дилемма

Я бы хотел обсуждать с тобой климатические катастрофы, космические полеты, будущее Земли, если мы ее оставим, правда ли Солнце такое горячее, правда ли, что на Луне совершенно нечем дышать, куда деваются корабли, когда находят край океана, к чьим берегам чаще всего прибивает послания в стеклянных бутылках, откуда мы с тобой взялись и зачем, есть ли в этом всем какой-то смысл и толк, черт подери, я бы обсудил это все до горечи в горле, до сухости губ, я бы никогда не затыкался, если бы ты только слушал.

Минхен старательно прячется в своем свитере, в котором точно способны поместиться еще несколько Минхенов, сидит на краю кровати и обнимает себя руками, глядя в пол, пока лежащий рядом Донхек пялится ему в лопатки, не зная, как начать разговор, и попутно сомневаясь в том, стоит ли вообще его начинать. Тем не менее, Минхен делает это первым. – Вы уже лучше себя чувствуете? – спрашивает, мельком смотря на Донхека через плечо. Вьюга за окнами не прекращается, ветер безжалостно треплет древесные ветви и хаотично разносит в стороны снег. Окна в комнате (как и во всей квартире) плотно закрыты, а Донхеку все равно отчего-то – холодно-холодно-холодно, и когда он смотрит на Минхена, становится лишь холоднее. Он обнимает себя руками, почти точь-в-точь копируя чужую позу, и лишь пожимает плечами. – Гораздо, – решает не лгать он. – Но в школу все равно не вернетесь?.. – Я ведь уже сказал, – Донхек закатывает глаза. – Я знаю, – немедля отвечает Минхен, – но, я посмел предположить, что вы, быть может, передумали. – Больше не смейте, – Донхек немного двигается к краю кровати, – и ложитесь, места много. Что вы сидите, как засватанный? Минхен вздрагивает так, будто донхековы слова стрелой пронзают ему лопатки. – Возле вас?.. – не своим голосом уточняет он, по-прежнему обнимая себя за плечи и лишь сильнее цепляясь пальцами в ткань свитера, будто свитер этот – волшебный, способный магическим образом сделать тебя невидимым или перенести куда угодно в любой удобный момент. – Здесь никого нет, – Донхек тихо сглатывает и замолкает, в ожидании сверля взглядом потолок. Несколько секунд совсем ничего не происходит, а потом совсем рядом вдруг тихо шуршит одеяло, и Минхен осторожно, боязливо забирается на кровать, двигаясь к изголовью и обнимая руками теперь уже свои колени. Донхек смотрит украдкой и замечает, что чужие теплые вязаные носки отлично подходят к свитеру. Этот Ли Минхен какая-то катастрофа. Ментально ему точно не двадцать девять, а все шестьдесят. Они молчат. Конечно, не то чтобы это было чем-то неожиданным. Они молчат, и неловкость повисает в воздухе, неловкость, которую Донхек моментами разбавляет своим хрипловатым кашлем, прикрывая лицо краешком одеяла. В такие моменты Минхен поглядывает на него обеспокоенно – по-настоящему, так, словно действительно за него боится, словно Донхек неизлечимо болен, а не всего лишь подхватил обыкновенную простуду. – С вами все хорошо? – шепотом интересуется он, как будто здесь даже стены подслушивают и грозятся кому-нибудь все-все-все рассказать, хоть и рассказывать – нечего. Донхек невесомо соскальзывает на подушку, позволяет своим волосам спутаться и примяться, смотрит на Минхена снизу вверх, в его большие, темные, напуганные глаза, смотрит и улыбается, кусая губы. Минхен следит за каждым изменением в его лице, каждым жестом, каждым движением, так пристально и неотрывно, что Донхеку даже становится некомфортно. – Можете потрогать мне лоб? – тихо спрашивает он, не отводя взгляда от чужого лица. – Мне кажется, у меня температура. – Я? – уточняет Минхен, мимовольно поежившись. – Вы видите здесь кого-то еще? – Донхек цокает языком. – Я… я не могу к вам