дилемма

Донхек лежит на парте, которую Джено на пару с Ченлэ притащили в качестве реквизита, и, сложив руки на груди, смотрит в высокий потолок актового зала. Он, неровный и темный, недосягаемый, темно-серый, рябит перед глазами и берется мелким шумом. Вокруг возятся, переговариваются, раздают приказы, ссорятся, но Донхек не обращает ни на кого внимания до тех самых пор, пока Джемин не нависает над ним, легонько касаясь плеча (уже как привычка). – Эй, ты чего тут разлегся? – он спрашивает беззлобно, но с очевидным ожиданием того, что Донхек куда-нибудь исчезнет. – Нам это, – он кивает на парту под донхековой спиной, – как бы нужно. Помолчав несколько секунд, Донхек шумно вздыхает и приподнимается, прыжком вставая на ноги. – Как бы забирайте, – не язвит, но бормочет устало, забирая с пола рюкзак и собираясь раствориться за кулисами. Не тут-то было. – Не останешься посмотреть? – его окликает Ренджун. Донхек замирает на месте, зажмуривается, закусывает губу, прежде чем обернуться и посмотреть самым спокойным взглядом, на который он только способен. – Хочу сделать себе сюрприз, – выворачивается он, хотя на искусство – любое из искусств – у него сейчас попросту нет сил, ни физических, ни эмоциональных. Он сейчас не поймет искусство – никакое, ни одно, даже самое тривиальное. – Удачи вам. С этими словами он уходит, оставляя позади возню, ругань, шум, запах грима, пудры, блесток, талька. Школьные коридоры в такое время практически пустуют, из-за рассыпанных по стенам дверей классов не доносится ни звука, только в приоткрытой учительской что-то тихо-тихо гудит – то ли принтер, то ли кофемашина. Донхек выходит на улицу, как раз когда начинает снежить и смеркаться, и решает, что сегодня ему нужно увидеть Юкхея. Юкхей оказывается – близко; ближе, чем Донхек планирует, когда звонит ему посреди бульвара, хоть и ладони моментально мерзнут. Юкхей проезжает две-три остановки, оказывается рядом, щелкает по кончику носа, предлагает пройтись. Донхеку холодно, но он думает, что заслужил замерзнуть, а поэтому соглашается. На следующей неделе будет декабрь. – Я хотел тебя встретить после школы, но возился с проектом для колледжа, – Юкхей смотрит слегка виновато, что-то там еще рассказывает, но Донхек почти не слушает, наблюдая за развернувшимся перед глазами (уже почти) зимним пейзажем и старательно пытаясь вживить себе в голову мысль о том, что он находится в этом самом моменте, он находится здесь, живой, осязаемый и не_одинокий, что у него есть Юкхей, что они вместе, пускай и не рядом, а все остальное как-нибудь подождет, необязательное и ненужное. У Донхека есть самое важное дело – изо дня в день убеждать себя, что он счастлив. Они прогуливаются, пока от холода не начинают дрожать губы, и тогда Юкхей провожает Донхека до дома, прощается с ним на крыльце, у подъезда. – Не целуй, – просит Донхек, ежась всем тощим тельцем в своей легкой осенней курточке; к ночи температура падает до отметки почти критической. – Холодно. Тогда Юкхей просто обнимает его, касается губами виска, наверное, ждет весну, потому что Донхек ее тоже ждет, – весной все будет проще. Весной будет больше солнца и меньше трудностей. А сейчас становится тяжелее – приехать, свидеться, поцеловаться. У Юкхея – обязательства, обязательства, обязательства. Универ, взрослые друзья, планы на будущее. Донхеку бы найти кого-то равного себе. В плане эмоциональной зрелости. Психологического возраста, если угодно. Какого-нибудь такого же ребенка в теле взрослого. – Я позвоню, – обещает Юкхей, уходя, и Донхек кивает, а, придя в квартиру, первым делом ставит телефон на беззвучный. Впереди – долгие выходные, долгий декабрь до Рождества, итоговых проверочных и контрольных; особенно Донхек ненавидит мысль о том, что ему нужно готовиться к истории. Он ведь уже не сможет, как в прошлый раз, исписать бумажку со всех сторон одной и той же фразой о дилемме. Дважды не