дилемма

– Погода отвратительная, – то, что говорит ему Юкхей с порога, отряхиваясь от снега и держа в одной руке пакет из аптеки. Донхек пропускает его, с благодарностью забирает лекарства, уворачиваясь от поцелуя в щеку. – Боишься заразить меня? – шутливым тоном уточняет Юкхей. – Да, – лжет Донхек, хоть и на сто процентов уверен, что не заразен. Ему просто не хочется поцелуев. Когда Юкхей занимает ту самую ранее пустующую половину кровати, это кажется еще более неправильным, чем прежде, но Донхек ничего не говорит, не находит в себе сил пререкаться или выяснять отношения и просто позволяет Юкхею быть рядом, лежать на соседней подушке и глупо смеяться с сериала, который сам Донхек по-прежнему даже не смотрит, напившись всевозможных таблеток и уставившись в потолок. Юкхей по-прежнему пахнет свежими яблоками, но еще он пахнет зимой и морозным ветром, и все компоненты этой свежей смеси потрясающе контрастируют между собой, но оттого, к сожалению, не кажутся Донхеку менее чужими. Он внезапно скучает по школьной библиотеке, в которой последний раз бывал еще в сентябре, и то лишь потому что нужно было где-то спрятаться от урока химии. Донхек скучает по запаху книг. По лакированным столам из светлого дерева. По длинным и мягким узорчатым коврам. По перманентному тихому шуму компьютеров. По перешептываниям меж стеллажей. По промежуткам в этих самых стеллажах, оставшихся после сиротливых книг, которые уступили свои укромные места лучам яркого солнца из панорамных окон. История Кореи двадцатого века. Широкий потрепанный корешок шершавый под пальцами. Солнце слепит и целует в лоб, а Донхек представляет себе то, чего никогда не случалось (и никогда, никогда не случится), так ярко, что хочется плакать. – Как ты? – Юкхей без предварительной просьбы поправляет его одеяло и ладонью касается лба. – Нормально, – шепчет Донхек горячими губами. – У тебя температура. – К утру спадет. Я выпил таблетки. – Хочешь имбирного чая? «Хочу, чтобы ты помолчал». – Прости. – А? – Юкхей смотрит растерянно и тревожно. Донхек понимает, что случайно сказал это вслух, и теперь уже нельзя отвертеться. – Прости, – он самому себе подыгрывает, – что не в состоянии нормально поговорить с тобой. Сил нет ни на что. Я буду спать, ладно? Спокойной ночи. – Хорошо, конечно… – шепчет Юкхей за его спиной, когда Донхек отворачивается, укрываясь почти с головой, закрывая глаза, прячась. То, о чем ему сейчас думается, – слишком интимно, чтобы делиться с кем-то еще, слишком интимно, чтобы даже воображать в чьем-то присутствии. Донхек пытается уснуть, но думает о том, как все солнце мира, собравшееся в их просторной библиотеке, ласкает ему пальцы, как вольно оно гуляет по страницам раскрытой книги, бликами оставляя на строках свои поцелуи. Вот, чем пахнет Минхен. Солнцем. ; Юкхей уходит поутру, напоследок выпив кофе и рассказав Донхеку немного о своих планах на неделю. У Донхека никаких планов нет, кроме, наверное, привычно быть наедине с собой, мечтать отключиться и проспать беспробудно несколько дней подряд, лишь бы куда-нибудь сбежать от собственных навязчивых мыслей. Да, Юкхей уходит, уходит, напоследок лишь легонько погладив его по щеке, и Донхек остается одиноким и нецелованным, выглядывает в окно только украдкой и снова ныряет в постель, всеми силами (их остатками) заставляя себя уснуть. Так проходит еще три дня, за это время к нему трижды заходит мама и спрашивает о самочувствии, и Донхеку приходится лгать, что он в порядке, лишь бы ее не расстраивать. На самом деле, лихая простуда начинает медленно идти на спад, а хуже Донхеку лишь от собственных беспочвенных догадок, какого-то странного необоснованного предвкушения чего-то безымянного, чего-то, чему не суждено произойти. Он, возможно, списал бы это на преддверие праздника, вот только атмосфера эта не чувствуется отнюдь, как будто именно в этом году волшебство приняло жестокое решение покинуть их серый и грустный город, тем самым сделав его лишь более серым и грустным. – Ты звонил в школу? – искромсанным усталостью голосом спрашивает мама в очередной вечер, когда Донхек в веренице из одеял пытается читать какой-то старый модный журнал. – Тебе нужна будет справка от врача. – Это из школы должны были позвонить тебе, – тихо кашлянув, поправляет ее Донхек, глядя поверх журнала. Мама только вздыхает, всем телом привалившись к дверному косяку. – Мне не до их звонков, ты же знаешь, как много я работаю, – помолчав немного, она вздыхает еще раз и мелким шагом семенит к