прикасаться. – А если я буду умирать? – Но вы не умираете. – Но я могу начать в любой момент. – Не надо меня пугать, – Минхен немного повышает голос. – А вы за меня боитесь? – Донхек приподнимается так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и молчит, сдерживая улыбку, пока Минхен растерянно хлопает ресницами, не в силах отвести от него взгляда. Секунда, другая, третья, – и Донхек решает прекратить эту импровизированную пытку. Вздохнув, он опускается обратно на подушку, отодвигается как можно дальше и отворачивается, собираясь вздремнуть. – Проверяйте иногда, дышу ли я во сне, хорошо? А то вдруг умру… случайно. Минхен ничего не отвечает, опуская нечитаемый взгляд на свои колени. ; Донхек не сообщает о том, что спит всегда довольно чутко, а потому несколько раз за все проведенные во сне часы он слышит, как Минхен робко и боязливо склоняется над ним и затаивает собственное дыхание, вслушиваясь в дыхание донхеково и тем самым делая точно то, о чем Донхек (очевидно же, что в шутку) его попросил. ; Когда Донхек просыпается, за окнами комнаты сгущается вечер, а Минхен по-прежнему обездвижено сидит рядом с ним, только теперь еще и читает какую-то книжку. – Что вам снилось? – не отрывая взгляда от страниц, тихо спрашивает он. – Мне никогда ничего не снится, – Донхек приподнимается и потягивается, зевая. – Что вы читаете? – Это очень грустно, – Минхен наконец смотрит ему в глаза, но книгу не закрывает. – Я всегда сбегаю от реальности в свои сны, хоть и сплю обычно отрывисто и мало. А читаю я учебник истории выпускного класса. Хотите взглянуть? – Ни в коем случае, – Донхек брезгливо морщится. – Мне до него еще жить и жить. – Уже в следующем году и вас постигнет эта участь, – услужливо напоминает Минхен и, прежде чем Донхек успевает зарыться с головой под одеяло, лишь бы его не слышать, меняет тему: – К слову, вы таки проснулись. А боялись, что умрете. Донхек лишь фыркает и ничего не говорит в ответ, слезая с кровати и вслепую нащупывая босыми ногами свои тапочки. Он поднимается и какое-то время просто стоит на месте, глядя в окно, лопатками чувствуя на себе минхенов неотрывный взгляд, обжигающий даже сквозь плотную ткань лавандовой домашней толстовки. Донхек резко оборачивается, заставляя Минхена испуганно вздрогнуть и вернуться к своей книге. – Вьюга закончилась, – спокойно сообщает он, – если выйдете сейчас, то еще успеете на последний автобус до дома. Прикусив губу, Минхен переводит взгляд в пустоту – поверх страниц учебника – и молчит, дыша практически неслышно, как будто принимая какое-то жизненно-важное решение. В конце концов он вздыхает и закрывает книжку, самому себе покорно кивая. – Вы правы, спасибо. Он встает и подбирает с пола свой портфель, прячет в него учебник и застегивает, одергивает свитер и уже собирается выйти из комнаты, когда Донхек его окликает. – Постойте, – совсем как их в классе после урока, только тогда все было с точностью до наоборот, и роли они тоже играли – другие. Минхен оборачивается и смотрит вопросительно, а Донхек отходит к своему шкафу, отворяет дверцы и несколько секунд роется на захламленных полках в надежде отыскать необходимую вещь. Когда он наконец находит ее, то расправляет, чистую и еще полупрозрачно пахнущую стиральным порошком и кондиционером для белья, и внимательно рассматривает: ярко-алая спортивная худи, которую он еще в прошлом году отхватил себе на распродаже в интернет-магазине и с тех пор ни разу не надевал, потому что безбожно прогадал с размером. Худи Донхек носит исключительно оверсайз, а эта ему при первой же примерке показалась катастрофически некомфортной, – надев ее во второй раз, он понял, что она бы подошла ему