прокатит. Необходимо в срочном порядке зафиксироваться на чем-нибудь другом. Ну хоть на чем-нибудь другом. В школе донхекова мнимая беспомощность как-то немного сглаживается, прячет все свои острые углы, даже не режется почти и не ранит. В школе поднимающие настроение (ну, по крайней мере, они должны) бледно-персиковые стены, вкусный чизкейк на десерт в столовой, снеговики младшеклассников во дворе, предпраздничная мишура на дверях кабинетов (как безвкусно и старомодно), но, самое главное (и самое неважное в мире), в школе по-прежнему – Минхен. После урока истории в понедельник Донхек никуда не уходит, а лишь забирается на одну из парт в первом ряду, укладываясь на нее точно так же, как еще недавно лежал в актовом зале. Под голову – рюкзак. Взгляд – плоской лампе на потолке. Донхек чувствует минхеново удивление виском, плечом, сердцем. Он прокашливается и с важным (как умеет) видом заявляет: – Я не хочу писать итоговую контрольную. Тяжело сглотнув, Минхен отвечает в своей привычной неуверенной манере: – Все должны ее написать. И вы… может… встанете с парты?.. – Не-а, – Донхек складывает руки на груди и решительно качает головой. – Не встану, пока не разрешите мне не писать контрольную. – Это шантаж? – уточняет Минхен. – Это сделка, – Донхек хмыкает. – И что, в таком случае, я получу взамен? Донхековы слова опережают мысли и здравый рассудок, – но к этому, наверное, уже давно стоило привыкнуть. Вздохнув, он выдает почти сразу: – Я вам посоветую, где лучше одеваться, чтобы не выглядеть так безвкусно. И парфюм новый помогу подобрать, а то вы пахнете… – Чем? – врезается в его монолог Минхен. Донхек зажмуривается и снова распахивает глаза, пытаясь подобрать наиболее точное сравнение. Кофе, корицей, осенью, иногда – жасмином, теплым печеньем, не знаю. – Библиотекой. – Это неудивительно, я большую часть своей жизни там провел. И провожу. А парфюмом я не пользуюсь, и одежда моя меня вполне устраивает, благодарю вас за беспокойство, – его голос звучит размеренно, плавно, вовсе не кажется разъяренным, хотя на месте Минхена Донхек бы уже минимум дважды выбросил себя за двери. – Так что, увы, я вынужден вам отказать. Теперь вы встанете с парты? – Так уж и быть, – на этот раз Донхек сдается и приподнимается, но только чтобы оказаться прямо напротив Минхена и посмотреть ему в глаза. Где-то на периферии он еще думает о том, что парты в их школе слишком широкие как для одноместных, и на одной можно устроить целый пир минимум на пятерых. – А если я не приду на контрольную, что будет? – Напишете на следующем уроке. – А если и на следующий урок не приду? – Тогда я вышлю вам ее по электронной почте. «Вы умеете пользоваться компьютером?» – почти вырывается у Донхека, но он вовремя прикусывает язык. Он забирает с парты свой худенький рюкзак и обнимает его двумя руками, прежде чем встать. Минхен по-прежнему не сводит с него спокойного взгляда, только снимает свои очки и цепляет их на воротник джемпера. Донхек думает, что ему, наверное, нужно работать, – у него на столе четыре стопки каких-то явно непроверенных тестов. Ему нужно работать, а Донхек здесь, потому что ему на целой планете больше негде быть, отвлекает его так самонадеянно и нагло, наспех придуманной ерундой, потому что изначально он остался даже не затем, чтобы отвязаться от контрольной. Ни о чем таком он и близко не думал. Он мнет подбородком полупустой рюкзак, пытаясь уложить на него голову, и игнорирует все свои неудачные попытки, просто сворачиваясь в крохотный кокон, по-прежнему сидя на краешке парты и держа ноги над полом, будто над бурным речным потоком. Как так? Минхен прокашливается и прячет взгляд. Донхек кожей чувствует, как неловко ему вдруг становится. Еще вы пахнете моей комнатой. – Простите за этот разговор, – один невесомый прыжок – и спустя мгновение Донхек уже откланивается у выхода, одновременно с этим вслепую нащупывая дверную ручку за своей