дилемма

мне всё равно, кем ты родился, и что ты любишь рисовать может, ты сидишь на краю вселенной, не боясь никаких падений вдруг ты любишь то, что люблю я а я люблю то, что любишь ты, и тоже – вдруг и мы просто еще не научились говорить вслух шепчемся в потёмках, удивляясь совпадениям а киты дарят нам свои улыбки и даже плачут, если мы расстаёмся с тобой хоть на одну жизнь — Андрей Ядвинский

Донхек прячется от урока физкультуры в раздевалке, сидит на низкой скамейке для обуви, вжавшись в самый угол помещения, обнимает обеими руками рюкзак и бездумно пялится в одну точку. Голова тяжелая, а в висках гудит. Он с радостью сбежал бы в кабинет медсестры и пролежал бы там на кушетке до конца учебного дня, притворившись спящим. Жаль, что так нельзя провести всю жизнь. Звонит Юкхей – наверное, хочет встретиться после школы, – Донхек сбрасывает и ставит мобильник на беззвучный. Не сейчас. – Ты чего не переодеваешься? Приболел? – рядом на скамейку присаживается Джемин, начиная шнуровать кеды. – Что-то вроде того, – безжизненно отзывается Донхек. – А, ну поправляйся тогда. Слушай… И он принимается воодушевленно рассказывать что-то о том, как проходит подготовка к рождественскому спектаклю их драмкружка, как они ежедневно остаются в актовом зале после уроков и репетируют, примеряют костюмы, оттачивают сценарий. Донхек слушает, и слушает, и слушает – как Джемин его и просил – и в какой-то момент смотрит на него с надеждой: – У вас случайно не осталось какой-то свободной роли? – «Если я не отвлекусь на что-нибудь, я просто сойду с ума». – Эм… – Джемин хмурится, пытаясь вспомнить, озадаченно чешет затылок, но в конце концов качает отрицательно головой: – Не-а. Нет. Ты опоздал, приятель, извини, – поднимаясь с места и одергивая спортивную футболку, он легонько похлопывает Донхека по плечу; его ладонь теплая, мягкая и пахнет душистым мылом. – Без обид, но сомневаюсь, что ты прошел бы прослушивание. Слишком часто выпадаешь из реальности, и совсем не в хорошем для актера смысле. Вместе со звонком на урок он уходит прочь, оставляя Донхека наедине с прозвучавшими словами, будто с укором. Поджав губы, Донхек вновь опускает взгляд и крепче прижимает к себе рюкзак, укладывая на него подбородок. Прикосновение джеминовой ладони к плечу все еще ощущается теплым и мягким отпечатком. И, наверное, Донхек чувствует и запоминает его так хорошо именно потому, что неопровержимо сильно скучает по человеческому теплу. ; Минхен скучает по человеческому теплу, только его собственное тепло ни одному человеку в мире не предназначается. Он никогда не встречал такого человека, с которым захотел бы разделить его. Не греет оно и его самого, – вечера Минхен обычно проводит холодные и одинокие, особенно с приходом ноября, когда темнеет рано-рано, в квартире становится тускло и холодно, приходится включать рыжий торшер у кровати и лампу на письменном столе. Меняя рабочий свитер на домашний свитер, рабочие брюки на домашние брюки, рабочие туфли на домашние тапочки, Минхен читает, сидя за этим самым столом, а в кружке на прямоугольной подставке остывает вечерний крепкий кофе с корицей. Деревья за окном бьют кронами по стеклу, когда к вечеру срывается ветер, а за ним – дождь, размывая собой далекие городские огни. Минхен живет на периферии и, чтобы не было так одиноко, включает фоном выпуск новостей, пока решает сделать уборку в комнате и сварить себе пресный (но вполне съедобный) суп на ближайшие несколько дней. Телевизор шумит из спальни, пока Минхен возится на кухне, очищая и нарезая все ингредиенты, пока ставит кипятиться воду и ненадолго присаживается за кухонный стол, вслушиваясь в смесь шумов в собственной квартире и пытаясь мысленно приплюсовать к ней еще и звук чужих шагов. Получается из рук вон плохо, – Минхен оказывается и близко не способным представить, чтобы кто-то еще шаркал тапочками по его начищенному до блеска полу, разговаривал по телефону, делал звук телевизора то тише, то громче, включал и выключал воду в ванной, звал Минхена по имени. Порой кажется, что в таком одиночестве можно сойти с ума, но Минхен находит в нем свое умиротворение. На улице стремительно вечереет, вечер этот затапливает кухню монохромным серым, и Минхен включает лампу – легкую дрожь электрического света, – одиночество, которое спугнули, одним мигом забивается в угол комнаты, сворачиваясь комком и прячась. Перед сном Минхен в который раз перечитывает проверенные еще на прошлой неделе тесты, – он делает это нарочно, растягивая