идеально, если бы была хоть немного больше. С тех пор она продолжала пылиться на полке в шкафу, и Донхек несколько раз стирал ее так, будто и в самом деле носил, но в действительности он просто не мог придумать, кому ее отдать. В его представлении она попросту не подходила никому из его знакомых достаточно хорошо – ни размером, ни цветом. А Ли Минхена он ни разу не видел в оттенке отличном от черного, белого, серого или бежевого. Поэтому. – Когда у вас день рождения? – уточняет Донхек, параллельно с этим аккуратно складывая худи, чтобы ни в коем случае нигде ее не помять. – Очень нескоро, – растерянно отвечает Минхен, внимательно следя за движениями его рук. – А что? – Тогда считайте, что я дарю вам это заранее. Любой уважающий себя взрослый в подобной ситуации на минхеновом месте страшно бы возмутился, но Минхен лишь продолжает озадаченно хлопать глазами, пока Донхек подходит к нему и в приглашающем жесте протягивает худи. – Это в качестве благодарности, – тихо подсказывает он и добавляет с легким уколом тоски: – Можете не носить. Просто. На память. На память в Корее дарят плитки шоколада, крохотные прямоугольники своих глянцевых фотографий на документы, браслеты из бисера, письма, открытки… но дарить одежду?.. – Разве существует такое правило?.. – усомняется Минхен, ставя обратно на пол свой портфель, но донхеков подарок принять не спешит, осматривая плотную и мягкую ткань худи так, словно в нее завернут пистолет или отравленный клинок. Донхек только беззвучно смеется в ответ. – Для меня – да. Я пишу правила сам, – потоптавшись немного на месте, он по-прежнему не опускает руку, продолжая терпеливо протягивать Минхену подарок. – Так что, возьмете? – Не думаю, что мне это пойдет… – А я не думаю, что вам идет этот ужасный свитер, – фыркает Донхек и тут же озвучивает внезапно вспыхнувшую в голове идею: – Давайте его выбросим?.. – Вы отвратительно бестактны, – вслух подмечает Минхен. – Я знаю, – Донхек улыбается и поджимает губы, когда они с Минхеном встречаются взглядами. Недоверчивый и осторожный против воодушевленного и горящего. – Но я, между прочим, серьезно. Сдаваясь, Минхен все-таки неуверенно кладет одну руку поверх сложенной худи и, мимолетно проведя кончиками пальцев по мягкой ткани, забирает ее себе. Донхек легко и безотказно отдает. – Можете примерить, – предлагает он. – Вы так старательно пытаетесь меня переодеть, что иногда мне кажется, будто мы снимаем какое-то шоу о моде, а мне просто никто не сказал о скрытых камерах, – бормочет Минхен, но все равно отходит к кровати и робко, заметно дрожа, через голову стаскивает свитер. Под ним оказывается тонкая белая футболка, такая же растянутая и безразмерная, но Донхек все равно невольно затаивает дыхание от интереса, украдкой замечая – даже сквозь ткань – чужие выпирающие лопатки. Собираясь надеть худи, Минхен скептически разглядывает широкий капюшон и длинные шнурки от воротника. – Я никогда такого не носил. Может, я буду выглядеть ужасно. – Может, – цепляется к чужим словам Донхек, пряча ладони за спину и прислоняясь к стене. – Не попробуете – не узнаете. Переодевшись и потупив взгляд, Минхен поворачивается к нему. То, что сразу бросается в глаза: алый придает куда более здорового оттенка его обычно бледной-бледной коже. – Расправьте плечи, – подсказывает Донхек, и Минхен делает это, как заведенный. Донхек не сдерживает смешка. – Я так и знал, что буду выглядеть глупо, – вздыхает Минхен и тут же хватается дрожащими нервно руками за края худи, очевидно, собираясь ее снять, но Донхек спешит его остановить. – Нет, – он отлипает от стены и выпрямляется, но не делает ни шагу ближе, словно Минхен – зверек, которого Донхек, будучи