спиной. – До послезавтра. – Стойте, – вырывается у Минхена, прежде чем Донхек успевает уйти, и он замирает, вопросительно распахнув глаза. Минхен ничего не говорит, и Донхек молчит тоже, и они просто смотрят друг на друга, минуту, другую, в полнейшей тишине, пока за окнами класса белесо сияет последний ноябрьский снегопад. Когда эта недолгая пауза подходит к концу, Минхен лишь шумно вздыхает и неопределенным жестом руки показывает, что Донхек может идти. Донхеку кажется, что он хочет добавить еще спасибо, только совсем не понятно, за что. ; Спасибо, что разрешили на вас посмотреть. Минхен работает допоздна, уезжает из школы почти самым последним, оставляя в здании только уборщицу и охранника, всем откланивается, запоздало понимая, что на автобус он сегодня уже не успеет, и домой придется добираться пешком. Не то чтобы это такая большая проблема – около часа по ночному морозу. Зато будет время подумать. Минхен прячет ладони в карманы пальто, жалея, что пренебрег перчатками, ступает по покрытой корочкой льда брусчатке осторожно, ныряет в дрожащие пятна света аллейных фонарей и выныривает обратно, а одиночество впервые за долгое время не следует за ним по пятам. Запомнить Донхека получается, собрав его из мельчайших деталей, – претенциозного взгляда, попыток запомниться, улыбки уголком губ, запаху цветочных духов. И что он имел в виду, когда сказал, что Минхен пахнет библиотекой? Это в хорошем смысле или не очень? Чем вообще пахнут библиотеки?.. Минхен замирает посреди улицы, наивно полагая, что это поможет ему хоть немного приостановить собственный поток мыслей, но они лишь собираются в одну неразборчивую кучу и врезаются в него откуда-то со спины горящей кометой, оставляя кратер между лопаток, но (еще) не доставая до сердца. Аллея, что раскинулась перед ним, полутемная и практически безлюдная. Зима притихла, снег перестал, и лишь какое-то мертвое спокойствие притаилось в воздухе. Но действительно ли Минхену сейчас – настолько спокойно, как кажется? До дома остается еще близко тысячи неторопливых шагов и примерно столько же безответных – в голове – вопросов. ; Донхек закрывается в комнате и прислоняется лопатками к двери, зажмурившись. Однажды он перестанет проклинать самого себя всякий раз, ступая на этот порог, но, видимо, не сегодня. – Какой же я идиот, – прыгает на кровать и вдавливает лицо в подушку, шипя сквозь плотно сомкнутые губы. – Идиот, идиот, идиот… Итоговую контрольную он все-таки пишет – где-то в середине декабря, когда до рождественского спектакля остается чуть больше недели, – и готовится прежде целую ночь, хотя надо было – целый семестр. Минхен очень внимательно следит за классом, прогуливаясь между рядов, но если и видит, что кто-то списывает, – ни слова не говорит; он слишком боится учеников, чтобы сказать хоть что-то или сделать замечание, и Донхека это забавляет. Когда Минхен останавливается у его парты, пытаясь заглянуть в листок, Донхек нарочно прячет его руками и ждет, молча потупив взгляд. Минхен смотрит на него несколько секунд и, не роняя ни слова, возвращается к своему столу. Каким-то причудливым образом после этого из донхековой головы вылетают даже те ответы, что он с невероятным усилием сумел вспомнить, изобразив в голове страницы учебника, над которым горбатился всю прошлую ночь. Уходя, Донхек нарочно молниеносно пролетает мимо минхенова стола – и прочь-прочь-прочь, не оборачиваясь, чтобы его ни в коем случае не посмели окликнуть. Так нельзя. Пора заканчивать их мнимую дружбу, ведь ничего хорошего из нее не получится. Но дружба ли это уже, если Донхек позволяет себе обращаться к Минхену неформально, когда они остаются наедине друг с другом? ; Донхек думает, что нарушает все правила, – и гласные, и нет, – однако в их школе так много правил неоправданно дурацких, что нарушать их – одно удовольствие. К примеру, при заполнении личного дела для перехода в старшую школу