время, вчитываясь в чужие строчки, только чтобы добраться до самого последнего листка, целиком исписанного одной и той же бесконечно повторяющейся фразой. Чужой размашистый почерк плывет перед глазами, строки въедаются в мысли, а подушка под затылком, внезапно, – просто мягкое-мягкое облако, и Минхен соскальзывает в эту невесомость, целиком укладываясь на кровать, и просто долго-долго держит листок перед глазами, уже даже не вчитываясь в отдельные слова, а просто изучая кривоватые линии чернил на клетчатой бумаге. Глядя со стороны, можно было бы подумать, что Минхен сходит с ума, и, наверное, так и есть. Он никак не хочет себя оправдывать. Он не видит в этом смысла. Он не может видеть смысл ни в чем вокруг, когда одно лишь ощущение этого множество раз измятого листка в руке внезапно призывает к себе минхеново одиночество, приручает его, заставляя размякнуть как хлеб в молоке, и начать ластиться, но в то же время – внезапно выпустить когти и изранить в кровь пальцы. Минхен откладывает листок на соседнюю пустующую подушку и так и засыпает рядом с ним, обессиленный и затылком чувствующий пристальный взгляд дрожащего в страхе одиночества из темного угла своей спальни. ; – Ты чем ему опять не угодил? – вкрадчивый голос Ренджуна врезается Донхеку в мысли за ланчем. – Кому? – он мимолетно поднимает взгляд и почти сразу же возвращает его к своему подносу. – Историку нашему, – на этих словах Донхек едва ли не подпрыгивает на месте, и было бы слишком наивно предположить, что этого никто не заметил. Ренджун с Джемином безмолвно переглядываются и оба смотрят на Донхека – выжидающе, требовательно, будто бы притаившись, прежде чем напасть. – Слушай, приятель, – на этот раз обращается к нему Джемин, – ты лучше бы как-то отработал его уроки и двойки все закрыл. Не хватало еще, чтобы тебя из-за истории из школы выперли. Донхеково сердце, до этого пропустившее несколько ударов подряд, почти сразу успокаивается и продолжает биться мерно и спокойно, как до этого (билось ли оно так до этого?). Друзья беспокоятся о его школьной успеваемости – только и всего. Сам Донхек о ней не беспокоится отнюдь. Ему есть о чем переживать. О собственных чувствах, например. О собственном будущем, которого он не видит. Которого он не ждет. И не хочет себе, по крайней мере, если будет вынужден встретить его в одиночестве. – Забейте, разберусь как-то, – и Донхек находит гениальный и очень простой способ в один момент перевести разговор в другое русло: – Джемин, как ваш спектакль? Под джеминову полную энтузиазма речь незатейливой мелодией на фоне Донхек позволяет себе вольность – чуть поворачивает голову и украдкой смотрит за спины своим друзьям, в тот угол столовой, где обычно обедают небольшими компаниями учителя. Минхена он там не находит, и урока с ним у Донхека сегодня нет, и это все, наверное, к лучшему, потому что последний (и крайне неловкий) их разговор ясно дал понять, что какое-то время им лучше держаться друг от друга на расстоянии. Чуть позже к ним подсаживаются Джено, Ченлэ и Джисон, все запыхавшиеся по разным причинам: Джено, потому что задержался, дописывая контрольную, и боялся не успеть на ланч, Ченлэ, потому что только-только с урока физкультуры и из душевой, а Джисон – потому что расклеивал по всей школе афиши их с Джемином предстоящего спектакля, хотя до него еще почти два месяца. – Еще даже первый снег не выпал, а у вас уже Рождество, – смеется Ренджун и оттого шутливо получает локтем под ребра. Первый снег выпадает ровно через неделю, – Донхек наблюдает за ним из окна математического класса, наплевав (как и обычно) на все старательно выведенные учительницей формулы на широкой черной доске. Донхек первым замечает крупные белые хлопья в застывшем монохромно ноябрьском воздухе, а за ним подтягиваются и одноклассники: все как один прилипают к окнам, потрясенно раскрыв рты, и всякий раз они ведут себя так, будто видят снегопад впервые. Всем становится вмиг плевать на математику, и даже их очаровательная учительница Джухен сдается, поудобнее устраиваясь в своем кресле, набрасывая на плечи шарф и завороженно наблюдая за первым снегопадом. В аудитории слышатся негромкие перешептывания, плавный текучий смех, уже пахнет Рождеством – мандаринами, корицей, хвоей, – и Донхеку сильнее всего на свете хочется куда-нибудь подальше отсюда; да хотя бы домой, на каникулы, под свой большой теплый плед, и вылезать оттуда разве что за кружками горячего какао ближайшие несколько месяцев. Донхек не замечает, как за таким