дилемма

любовь это прикосновение это сигнал, который никто не слышит это близость, которую нельзя ничем объяснить что если стена между нами никогда не была прочнее ореховой скорлупы? (с) дзеси икита

Январь. «До скорого!» произнес Донхек в их последнюю встречу – без улыбки, но и без тоски. Тоска, казалось, глубоко засела внутри лишь у одного Минхена, страшной обидой подступила к горлу. На что, или скорее, на кого Минхен обижался все это время? На кого он обижается сейчас? Работы на зиму оказывается куда больше, чем следовало бы ожидать, – Минхен буквально тонет в ней, и так, наверное, даже к лучшему, ведь так он не думает о лишнем, о том, о чем думать не надо. Нельзя. Дни снова становятся одинаковыми – точно такими же, как были до встречи с Донхеком. Минхен не то чтобы это ненавидит, но оно ему мешает, режется, колется песчинкой где-то в уголке глаза. А дома тихо, трезво, бело-серо, и каждое утро начинается одинаково: с недолгой зарядки, душа, завтрака за просмотром очередной многосерийной исторической документалки. Пожевывая хлопья, Минхен отвлекается от вставки с интервью неизвестного ему профессора археологии и задумчиво смотрит в окно. Интересно, чем сейчас занят Донхек? Может, тратит свои (не)заслуженные каникулы на многочасовой сон, или гуляет с друзьями, или вообще уехал загород или улетел в какую-то теплую страну, и теперь они друг от друга – дальше, чем просто далеко, но точно ближе, чем были, когда их разделял всего шаг. Минхен вспоминает, как несколько дней назад, в канун нового года, ему звонила мама – спрашивала, не собирается ли он случайно приехать домой, погостить. Минхен успешно отвязался, хоть и клятвенно пообещал наведаться ближе к весне, когда проще будет достать билеты на поезд. Но правда лишь в том, что он уже постепенно сживается со своим одиночеством, привыкает к нему и, пускай этот процесс вряд ли можно повернуть вспять, разорвать его прямо сейчас в минхеновом понимании все равно приравнивается к преступлению. Раз уж одиночество так или иначе поселилось в его квартире – пускай устраивается поудобнее. Минхен не собирается его выгонять. Он позаботится о нем так, как у него никогда не было возможности позаботиться о ком-то живом. Но, может быть, Донхек- Устало распластавшись на кровати, Минхен накрывает лицо тем самым учебником выпускного класса, по которому сейчас активно разрабатывает планы уроков на следующий семестр. Бумага приятно пахнет свежей типографской краской, и Минхен со вздохом прикрывает глаза, укладывая ладонь на солнечное сплетение, куда едва-едва отдается мерное и приятное сердцебиение. Несколько раз в неделю он ездит в школу и работает в суетливой учительской, хотя мог бы в умиротворенном и пустующем классе, но – не может. Все там напоминает о Донхеке, и тоска по нему скручивается узлом внутри. Как Минхен собирается работать здесь через полтора года, когда от донхекова присутствия в этой школе не останется и следа? В один вечер, особенно одинокий, пропахший кофе и сигаретой (одной-единственной, которую Минхен от тоски и дрожащих рук закуривает впервые лет за десять и тут же позорно закашливается, как сопляк-подросток), Донхек ему звонит. – Откуда у вас мой номер? – без приветствий спрашивает Минхен, словно ошпаренный схватив мобильник. Донхек приятно и бархатно посмеивается в трубку. – Вы на доске писали, – припоминает он, и Минхен мысленно дает самому себе звонкую пощечину, – говорили, можно обращаться, если есть вопросы по домашнему заданию. Минхен рассеянно нащупывает на письменном столе пачку сигарет, хотя еще несколько минут назад поклялся выбросить ее к чертям и больше даже не притрагиваться к этой гадости. Нервно опустившись на стул, он прикуривает от спички и сбивает пепел прямо на старые конспекты, разглядывая в окне напротив собственное отражение. – Я полагаю, у вас возникли трудности с домашним заданием на каникулы? – решает развить легенду он, просто чтобы не думать о том, как сильно он соскучился по донхекову