дилемма

Я смертельно сильно люблю все, чем мы с тобой никогда не станем.

Донхеково полное (по словам и деланной радостной улыбке врача) выздоровление успешно совпадает с датой спектакля, на который он едет в крайне приподнятом расположении духа. Он думает о том, что спустя неделю своего отсутствия наконец сможет увидеться с друзьями, а раздумьям о возможном (вполне вероятном) выговоре от школьной администрации не уделяет ни единой минутки. Он приезжает, когда у актового зала уже кучкуется народ, и прячется за чужими спинами до тех самых пор, пока не находит Ренджуна, вмиг оказываясь награжденным укоризненным взглядом, недовольным бормотанием и следом – крепкими-крепкими объятиями. Позже к ним присоединяются Джено и Ченлэ, и Донхеку приходится в общих чертах объяснить, где он пропадал все это недолгое, но показавшееся вечностью время. Донхек избегает проблем – и проблемы избегают его. Он прямо любимчик судьбы сегодня (и в принципе в последние деньки), однако его отчего-то не покидает стойкая уверенность в том, что за свои беспечные выходки ему непременно придется понести наказание. Они заходят в зал, рассаживаются по свободным местам в одном из передних рядов, следят заинтересованно за Йерим, которая носится в проходах, раздавая всем желающим маленькие картонные программки спектакля. Донхек изредка мимолетно поглядывает в ту часть зала, где должны собраться учителя, но Минхена там – и, может, это и к лучшему, – не находит. За последние минуты до начала представления Джемин, уже полностью преображенный в своего персонажа, бегает по сцене, наверняка крайне наивно полагая, что занавес опущен, и его никто не видит. – Дурак какой-то, ну чего он мельтешит? – недовольно бормочет сидящий по левое плечо от Донхека Ренджун. – Всю малину нам портит. – А то ты его не знаешь, – фыркает Джено, который сидит справа. – Помнишь, как он однажды… Донхек в их диалог не вслушивается, опустив взгляд себе под ноги и глубоко погрузившись в собственные раздумья. В голове творится неясное: какая-то каша из догадок, страхов, предвкушений. Задумавшись, он даже почти пропускает начало спектакля, но его вовремя толкает в плечо Ренджун, мол, смотри, а то еще уснешь сейчас, Джемин с тобой потом до конца своих дней разговаривать не будет. Пьеса оказывается умелым и слегка сюрреалистическим сочетанием классического сюжета и современной постановки, многие персонажи кажутся слегка смехотворными поначалу, но это лишь до тех пор, пока не узнаешь их лучше, не прислушаешься, не… поймешь?.. Так, вроде бы, всегда любит говорить Джемин. Но Донхек думает, что есть такое искусство, которое существует за гранью понимания. То есть, его не обязательно понимать, чтобы любить. По окончании спектакля все актеры взвинченные, потные, раскрасневшиеся, но с широкими улыбками на лицах. Донхек бросается Джемину в радостные объятия, прямо на сцене, усыпанной цветами и конфетти, пока где-то на фоне Ренджун обнимается с Джисоном, Джено с Ченлэ, а потом они все дружно вовлекаются в одно групповое объятие самых-самых лучших друзей. Пока Донхек делает все это, переговаривается, смеется, он практически перманентно ощущает на себе чей-то взгляд, но не оборачивается, чтобы его поймать, идентифицировать, запомнить. Он просто знает, кому этот взгляд принадлежит. И разберется с ним немного позже. После общих громких аплодисментов зрители медленно расходятся, актеры уходят в гримерку, где переодеваются, смывают грим и собираются отправиться отмечать успешное окончание семестра (и предстоящее Рождество) в кафе неподалеку от школы. Они зовут и Донхека, и он лжет (сам того не подозревая), что непременно присоединится к ним позже, и после – просто ждет-ждет-ждет, пока зал пустеет, пока голоса отдаляются, пока он не остается в блаженном меланхоличном одиночестве посреди сцены, на которой всего несколько минут назад происходило большое вселенское таинство. ; Донхек лежит