгляд, и в его глазах читается такое отчаяние, что оно наверняка искромсало бы в клочья донхеково сострадание, если бы такового в нем остались хоть последние крупицы. Минхен почти до горечи грустный, и это видно, это ощущается безошибочно, даже когда он ничего не говорит, его тоска просто льется из него, словно божественный свет, и ее так много, что она затапливает целое помещение, мочит Донхеку кеды и края брюк, словно дождевая вода, заставляя забраться повыше – на школьную парту. – Будто знаете меня откуда-то, забудьте, – Донхек машет рукой и отворачивается, ему становится стыдно, что он сковырнул эту корочку с чужой раны. Не глядя, он слышит, как Минхен сглатывает, как тяжело начинает дышать, знает, что взглядом он мечется по полу и мнет дрожащими пальцами края своего безразмерного свитера. Какой он под ним? Сколько он весит? Выпирают ли его ключицы? Его кожа везде настолько бледная? Донхек не знает, почему ему интересно это все, и уж тем более не знает, куда и как от этого сбежать. – Простите, – он спрыгивает с парты и собирается позорно умчаться прочь, но у самой двери Минхен останавливает его слабым голосом: – Я вас не знаю, – на этот раз Донхек не оборачивается, но точно определяет, как Минхен на него смотрит. Этот взгляд невозможно спутать ни с чем другим. – Я вас не знаю, и точно так же я не знаю, что мне делать с мыслью о том, что я хотел бы вас узнать, – Донхек ничего не чувствует. Донхек почти ничего не чувствует, но понимает, что если бы чувствовал – болью сейчас бы кромсало на части. – Если бы только… – Если бы только – что? – он все так же не оборачивается, но опускает взгляд себе под ноги, терпеливо ожидая, когда Минхен закончит. – Забудьте. Ступайте, – и Донхек только и ждет этого приказа, чтобы толкнуть ногой стеклянную дверь и выпорхнуть в коридор бабочкой, которую наконец выпустили из ладоней, умчаться прочь, не замечая ничего и никого вокруг, не выстраивая маршрутов и не оглядываясь. Потому что он знает, что Минхен хотел сказать. «Если бы мы только были друг другу кем-то другим».