кровати. Останавливается рядом и чуть наклоняется – легонько потрепать Донхека по волосам. Донхеку такой жест не шибко приятен, он ведь давно не ребенок, но он терпит, потому что о нем, очевидно, пытаются позаботиться. Ну, или хотя бы делают вид. – Ты взрослый мальчик, разберись с этим сам, ладно? Тебе нужна отменная успеваемость, чтобы поступить в университет. Если бы она знала о том, как обстоит ситуация с донхековой успеваемостью на самом деле, она бы, наверное, попросту потеряла сознание. В лучшем случае. – Как скажешь, – покорно кивает в ответ Донхек, что значит лишь: я сделаю то, что посчитаю нужным. То есть, позволю ситуации плыть по течению. Вновь начинается вереница одинаковых будней, мама днями пропадает на своей работе, которую Донхек мысленно называет каторгой и сам для себя решает, что никогда не поддастся подобному образу жизни. Уж лучше он не будет уверен, проснется ли на следующий день, но хотя бы сможет как следует повеселиться. В какой-то мере. Остается всего ничего до рождественского спектакля, а Донхек думает, что время безбожно его подводит. Он мог бы потратить эти последние недели года на то, чтобы подвести какие-нибудь итоги, что-нибудь (еще успеть) изменить в собственной жизни, да хотя бы попросту собраться с мыслями, чего он никогда не умел. Но в итоге он лишь тонет в ворохе из одеял, ослабленный и телом, и духом, и пялится в потолок, представляя, что находится где-то не здесь. Интересно, как там школа? Как там ее нежно-персиковые коридоры с вазонами на подоконниках? Как там классы со скрупулезно-ровными рядами одноместных парт? Как там столовая? Что готовят сегодня на ланч? Как много солнца решило посетить библиотеку? Как много книжек покинули свои места на полках, чтобы оказаться в чьих-нибудь ладонях, карманах, рюкзаках? Интересно, почему Донхек думает об этом всем? Интересно, почему он скучает? В это утро идет страшный снегопад, настоящая вьюга, а Донхек просыпается раньше обычного, потому что над ним решают сыграть злую шутку его биологические часы. Он бесцельно расхаживает по квартире, стараясь как можно сильнее расшевелить свое за несколько дней успевшее прирасти к кровати тело, успевает принять душ, побриться и позавтракать, даже застелить постель, когда. Звонок в дверь. Я ненавижу диктаторов, вновь про себя повторяет Донхек, недоверчиво открывая и видя на своем пороге Минхена – побледневшего от усталости, но с розоватыми от мороза щеками и кончиком носа, со снегом на воротнике черного пальто и леденящим испугом в глазах. – С ума сойти, – только и может выдохнуть Донхек, плечом привалившись к стоящему в прихожей высокому шкафу. – Сработало. ; – Вы объясните мне, что это значит? – минхенов голос дрожит, а сам он так и замирает на пороге, не решаясь его переступить, будто квартира Донхека – настоящее (для них двоих) поле боя. – Ваше внезапное исчезновение с уроков без малейшего предупреждения всю школу на уши поставило. – Не всю, не утрируйте, – возражает Донхек, держась из последних сил, чтобы глупо не рассмеяться, потому что его маленькая самопроизвольная шалость, совершенная чуть больше недели назад, удалась – да и не просто удалась, а с сокрушительным успехом. – Пожалуй, только вам по-настоящему не плевать. Зайдете, раз уж пришли? – Я все еще не понимаю, почему я пришел, – самую малость недовольно отвечает Минхен, но все-таки переступает порог, тихо прикрывая за собой скрипучую дверь и попутно расстегивая пуговицы пальто. – А это уже первый звоночек экзистенциального кризиса. – Донхек. – Я внес ваше имя в список доверенных лиц, – сдаваясь, спокойно сообщает Донхек, невесомым шагом проходя на кухню и собираясь поставить чайник. – Ровно четырежды, на все четыре строки. – Вы так бунтуете? – Минхен следует за ним и тенью останавливается в дверном проеме. Может, он пытается казаться серьезным, или грозным, или пугающим, но кажется только – напуганным, и даже больше, чем обычно. Донхек не сдерживает улыбки. – Я так веселюсь, – он смотрит через плечо, пока медленно закипающий чайник тихо шумит на одной из столешниц. Донхек знает, что выставляет себя не в самом выгодном свете, рисуясь просто шаловливым ребенком без тормозов и границ. Знает также, что у него растрепанные и только-только подсохшие после душа волосы, сонные глаза, ленивая улыбка и помятая пижама, пропахшая медикаментами и химическим чаем от простуды. – Мне просто стало интересно, правда ли они пошлют вас сюда, если я внезапно пропаду без вести. – Но вы не пропали без вести. – Верно, – к