голосу. – А вы нам его задавали? – немедля теряется Донхек, только очень наигранно, ведь ясно, что до истории ему сейчас нет никакого дела. И Минхену – впервые за почти двадцать лет – тоже. – На самом деле, я позвонил, чтобы спросить, носите ли вы худи. – Вы упоминали, что это необязательно, – Минхен касается фильтром губ, но не затягивается. Под ребрами что-то клокочет, нежно-нежно, неизвестно, пряно, свежо, больно, словно крыльями порхает первый весенний птенец. Он мимолетно поглядывает на свою кровать – там, где на одинокой второй (как иронично) подушке уже почти месяц лежит ярко-алая худи, по-прежнему пахнущая стиральным порошком и немного – Донхеком. Минхен отныне не может уснуть без нее, как в детстве не мог без мягкой игрушки. Как же стыдно в этом признаться. – Если так говорите, значит, носите, – заключает Донхек, и проскальзывает в его голосе нечто ликующее. – А вы? – сделав затяжку, решает увести тему в другое русло Минхен. – Выбросили мой свитер, как и обещали? Донхек молчит несколько секунд – загадочно, нечитаемо, – а потом отвечает без единой нотки дрожи: – А что, сомневаетесь? – Юношеский максимализм такая штука, – хмыкает Минхен, продолжая сжимать сигарету в пальцах и этими же пальцами почесывая подбородок, – с ним обычно больше говоришь, чем делаешь. Донхек дышит тяжело, почти сопит в микрофон. Минхену кажется, что он его разозлил или, по крайней мере, заставил нервничать. Оно и неудивительно – такие как Донхек просто ненавидят, когда кто-то в них сомневается. – Я пустил его на тряпки, можете не переживать, – отрезает он не своим голосом. – Доброй ночи, – и отключается. Вслушиваясь в тишину и по-прежнему не убирая телефона от уха, Минхен потрясенно усмехается, вместе с усмешкой выпуская полупрозрачное облако сигаретного дыма. Кажется, они только что поругались? ; Февраль. В феврале Донхек наконец расстается с Юкхеем. В нем копится слишком много всего, о чем кажется невозможным рассказать, но и утаить было бы не совсем правильно. Поэтому Донхек выбирает молчание, на которое имеет полное право, а Юкхею говорит только: – Было классно. Юкхей приваливается к дверному косяку и складывает руки на груди. – Можно, я хоть чаю выпью? Донхек легко впускает его – «Да, конечно», – и чаепитие это совсем не похоже на то, что было с Минхеном, оно не натянутое, не неловкое, не заставляет бабочек в животе активно трепетать хрупкими крылышками. Оно – сухое, бесчувственное, формальное, и Донхек, прислонившись поясницей к столешнице и сложив руки на груди, наблюдает за тем, как Юкхей медленно и вдумчиво размешивает в чае кубики сахара, будто нарочно растягивая время в нежелании никуда уходить. – Я тебя понимаю, – наконец сделав глоток, сообщает он, – я всегда занят, не могу проводить с тобой достаточно времени и, следовательно, уделять достаточно внимания. А тебе его нужно больше, чем я способен предоставить. Так что все в порядке. – Рад, что ты понимаешь, – Донхек поджимает губы и не говорит о том, что причина, которую только что озвучил Юкхей, – лишь одна из множества других, и именно она находится где-то в самом конце бесконечно долгого списка. Но, действительно, все куда проще. Донхек не любит его и, вероятно, никогда не любил. И, также вероятно, Минхен был прав, когда (может быть, и неосознанно, но) пристыдил его за якобы юношеский максимализм. Потому что да, Донхеку нужна любовь, да, он не может без нее, и он лучше до конца своих дней останется в одиночестве, чем проведет жизнь с кем-то, кого не будет любить. Кого будет просто использовать, чтобы заглушить собственные страхи и неуверенность в себе, как он все это время – и ему действительно до чесотки стыдно – делал с Юкхеем. Когда они обнимаются на пороге квартиры, Юкхей по-прежнему пахнет яблочным парфюмом, только Донхек уже не пахнет ничем, он – чистый холст, тщательно вымытая, натертая мочалкой до красноты кожа, конец всего – и начало. Он (щекотно, наверное) целует Юкхея в ухо, приподнявшись на носочках. Как