на опустевшей сцене, посреди декораций, которые еще никто не успел убрать, и снова, как тогда, на репетиции, пустым взглядом пялится в потолок, пытаясь выровнять дыхание. Кажется, что он был на американских горках или в сумасшедшей погоне, когда ветер в спину и лицо одновременно, или на волоске от гибели, или все вместе сразу, – до того сильно и неотвратимо искусство полоснуло по нему. До того прекрасное произведение этого самого искусства Джемин с Джисоном создали. – Как вам пьеса? – Донхек даже не вздрагивает, слыша откуда-то сбоку знакомый голос. Он ведь знал, что Минхен придет. Точнее, даже не так – что Минхен останется. – Потрясающе, – шепчет Донхек одними губами, но достаточно, чтобы быть услышанным. Сцена под лопатками кажется ватой. Потолок – небесным куполом. Еще немного пахнет чужим не выветрившимся до конца парфюмом, тяжелым театральным гримом, выстиранной с дешевым порошком тканью самодельных костюмов. А Минхен пахнет морским побережьем и зимней улицей – как странно – одновременно. Донхек складывает ладони на солнечном сплетении, не отрывая взгляда от потолка. Он продолжает лежать в куче конфетти, мишуры, блесток, обрывков картона, ему кажется, что сама жизнь, ее незыблемое торжество клеймит его своими горячими ладонями, оставляет, оставляет, оставляет следы – на спине, на боку, на затылке, даже целует в макушку. А Минхен подходит близко-близко и просто останавливается у сцены, зачем-то затаивая дыхание – может, в ожидании, что Донхек прямо сейчас подорвется и выдаст со всей своей эмоциональностью один из страдальческих монологов несчастной Офелии, наигранно прикрыв ладонью глаза, или споет песню, или расскажет хорошую шутку, или изобразит пантомиму. Донхек не умеет ничего из этого, но зато он умеет любить. Искренне, по-настоящему и пылко, как любят первый и единственный раз того, кто непременно в итоге прощается навсегда. Сначала приподнявшись на локтях, Донхек поворачивает голову и находит минхенов взгляд – выжидающий, бесстрастный. Что-то меняется в его лице, несильно, но заметно, какое-то благоговение прибавляется ко всему его облику. Донхек тоже чувствует трепет, но он об этом – никогда-никогда – не расскажет. Вздохнув, он садится, немного опустив плечи и свесив ноги со сцены. Между ними с Минхеном теперь – может быть, два шага, если бы Донхек сейчас спрыгнул и измерил расстояние своими ботинками. Но Донхек не делает этого – он вихляет ногами в воздухе и ждет-ждет-ждет, а Минхен смотрит немного сверху, неотрывно, но ничего не говорит, а давно опустевший актовый зал за его спиной (остатки конфетти и брошенные самодельные программки спектакля на тривиальных бархатно-алых сиденьях) кажется предзнаменованием апокалипсиса. – А вам? – запоздало Донхек задает вопрос. – А вам понравилось? – скажите хоть что-нибудь. Шмыгнув носом, Минхен как-то странно ежится, задумчиво опуская глаза. Донхек не смотрит ему в лицо, но следит за тем, как движутся его плечи под тканью темно-серой клетчатой рубашки. Наконец-то не свитер. – Признаться честно, я мало что понимаю в современном театре, – почему-то было вполне ожидаемо, что он начнет свой ответ чем-то таким; но дальше происходит непредсказуемое: – Но мне понравилось. Очень даже. И вам, я видел, тоже. Донхек не сдерживает секундной улыбки. Все полтора часа спектакля ему чесался где-то в промежутке между затылком и макушкой чужой взгляд. А в моменты, когда он поворачивал голову, чтобы прошептать что-то на ухо сидящему рядом Джено, этот взгляд мягко перемещался на висок, родинку на щеке, шею. Минхен расцеловал его всего до самого воротника рубашки – и сам этого даже не заметил. – Я люблю искусство, – спокойно произносит Донхек, с важным видом приподняв подбородок, – особенно инновационное. – Я догадывался, – немедля отбрасывает Минхен, позволив себе легкую улыбку, и в следующее мгновение что-то в его взгляде – пристальном и прямо на Донхека, чуть