сожалению, – я просто приболел. Будете чай? Минхен меряет его взглядом настолько обескураженным, как будто хочет спросить – «Вы сейчас серьезно?» – и спрашивает это всей своей фигурой, всем своим видом, но предложению выпить чай все-таки сдается. Он чуть подкатывает рукава свитера, чтобы вымыть руки, а когда возвращается, то неловко и боязливо присаживается за обеденный стол напротив Донхека, прячет ладони между коленей, смотрит исподлобья, и его черные волосы забавно вьются, делая его похожим на старшеклассника. – Вы собираетесь… возвращаться в школу? – кивком поблагодарив за кружку чая, которую Донхек подвигает ближе к нему, неловко интересуется Минхен. – Ну, спектакль я уж точно не пропущу. – А уроки? – А что уроки? – непоколебимо уточняет Донхек, и это заставляет Минхена смущенно потупить взгляд. Донхек прячет улыбку в кружке с чаем, отворачиваясь, а когда делает очередной глоток, то просто пожимает плечами. – Меня никогда не тянуло в школу, – честно признается он. – Я так и понял, – спокойно отвечает Минхен. – Но мы сейчас на истории с вашим классом смотрим фильм, который, возможно, вам бы понравился. Я выбирал его… нарочно. А вы не пришли. И во второй раз тоже. – Надо было отправить мне его по электронной почте. – Я не нашел вашу- – Я пошутил. – А. Донхек улыбается снова, глядя в окно, и ему уже кажется, что у него начинают болеть и трескаться губы от всех этих неловко-смущенных улыбок. Он не может перестать ликовать из-за того, что система в кои-то веки сработала ему на руку. И что Минхен проделал весь этот путь до его дома, наверняка ожидая отыскать его бездыханное тело где-нибудь на полу спальни, но в итоге лишь попал на чаепитие. Они молчат, Минхен скромно пьет чай мелкими глотками, сутулясь и вжимая голову в плечи, будто в ожидании какого-то укора или наказания, а Донхек выпрямляется весь на стуле, потягивается, хрустя косточками, и останавливает на нем любопытный взгляд. – Я только сейчас понял, – он практически моментально озвучивает внезапно возникшую в голове мысль, – что вам пришлось столкнуться с дилеммой. Минхен отвечает вопросительным взглядом исподлобья. – Мучиться в догадках о причинах моего отсутствия, – тут же объясняет Донхек, – или же сдаться и разузнать, куда я запропастился. – Я бы не мучился, – тихо возражает Минхен, отворачиваясь и глядя куда-то в сторону, – и приехать сюда было лишь поручением начальства, которое я не мог проигнорировать, иначе рисковал бы своей работой. – Ну да, – поджав губы, Донхек кивает и поднимается на ноги, чтобы убрать со стола пустые кружки и оставить их в раковине, – точно. Вы выбрали меньшее из двух зол. – И какое же? – уточняет Минхен, хоть и сам знает ответ. – Меня. Бегло ополаскивая кружки и вытирая руки бумажным полотенцем, Донхек уходит обратно в комнату, а Минхен безмолвным призраком семенит за ним, точно как тогда, на улице в день первого снега. – Я не думаю, что вы – меньшее, – смеет возразить Минхен, замирая в дверном проеме и украдкой оглядывая донхекову спальню. – Пожалуй, вы – самое страшное зло, с которым мне когда-либо приходилось встречаться. Донхек, до этого убирающий с кровати разбросанные журналы и пытающийся пригладить руками примятое одеяло, даже вздрагивает, застывая на месте. За все восемнадцать лет жизни ему ни разу не признавались в любви прямо в лицо, но почему-то сейчас кажется, что чувствуется это как-то так. Минхен продолжает стоять на пороге и молчать, – создается впечатление, что произнесенные слова не полоснули по нему и вполовину так сильно, как по Донхеку. – Сочту за комплимент, – тем не менее спокойно хмыкает Донхек и оборачивается. Какое-то время они просто стоят друг напротив друга, непоколебимо, молча, как тогда, в классе, и Донхеку с каждой секундой все сильнее не хочется нарушать эту тишину. Впервые он чувствует себя настолько спокойно и безопасно в присутствии постороннего человека, что это даже начинает пугать. – Зайдете? – снова спрашивает он, но уже совсем иным тоном, не тем игривым и насмешливым, которым спрашивал, когда Минхен стоял за порогом квартиры. Сейчас его голос спокойный, какой-то монохромный, приглушенный, почти балансирующий на грани вкрадчивого шепота. – А можно? – зачем-то спрашивает Минхен, хоть и прекрасно знает, что нельзя. Ему здесь ничего нельзя. Ни при каких обстоятельствах. – Переждете вьюгу, – предлагает Донхек, все еще неспособный отделаться от мысли о том, что Минхен действительно сорвался и приехал к нему в такую погоду. – Вам-то уж точно нельзя заболеть.