жаль, что я так и не узнал о тебе достаточно. Как жаль, что мне этого так и не захотелось. – Я все равно буду наведываться иногда, можно? – уже за порогом спрашивает Юкхей. – Только по приглашению, – скромно напоминает Донхек, – а то, знаешь, мама… – Я помню, – Юкхей безоблачно улыбается и салютует на прощание, прежде чем броситься к ступенькам и скрыться на лестничной клетке. Какой ты красивый, думает Донхек ему вслед. Какой ты красивый, и как жаль, что у нас ничего не вышло. Входная дверь, поскрипывая, закрывается, и повисает звенящая тишина. Хочется, по меньшей мере, выбежать на улицу в одной пижаме, босиком, и упасть лицом в снег, позволить зиме безжалостно содрать с себя кожу, и тем самым – может быть, хоть на толику, хоть на секундочку, – что-то наконец почувствовать. ; Во второй раз Донхек звонит Минхену за две недели до весны, когда его за рекордно короткий срок доедает до самых косточек внезапно воцарившееся одиночество. Не проходит и секунды гудков, – Минхен отвечает так молниеносно, что создается впечатление, будто он изо дня в день только и делает, что сидит и ждет, когда Донхек о нем вспомнит. Но Донхек – и не забывает. Никогда. Повисает молчание, два дыхания невпопад, неловкость, а Донхек сидит на подоконнике и обнимает свободной рукой колени. За окном все белоснежное, пышное, мягкое, и атмосфера будто в американском кино конца восьмидесятых. На выдохе получается решиться: – Привет? Минхен в ответ – хрипловато смеется. – Что я смешного сказал? – у Донхека не получается возмутиться, но он резко тушуется весь, укладывает голову на колени, вздрагивает, потому что ему кажется, что он делает из себя посмешище, когда наяривает вот так, без всякого повода, просто потому что ему хочется услышать минхенов голос. – Это, наверное, был первый раз, когда вы со мной поздоровались, – беззлобно объясняет Минхен, и в его голосе еще сквозят нотки улыбки – но не насмешливой, а искренней, доброй, живой. – И то – неформально. – Прости… те, – у Донхека путаница в голове и дрожь в руках. Ему тоскливо, а тоски он боится сильнее всего на Земле. Хотя, нет, сильнее, наверное, – только причины этой самой тоски. Да, все верно. Донхек боится Минхена. Реверс. – Все в порядке, я просто ворчу без повода, – минхенов голос становится мягче, но напряжение от этого не убавляется ничуть, – наверное, в моем возрасте уже пора начинать. – Перестаньте так говорить, – беззлобно просит Донхек и зачем-то (будь проклята чертова безмозглая его голова) добавляет: – Знаете, а я ведь влюблялся в парней вашего возраста… и ничего. Щеки моментально начинают гореть и, наверное, страшно краснеют, – как хорошо, что нигде поблизости нет зеркала. Зачем, зачем, зачем ты это сказал, дурак. Минхен в трубке неловко прокашливается. – Ничего – что? Ничего, кроме боли, не получил. – Забудьте, – сипло просит Донхек. И они снова молчат – вкрадчиво, как очередной снегопад, что плавно заползает в город, на его холмистые громкие улочки; неловкость, которой уже никто не удивляется, а она все равно всякий раз умудряется появиться из ниоткуда. Да, они молчат. Пока Минхен не решает нарушить тишину нравоучениями: – Я не «парень», Донхек, стоит ли мне вам об этом говорить, – он вздыхает тяжело-тяжело, слышно, что ему и самому горько произносить подобные слова, потому что да, были бы они в иной вселенной, в иное время, в иных позициях… может быть, может быть, может быть. Но Донхеку не нужно может быть – ему нужно да. – Предлагаю весной начать все с чистого листа, хорошо? Без перехода на «ты», без недосказанностей, без заигрываний. Как учитель и ученик. Потому что так будет лучше и безопаснее для нас двоих. А особенно для вас, потому что о себе я забочусь в последнюю очередь. Хорошо? – Я хочу тебя поцеловать. Минхен обрывается и замолкает, перестает даже дышать шумно в трубку, а Донхек от обиды закусывает губу и еле-еле сдерживает слезы. Но он не будет плакать. Ни за что. Потому что никто в мире – даже Минхен – не заслуживает