выше его лба, – меняется, становясь озадаченным. Он вскидывает одну ладонь, но так и оставляет ее застывшей в воздухе и безвременности, наверное, когда понимает, что не получил разрешение на… а на что? – У вас… – А? – Донхек растерянно вскидывает брови. – У вас… конфетти в волосах, – Минхен лепечет так, словно признается в убийстве, и продолжает смотреть на него исподлобья. – Можно я?.. – Да, – Донхек даже не задумывается над ответом, мгновенно покорно кивая и чуть опуская голову, чтобы Минхену было удобнее. Он нарочно закрывает глаза, когда чувствует чужую ладонь возле собственной макушки, – даже так ощущается, насколько она горячая, насколько дрожит, будто ее владелец прямо сейчас заметает следы преступления. Да, да, Донхек закрывает глаза, потому что некоторое искусство должно быть воспринято именно так (и никак иначе), и Минхен осторожно, невесомо, затаив дыхание и – во всем своем вытянутом худом теле – какой-то секрет, убирает кусочек цветного конфетти из донхековых прядей, ни самих прядей, ни кожи при этом не касаясь. Так он проделывает с еще одним кусочком, и еще одним, и еще. Донхек глупо хихикает и смотрит украдкой, когда он заканчивает и отстраняется, вновь возвращаясь на безопасное расстояние. На его раскрытой ладони сверкает маленький праздник из бумаги. Минхен прячет его в нагрудный карман рубашки. Вновь расправив плечи, Донхек выпрямляется и, бегло приглаживая ладонями волосы, смотрит ему прямо в глаза. Долго-долго. И время прекращает свой ход. Где-то там происходит настоящее торжество, но между ними в этой монохромной тишине натягивается струна – загадка, улыбка, странствие. Я прошу тебя. Донхек, едва дрожа и по-прежнему не отводя взгляда, выдает на одном дыхании: – Если бы нам было позволено все, что бы ты сейчас сделал? И видно, как Минхена задевает за живое это ты, как оно режет прямо поверх еще не зажившей открытой раны, как оно вскрывает его самого, будто устрицу, как оно жжется и болит, – это все читается в его глазах, где внезапно проблескивает самая что ни на есть настоящая – и Донхек впервые видит ее так близко и так явно, словно ослепленный поверхностью Солнца за иллюминатором, – юность. Минхен пожалеет о том, что скажет дальше (Донхек предвкушает это), но он все равно говорит, тихо-тихо, на выдохе, и голос его кромсает накаленный воздух между ними: – Коснулся бы тебя, чтобы убедиться, что ты настоящий. Он произносит это так, будто и правда подойдет и коснется прямо сейчас, но Донхек знает, что этого не случится ни в одном из возможных сценариев, а потому он лишь выдыхает резко и закусывает губу, отрицательно качая головой собственным мыслям. – Какой же вы… – себе под ноги. – Какой? Донхек одним резким порывом спрыгивает со сцены и останавливается прямо перед ним, сохраняя лишь крупицы ничтожного расстояния. Плавно поднимает взгляд, смотрит снизу вверх, как застывший кадр из кинофильма, и их плечи, руки, губы настолько близко, что это нарушает около миллиона вселенских правил. Но Донхеку плевать на правила, помните? И еще – чертовски сильно хочется, чтобы Минхен помнил об этом тоже. Хотя бы изредка. – Какой же ты… – дразнит, растягивая слова, отделяя их друг от друга, при этом не разрывая зрительного контакта. Минхен сглатывает так шумно и тяжело, что, кажется, целая новая галактика рождается где-то на полпути от его горла к солнечному сплетению – рождается, безвозвратно обжигая собой собственную оболочку и дом. – Какой же я, – повторяет он шепотом, – неудачник. Донхек кусает губы и улыбается, чтобы не сорваться на глупый детский плач. Когда он почти придумывает, что сказать, чтобы разбавить неловкую тишину, откуда-то снаружи доносятся отдаленные голоса и шаги, и Донхеку приходится резко отпрянуть, запрыгнуть обратно на сцену и сделать вид, что он крайне сосредоточен, занимаясь уборкой конфетти – прямо голыми руками. Попутно он вытирает со щек успевшие беспечно сорваться