неопытным охотником, боится спугнуть любым хрустом ветки под своими ногами. – Вы выглядите хорошо. И вам очень идет. Оставите себе? – с надеждой спрашивает он. Потоптавшись на месте и спрятав руки в большой сплошной карман на животе, Минхен пожимает плечами. Донхек не рассказывает ему слишком много всего. Не рассказывает, что Минхен выглядит моложе, свежее, ярче, но глобально при этом не меняется, каким-то удивительным образом (и, наверное, это к лучшему) оставаясь тем самым Минхеном в одинаковых строгих рубашках, одинаковых безвкусных джемперах, одинаковых мешковатых свитерах. Похоже, все это время дело было вовсе не в одежде. Это просто… Минхен. Такой, какой есть. И теперь Донхек даже не знает, хочется ли ему делать с этим всем хоть что-нибудь. – Раз уж вы настаиваете, то, – вздыхает Минхен и все равно принимается снимать худи, но вновь оказывается прерванным чужим голосом. – Не снимайте, – просит Донхек, – и свитер свой оставьте мне. Я его выброшу. – Но я его люблю, – хмурясь, слабо и неуверенно отвечает Минхен, продолжая мять мягкую ткань худи пальцами. – Не всегда то, что мы любим, приносит нам пользу, – немедля чеканит Донхек и, взглянув на свои несуществующие часы на запястье, спешит его поторопить: – Последний автобус отъезжает от станции через десять минут, поэтому вам пора. Он небрежно бросает Минхену его портфель, его самого – выталкивает в прихожую, не касаясь, а просто наступая сзади, шаг за шагом, назойливо и безустанно, нетерпеливо ждет, притопывая одной ногой, пока Минхен рваными движениями набрасывает на плечи пальто, бегло поправляя уже давно успевший просохнуть воротник. На самом пороге он размашисто откланивается, и Донхек кланяется тоже, а когда дверь закрывается, он, оказываясь в тотальной тишине, прижимается к обитому кожей дереву лбом и вздыхает, зажмуриваясь. Шалость номер… – а какая она там по счету? – прошла беспрепятственно и успешно. ; Мама возвращается с работы, привычно, глубокой ночью, заглядывает в комнату, когда Донхек, отвернувшись к стене, старательно притворяется спящим. На соседней подушке покоится чужой помятый свитер, – Донхек так и не посмел прикоснуться к нему за прошедшие несколько часов. И что с ним теперь делать? Кажется, что выбросить – так, как он красноречиво обещал, – просто не поднимется рука. Создал себе дилемму. Без конца прокручивая в голове прошедшие сутки, Донхек не может прекратить думать о том, сколько же всего странного успело произойти за столь короткий по вселенским меркам отрезок времени. Ли Минхен буквально был в его квартире, лежал на его кровати, пил его чай, разговаривал с ним, примерял его худи, но за все это время – так и ни разу его не коснулся. Потому что нельзя. Потому что запрещено всеми гласными и негласными правилами. И Минхен ни за что на свете не позволит себе их – даже единожды, даже случайно – нарушить. Что бы он при этом ни чувствовал. Давайте дружить, предложил бы Донхек Минхену в какой-нибудь альтернативной вселенной. Давайте меняться одеждой, дарить друг другу шоколад и покупать кофе, давайте ходить вместе в кино и парки аттракционов, пачкать щеки мороженым, смеяться над глупыми шутками, громко спорить о каждом новом фильме Кристофера Нолана, следить за новостями НАСА и делать ставки на то, через сколько у нас получится свалить с постепенно разрушающейся Земли. Давайте дружить. Давайте делать это все. Ерзая на постели, Донхек оборачивается и сквозь плотную темноту комнаты разглядывает очертания минхенова (уже нет?..) свитера, бесхозно лежащего рядом. Не в силах побороть интерес, Донхек подвигается немного ближе и, не касаясь руками ткани, пытается почувствовать, чем она пахнет. Она пахнет его комнатой.