его слез. Глубоко вздохнув, он добавляет сухим и безжизненным голосом: – Это была недосказанность. Если что. И тут же бросает трубку. ; Март. В первый день нового семестра – все равно что перед казнью. Донхек ненарочно просыпается на полчаса раньше будильника и с той самой секунды, как открывает глаза, – уже ненавидит весь окружающий мир. И себя. Он наспех моется, бреется, хоть времени и достаточно, надевает на себя что попало, потому что истории сегодня в расписании нет, а даже если бы и была, – какое ему теперь дело, стараться не для кого, красоваться не перед кем, Минхен ведь расставил все по местам, покромсал на части, разделил и объяснил. Так будет лучше. Донхек с хмурым видом жует утренний тост, запивая остывшим черным чаем, и попутно расчесывает влажные волосы пальцами. Лучше – кому? Снег снаружи еще не тает до конца, но превращается в мерзкую слякоть, а Донхек набрасывает на плечи свое весеннее пальто и выходит на улицу – в свежий ветер, солнечный свет, пение птиц, – абсолютно несчастным. Даже у Ренджуна с Джено, которые, как обычно, дожидаются у школьного крыльца, не получается его разговорить и хоть мало-мальски поднять ему настроение. Донхек больше не бормочет на все и вся, но просто уныло смотрит себе под ноги, не оборачиваясь по сторонам и ничем вокруг не интересуясь, – в вестибюле, на лестнице, в коридорах. Так проходит целый учебный день, и в конце, когда, вновь одевшись и закинув рюкзак на спину, Донхек семенит к выходу по опустевшему коридору, происходит то, чего он боялся сильнее всего на свете, пускай и до этих самых пор не догадывался. – Осторожнее. Знакомый голос пробирает до самых костей, и Донхек испуганно вскидывает голову, чтобы увидеть: Минхен стоит прямо перед ним, в очках для чтения и убогом малахитовом джемпере, и прижимает к себе небольшую стопку каких-то папок и бумаг. – Простите, – Донхек молниеносно опускает взгляд и собирается уйти прочь, миновать неминуемое, но в самый последний момент происходит то, что предсказать, наверное, никак было нельзя. Минхен хватает его за рукав пальто, не позволяя сдвинуться с места. Донхек крепко зажмуривается и не оборачивается, замирая статичной картинкой. Может, если он совсем не будет двигаться достаточное количество времени, то в определенный момент просто возьмет и исчезнет? Вдох, выдох, вдох, выдох. – Прости, – то ли поправляет его Минхен, то ли просит прощения сам. – Вы крайне проницательны, – ядовито передразнивает его Донхек и собирается не менее ядовито продолжить, но тут же затыкается, забывая дышать, как только чужие пальцы проворно ныряют в широкий рукав его пальто, дрожащими робкими прикосновениями поглаживая запястье. Внутри все вскипает и подступает к горлу, нагревается до критической отметки, Донхек сглатывает шумно и не оборачивается до последнего, пока Минхен – триумф – касается, касается, касается его, окольцовывает запястье своими пальцами, бледной шершавой кожей поверх смугловатой и нежной, и Донхеку приходится до боли закусить губу, чтобы не завыть в позорной слабости от того, как же это хорошо – и как же это мало. Минхен соскальзывает с запястья на кисть, мимолетно проводит пальцами по ладони, каждым касанием оставляя короткое замыкание, и – наконец, отпускает, только Донхеку не легче. Он закрывает глаза и упрямо не оборачивается – нет, нет, нет, он не обернется, даже если Минхен позовет, ни за что и никогда, будто он – Орфей, ведущий к блаженному небесному свету свою Эвридику. Вдох, выдох. – Забери меня отсюда, – шепчет Донхек, почти не размыкая губ. Все тело, кажется, напрягается до последней клеточки, и руки трясутся так, как не тряслись бы, наверное, даже если бы пытались спасти чью-то жизнь. А Донхек и свою толком спасти – не может. – Пожалуйста. Когда он наконец открывает глаза, Минхен – напротив, в нескольких шагах, и он направляется вперед, а Донхек даже не успевает понять, в какой момент его хватают за предплечье чуть ниже локтя и уверенно ведут за собой. – Пойдем.