изолированным от всего мира наблюдением проходят все остальные уроки вплоть до последнего, и он вновь оказывается на истории, в постепенно заполняющемся классе, градациях шума и голосов, и не отводит взгляда от окна, даже когда класс резко погружается в тишину, которую прерывает спокойный и размеренный голос: – Сказочная погода сегодня, правда? – Минхен своим привычным неторопливым шагом подходит к столу, выкладывая на него небольшой стопкой бумаги и книги, и Донхек безошибочно чувствует на себе его взгляд, только ответить не смеет – слишком большая честь. – Кто-нибудь может напомнить мне, на чем мы остановились в прошлый раз? Йерим, быть может, вы? Йерим принимается с энтузиазмом отвечать, но Донхек не слушает ее, укладывая голову на ладони и мысленно считая снежинки, плавно парящие и опускающиеся вниз в обездвиженном воздухе за ровным прямоугольником окна. В этом мнимом умиротворении он почти засыпает, когда вдруг различает собственное имя в общем потоке практически беспрерывной минхеновой речи. – Кто-нибудь хочет ответить на мой вопрос? Донхек? Донхек резко поднимает голову и трет глаза, пытаясь сфокусировать сонный взгляд на доске, которая вдоль и поперек исписана незнакомыми ему датами, именами и определениями. – Простите, – он хмурится, глядя чуть левее Минхена, лишь бы только не устанавливать с ним зрительный контакт, – я, честно сказать, не слушал вас. После этих слов по классу прокатывается волна перешептываний, некоторые из донхековых одноклассников оборачиваются и смотрят на него удивленно, некоторые – неодобрительно. Но ему плевать на всех, потому что он наконец находит в себе смелость взглянуть на Минхена в ответ, и они просто безмолвно меняются этими взглядами, пристально, пылко, жадно, будто им даны только несколько секунд из всего времени мира, чтобы как следует рассмотреть лица друг друга, прежде чем Донхек первым – не скрыть, немного виновато, – опускает глаза. – Вам стоит быть активнее, – говорит Минхен по окончании урока, когда они вновь остаются в классе только вдвоем, и эта фраза слишком уж сильно похожа на все, что Донхек слышал от него прежде. – Я задал вопрос именно вам, чтобы ваши одноклассники не подумали, что я делаю какие-то поблажки. «Но вы делаете их», хочет сказать Донхек, но не говорит, и только поджимает губы, покорно кивая. – Снег сегодня волшебный, – Минхен не замолкает, даже когда не получает ответа, на который имеет полное право, – не хотите пройтись… со мной… до автобусной остановки, пока он еще не превратился в слякоть? Он произносит это заглушенное вздохом «со мной» так робко, словно оно застревает в горле, мелкими шипами царапая его изнутри. Донхек не сдерживает бесшумного смешка. – С вами? – уточняет он. – Не со мной, – спешит поправить себя Минхен, хоть и сам наверняка понимает, что голос его уже дрожит, и все попытки сохранять беспристрастность с треском провалены, – а просто. Рядом. Плечом к плечу, – он поправляет бледными пальцами очки. – Нам ведь в одну сторону. – Просто-рядом-плечом-к-плечу? – переспрашивает Донхек, отнюдь не скрывая того факта, что ему нравится играть в эту безымянную игру. Она хотя бы отвлекает его. А Минхена – отпугивает. – Простите меня, – он закусывает губу и отворачивается, передергивает плечами, будто от резкого пронзающего холода. – Забудьте об этом разговоре, будьте добры. Донхек несколько секунд сверлит молчаливым взглядом его нервный профиль, трясущиеся руки, которые мечутся по столу и то и дело бессмысленно перекладывают с места на место бумажки, и в конце концов выдыхает тихо-тихо: – Я буду ждать у крыльца, – хватаясь ладонью за еще не успевшую остыть от чужих прикосновений дверную ручку, он добавляет, подражая чужим словам: – Будьте добры, ведите себя так, будто мы и правда просто-рядом-плечом-к-плечу. ; Минхен наспех собирает вещи в портфель в учительской, кое-как обматывает вокруг шеи шарф, накидывает пальто на спину, не удосужившись даже нырнуть в рукава, – будто готовится к свиданию, которого у него никогда не было и не будет. Он слетает вниз по ступенькам, в вестибюль, оттуда – к выходу, до этого бегло поправив волосы перед зеркалом, и наконец выходит на крыльцо. Донхек ждет его, как и обещал, у ступенек, копается в телефоне, а на голову ему приземляются редкие снежинки, застревая в прядях каштановых волос. Школьный двор на редкость оживленный и радостный, дети помладше играют в снежки, изредка случайно попадая в старших и получая за это подзатыльники. А Минхен неторопливо сходит вниз по