горячие слезы и думает о том, до чего же, наверное, нелепо выглядит. Негромко прокашлявшись, Минхен поднимается на сцену следом за ним и семенит за кулисы, чтобы спрятаться в гримерке для выступающих, а оттуда нырнуть обратно в опустевшие лабиринты школьных коридоров. Он оставляет после себя запах книг и недосказанности. Актовый зал проверяет охранник, и Донхеку приходится на ходу и в красках придумывать, что он делает здесь в одиночестве. С него берут обещание исчезнуть в ближайшие пятнадцать минут, и он, наконец прекратив плакать, сбегает тоже (сбегает с места преступления) вслед за Минхеном, хоть и от того нигде не остается и следа. Может, ты моя неизбежность. Может, ты моя без конца повторяющаяся история. Ровно через полчаса Минхен одиноким заблудившимся путником стоит на безлюдной остановке, привалившись к ее покрытому инеем стеклу, и неотрывно смотрит на асфальт под своими ногами. – Вы ждали?.. – Донхек подходит, растерянный, с розовыми от слез щеками, и глупо моргает. – Зачем? Украдкой поднимая взгляд из-под вьющейся от влажного воздуха черной челки, Минхен мимолетно улыбается – грустно-грустно, вкладывая в эту улыбку всю свою ни капли не наигранную тоску. – Кто-то должен нас ждать. Всех нас. Вы вот ждали меня в актовом зале. – Я ждал не вас, – отрицает Донхек, даже не потрудившись выдумать правдоподобную ложь. – Позвольте мне верить хотя бы в это, – мягко просит его Минхен и следом кивает на электронное табло расписания автобусов – блекло-голубое пятно света над их дурными влюбленными головами. – Домой?.. Донхек кивает, поджимая губы и не замечая, как случайно вступает в лужу из подтаявшего снега и грязи, пачкая ботинки и – почти – носки. – Домой, – полуживым полушепотом отвечает он. На последнем автобусе они разъезжаются по домам: в пути сидят рядом, тесно-тесно, жмутся плечами, будто планета Земля на самом деле размером с кукольный домик, и Донхек без конца сверлит взглядом минхенову бледную ладонь, нерушимо лежащую на его бедре. Наверное, она холодная. У грустных людей всегда холодные руки. В автобусе кроме них – никого, помимо водителя и одиноко посапывающего мужчины где-то в передних рядах. А они все равно забираются на самый последний, прячась, словно кто-то может их двоих уличить в наказуемом, однако здесь никто не увидит и никто – соответственно – не осудит. Донхек осторожно укладывает голову на чужое плечо, прикрывая глаза; минхеново пальто мягкое и теплое и пахнет… пахнет… Донхек пока не придумал, чем, но чем-то очень приятным. – Видишь? – шепотом спрашивает он. – Я касаюсь тебя. И до сих пор жив. – Донхек, пожалуйста, вы… – Ты, – поправляет он еще тише, хотя кажется, что тише уже некуда. Минхен под его виском, щекой и частью шеи весь трясется, будто вот-вот – и свернется в мелкий комок несуразицы. Ну, в общем-то, как обычно. Донхеку одновременно так его жаль и – так хочется сотворить что-нибудь еще. Что-нибудь эдакое. Чтобы запомнилось. – Я тебя боюсь, – в этот самый момент (так неудачно) на выдохе признается Минхен – куда-то ему в макушку. Донхек не сдерживает смешка. – И не зря, – шутит он и следом раскрывает призывно собственную ладонь, укладывая ее рядом с минхеновой, но не касаясь ее. Они могут переплести пальцы в любую секунду, так естественно, что даже как будто бы случайно, – но не делают этого. – Я тебя не боюсь. А вас – да. – Почему? Автобус тормозит на донхековой остановке, оставляя повисший в воздухе вопрос без ответа (и оно, наверное, к лучшему). Спохватившись в последнюю секунду, Донхек подрывается на месте и спешит к выходу, напоследок одарив Минхена лишь беглым взглядом через плечо и приглушенным: – До скорого! Минхен даже не кивает в ответ, а просто смотрит с той прежней тоской, которую забрал с собой в теплый салон автобуса с безлюдной остановки. Запоздало и слишком медленно понимается, что их «скоро» наступит через нестерпимо долгие два месяца зимних каникул.