в общем перечне можно найти одну особо занимательную графу. Доверенные лица для экстренных ситуаций (Донхек просто не знает, как иначе это можно назвать), – одним словом, список людей, к которым может обратиться школьная администрация, если ученик вдруг пропадет без вести. Ну, или что-то в таком духе. Если бы Донхек вдруг (каким-то чудом) исчез, он бы не хотел, чтобы его искали, а потому из всего своего класса (и, наверное, из всей старшей школы) он был единственным, кто оставил эту графу пустой. До недавнего времени. Дурацких правил, ограничивающих личное пространство учеников, в их школе, на самом деле, есть куда большее количество, и иногда Донхек злится на это так сильно, что успокоиться помогает лишь мысль о том, что системы без изъянов не существует – особенно системы образовательной. Везде есть свои собственные рамки, границы, законы, и в большинстве случаев людям, эти законы составляющим, плевать на чью-либо свободу, кроме собственной. А Донхек – ненавидит диктаторов. Всегда ненавидел. – Я решил, что если никак не могу изменить правила, которые меня раздражают, я просто сделаю так, чтобы они работали на меня, – с важным видом сообщает он за ланчем, и друзья косятся на него с подозрением, хоть и, вроде как, давно привыкли к донхековским бунтарским выходкам. Они уже как неотъемлемая часть его. Индивидуальная подпись, если угодно. – И что ты сделал? – с недоверчивым видом уточняет Ренджун. Но Донхек лишь таинственно отмалчивается, допивая свой фруктовый сок и отворачиваясь к окну. ; За контрольную Донхек получает слабенькую четыре (восемьдесят с копейками в альтернативной системе баллов, а в буквенной он никогда не разбирался) – больше, чем он рассчитывал, хоть и вполне объяснимо. Он ответил на большинство вопросов, пускай и очень размыто, в общих чертах, практически не упоминая ни важных имен, ни точных дат, – он описал так, как понимал, будто сам рассказывал историю, а не воспроизводил ее. – Вы хорошо потрудились, – обращается Минхен к классу, и они все дружно отвешивают ему благодарные поклоны. – Было не очень трудно, правда? – а это он спрашивает уже у Донхека, когда тот замирает напротив его стола по окончании урока, ожидая какого-нибудь вердикта. – Я понизил оценку лишь потому, что не увидел точных дат и имен исторических деятелей, связанных с определенными событиями. Донхек держится изо всех сил, чтобы не закатить глаза, нервно перебирая пальцами края расстегнутого пиджака. Какие же вы, историки, душные. – Вы могли не объяснять, – спокойно отвечает он. – Но я хотел, – непоколебимо отзывается Минхен, глядя на него немного поверх своих очков. – В целом, у вас вырисовывается довольно неплохая итоговая оценка. О своей итоговой оценке Донхек, честно говоря, задумывается в последнюю очередь. Декабрь (как и весь год) постепенно движется к концу, время неумолимо приближается к той заветной предпраздничной дате, когда – суета, фейерверки, огни, конфетти и, конечно, долгожданный театральный спектакль Джемина с Джисоном. Донхек особо не вдавался в подробности, потому что большую часть их разговоров за ланчем просто пропускал мимо ушей, погружаясь в собственные мысли, а потому о сути пьесы у него есть лишь очень смутные и фрагментарные представления. Но, пожалуй, так в действительности будет даже интереснее. – К слову, – уже выходя из класса, он оборачивается в дверях; Минхен отзывается вопросительным взглядом. – Вы же придете на рождественский спектакль в конце месяца? Можете привести, – Донхек запинается, глядя на чужие голые пальцы, мнущие в нетерпении очередную книжку в мягкой обложке, и закусывает губу, – свою девушку. Опустив взгляд в пол, Минхен тихо прокашливается. – Я не откажусь, – Донхек знал это и сам. – И вы сможете одеться, как обычно одеваетесь. Когда вы не на работе, – я так хочу увидеть, какой вы, ну какой же вы, какой- На чужом лице мгновенно рисуется легкое недоумение. – Я всегда