ступенькам, старательно делая вид, что его сердце не норовит вырваться из груди, и останавливается рядом с Донхеком, глядя прямо перед собой. – Вам не холодно без шапки? – спрашивает он, просто чтобы как-нибудь начать разговор, и почти сразу понимает, что это – самое глупое, о чем можно было спросить старшеклассника. Донхек усмехается, прослеживая за его взглядом – чтобы они ни в коем случае не смотрели друг другу в глаза. – Тепло ведь, – коротко отвечает он и, чуть помедлив, добавляет: – Вам сколько? Лет тридцать? Я так понимаю, в тридцать взрослые мерзнуть перестают. Ни одного взрослого в шапке не видел. – Мне двадцать девять, – зачем-то поправляет Минхен, хоть и знает, что к смыслу разговора это уточнение никак не относится. Донхек только усмехается снова и, спрятав руки в карманы, направляется прочь. Кое-как поспевая за ним и шагая чуть позади, Минхен теперь довольствуется тем, что может рассматривать хлопья снега в чужих волосах, – почти сразу он жалеет об этом, потому что неуклюже поскальзывается на слякоти, которая тонкой корочкой покрыла асфальт, и удержать равновесие ему помогает лишь то, что Донхек, молниеносно среагировав, оборачивается и хватает его за рукав пальто – одними кончиками пальцев, никак не касаясь кожи. От неожиданности затаив дыхание, Минхен постепенно выпрямляется и, бездумно глядя Донхеку в глаза, может произнести только: – Вы очень проницательны, – Донхек непонимающе хмурится, – вы вслушивались в мои шаги. – Снег хрустел, – небрежно отвечает Донхек и демонстративно отпускает его рукав, будто тем самым говоря: «Можешь падать, мне плевать. Сломай себе руку и разбей нос. Давай». Молча они доходят до остановки, молча стоят в ожидании автобуса, просто, рядом, плечом к плечу – но не вместе. Минхен обеими руками обнимает портфель и кусает замерзшие губы (он с раннего детства очень тонко чувствует холод и легко замерзает, оттого и таскает всегда эти мешковатые свитера), а Донхек ничего не выражающим взглядом впивается в проезжую часть, следя за тем, как колеса машин разбрызгивают в стороны лужи грязи и подтаявшего снега. – Мерзкая погода, – в какой-то момент бормочет он, – а никакая не сказочная. – Во время нашего урока была сказочная, – спокойно произносит в ответ Минхен. – Иначе почему вы так сосредоточенно пялились в окно, вместо того чтобы внимательно воспринимать новый материал? – Слушайте, – Донхек резко вскидывает голову, глядя ему прямо в глаза, и Минхен против собственной воли вздрагивает от неожиданности, – я согласился пройтись с вами до остановки не для того, чтобы разговаривать, хорошо? Стараясь собраться с мыслями, Минхен выдыхает слабо в ответ: – Хорошо, – и отворачивается первым, глядя на дорогу, – тогда давайте молчать. Он боится, боится невыносимо, у него под плотными слоями (уже зимней) одежды безудержной птицей трепещет крыльями сердце, и он никогда в жизни не ощущал ничего подобного, даже в отрочестве, это чувство новое, непонятное, и Минхен никак не может отыскать ему правдоподобного (да хоть какого-нибудь) названия. А Донхек только тихо прокашливается и опускает себе под ноги хмурый взгляд. Минхен не сдерживается и вновь украдкой смотрит на него – снежинки в чужих ореховых волосах подтаяли, не оставив следа. Они просто, хоть и друг с другом им – невероятно сложно. Они рядом, потому что по отдельности – хоть и правильнее – не хочется. Они плечом к плечу, пускай и плечо Донхека на несколько сантиметров ниже минхенова. И они абсолютно точно не вместе, и никогда не будут, ведь для этого им нужно, как минимум, родиться в иное время и в какой-нибудь другой вселенной. Но Минхена вполне устраивает вселенная эта. В автобусе Донхек обнимает себя руками, упирается лбом в окно, сверлит взглядом проносящиеся мимо улицы сквозь запотевшее изнутри стекло. И не слушает музыку. Как будто ждет, что Минхен с ним заговорит. Но Минхен не умеет начинать разговоры. И заканчивать их – тоже. У Минхена вообще все из рук вон плохо с началами и концами. Наверное, именно поэтому он так мало интересного может о себе рассказать. Он привычно пропускает Донхека к выходу на его остановке – уже без предварительной просьбы. Донхек привычно не оборачивается в дверях. Минхен неотрывно смотрит ему в спину, пока внезапно ставший самым пустым на планете автобус медленно уплывает прочь по оживленной дороге, оставляя где-то позади главную минхенову дилемму, воплощенную в одном человеке. «Предстать перед дилеммой – это выбрать меньшее из двух зол». А какое из этих зол – Донхек?