одеваюсь так, как сейчас. У Донхека перед глазами рябит узор из тонких полос на чужом вязаном свитере. Безнадежно. Вы официально убили моду, сонсэним. Похоже, она погибла в тот день, когда вы родились. – Тогда забудьте, – Донхек кланяется еще раз, хоть и делал это всего несколько минут назад (или забыл?..). – Спектакль начнется ровно в семь часов. Не опаздывайте. Минхен ничего не говорит в ответ, и Донхек так и уходит, оставляя это неловко повисшее в воздухе «Не опаздывайте» в абсолютной тишине, тотальном спокойствии. Направляясь по коридору к лестнице, он чувствует себя странно. На самом деле, у него еще будет возможность напомнить Минхену о времени, и не раз, и не два, но он все равно почему-то предпочел сделать это сейчас, – как будто чувствовал, что в ближайшую минимум неделю они больше не увидятся. Так и случается. Через несколько дней после их разговора Донхек внезапно слегает с безжалостной простудой – высокой температурой, лихорадкой, болью в горле и всем сопутствующим. Он попросту просыпается – и понимает, что у него нет сил даже отлепить себя от подушки. Прекрасно. Мама обычно возвращается с работы поздно ночью и уходит на рассвете, а потому Донхек – и впервые за долгое время он совершенно этому не рад – оказывается в тотальном беспомощном одиночестве. Примерно через полчаса у него получается кое-как собрать себя в кучу, сходить умыться и отыскать в аптечке градусник и блистер таблеток от головной боли. Собственное отражение двоится перед глазами, в этих же самых глазах – темнеет, и Донхек понимает, что он просто бесповоротно и беспечно простыл. Последний раз такое случалось в классе шестом, и тогда он тоже, как сказал бы какой-нибудь занудный взрослый вроде Ли Минхена, нагулялся без шапки. Мысленно во всех красках посылая куда подальше свой собственный ни на что не пригодный иммунитет, Донхек вползает на кухню, шаркая тапочками, заваривает себе цитрусовый чай и намазывает маслом подсохший ломтик хлеба. С этим всем он возвращается в комнату, дабы прилечь, предварительно укутавшись в два пледа, но замирает возле окна, зачарованный видом. Зима там как-то хрустально застывает в своей бессменной статичности, снег плотным слоем покрывает асфальт, ветки деревьев, крыши машин, иней сияет узорами на стеклах чужих балконов. И ветра нет совсем, – нигде ничего не шелохнется. Донхеку мерещится, что там сейчас тепло, и тепло настолько, что можно выбежать прямо босиком – по сугробам, сугробам, сугробам, как в детстве на спор. Иронично, как именно снег заставляет Ли Донхека – самого летнего и теплого мальчишку в мире – впервые за это тоскливое утро искренне улыбнуться. Донхек забирается на кровать, фоном включает на ноутбуке недосмотренный сериал, но продолжает задумчиво пялиться в светло-серое небо снаружи, изредка переводя взгляд на пустующее место рядом с собой, – ни разу не помятую ничьей усталой головой подушку. Интересно, как там сейчас Юкхей? Донхек звонит ему, выключая звук в сериале, бездумно глядя в стену, еще дожевывая бутерброд. Донхек очень хочет ему что-то сказать, но когда слышит в трубке знакомый хриплый голос – понимает, что не успел собрать в кучу даже несколько слов. Его хватает только на слабое – сквозь душащую боль в горле: – Привет? – Ты приболел? – немедля отзывается Юкхей. Почти всегда он замечает не те вещи, которые нужно. – Ага, – сдается Донхек. Он ненавидит хоть каким-либо образом из возможных проявлять собственную слабость, но сейчас от этого, похоже, никуда не деться. – Ты не сможешь… привезти мне лекарств? – Конечно, – Юкхей соглашается настолько быстро и просто, не пытаясь увильнуть под крыло своих привычных оправданий, что это даже немного настораживает. – Отучусь и сразу к тебе, хорошо? – Хорошо, – шепотом отвечает Донхек и сбрасывает прежде, чем успевает ощутить в себе что-то нежное. Остаток дня и до самого звонка Юкхея в домофон он спит глубоким беспробудным сном.