дилемма

У Минхена бесстыдно (ну правда, ни капли стыда) дрожат руки, когда он пытается закрыть изнутри прежде пустующий класс, в который приводит Донхека, потому что тот сам попросил забрать его куда-нибудь. Минхен забирает. Только не знает, что с ним делать теперь. Пока он возится с ключами, Донхек стаскивает с плеч пальто и откладывает его на парту, на которую тут же усаживается и сам. По привычке виляя ногами в воздухе, он ждет, терпеливо и молча, а когда Минхен наконец закрывает дверь и оборачивается, – все солнце весны собирается за донхековой непоколебимой фигурой, садится ему на плечи, не спрашивая разрешения, хаосом путается в волосах. На негнущихся ногах Минхен подходит ближе, попутно оставляя на одной из парт стопку своих рабочих документов, и замирает ровно в шаге от Донхека, безмолвно глядя ему в глаза, – уже как их персональный ритуал. Только что он означает на самом деле и означает ли хоть что-нибудь? Донхек упирается ладонями в парту за своей спиной – холодное лакированное дерево, что еще не успело прогреться ранне-весенним солнцем, – и тянется ближе, нарочно, словно росток уверенно прорезает ослабшую почву. Минхен улавливает его запах – но не парфюма, а его, чистый и свежий, запах кожи, одежды. – Я так соскучился, – тихо говорит Донхек, и тоску свою он проявляет в безмятежном спокойствии. Я тоже, не отвечает Минхен, который искусством этого самого спокойствия – пока еще – не овладел. Я два месяца спал с твоей худи в обнимку. В голове назойливым предупреждением высвечивается такое же алое, как та теплая и приятная к телу ткань: нельзя, нельзя, нельзя. Запрещено всеми законами мироздания. Пожалуйста, прекрати. У Минхена трясутся коленки, а Донхек размыкает губы и ждет; пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста – умоляет весь его взгляд, который сейчас бы с легкостью мог искромсать кого-то в клочья. И прежде чем они успевают (о господи) поцеловаться, Минхен, испуганно вздрогнув, прижимает к донхековым губам ладонь – «Замолчи», – пускай тот и не произнес ни слова. А сразу после, недолго думая (не думая вообще), – целует ее, оставляя между ними осязаемую преграду, просто касается губами собственной руки и закрывает глаза, и Донхек закрывает их тоже, беспомощно цепляясь пальцами за свободные рукава минхенова джемпера. Они дышат одновременно или, если сказать точнее, одновременно задыхаются, и Минхен хочет попросить Донхека прекратить нервничать так сильно, так дрожать, что ощущается даже без лишнего прикосновения, но, кто бы говорил, – у него и самого подкашиваются ноги. Касаться Донхека одновременно так ново и так привычно, словно Минхен делал это всю свою жизнь. Дилемма: отстраниться или остаться. Выбор из двух самых больших зол на свете. ; Донхек много раз представлял себе конец света, но прежде и подумать не мог, что он настигнет его (на самом деле, ужасно хрупкий) мирок настолько быстро. Что окажется этим всем. Потому что даже самые глубокие, пылкие и страстные поцелуи Юкхея не делали с ним ничего и близко похожего на то, что он испытывает прямо сейчас от этого… и не поцелуя вовсе, и даже не касания губ. Чужая ладонь теплая и мягкая, пахнет мылом, пахнет как дом. Эта секунда растягивается на вечность, донхеково сердце застревает где-то на полпути к горлу, барахтается там, несчастное, в тщетных попытках вырваться наружу. Когда Минхен убирает ладонь, но не делает ни шагу назад, Донхек невидимой нитью взгляда прослеживает за его губами, за тем, как они размыкаются, будто в попытке что-то сказать, но в конце концов не произносят ни звука. Он приподнимает взгляд выше и долго смотрит Минхену прямо в глаза. – Это был наш первый поцелуй? – уточняет, хоть и знает, что ответа может не ждать. Медленно пятясь от него, Минхен отходит к учительскому столу и прячется за ним, будто за щитом, садясь в кресло и обнимая себя руками. Донхек видит, как он дрожит, каким жадным взглядом сверлит пустоту, и его самого бросает в жар от напряжения, от нежелания находиться здесь и сейчас (хотя еще каких-то полчаса назад он хотел). Неловко. И очень страшно. Но совершенно не хочется отступать. Донхек отвечает на свой вопрос сам. Мысленно. Да, это был их первый – и последний, и единственный – поцелуй. И тот – непростителен. Ведь отныне они никогда не простят самих себя. Но Донхек прощает Минхена. Заранее и за все. – Скажи, – его губы все еще дрожат, хоть и в голос он пытается вложить всю свою серьезность (как ничтожно мало бы ее в нем ни было), – ты вообще целовался когда-нибудь? Касался кого-то, я не знаю, с нежностью? – он переводит дыхание и заключает: – А то, не обижайся, но кажется, что ты совсем не умеешь. Провокация, игра – единственный ныне приемлемый способ скрыть свои настоящие чувства. – А ты? – прикрывается ответным вопросом Минхен. И впервые в своей жизни Донхек совершенно не знает, что на это сказать. Он склоняет голову набок и тяжело вздыхает, не прекращая мотать ногами в воздухе и то и дело ударяясь ими о парту, наверняка оставляя на коже будущие синяки. – Мы можем научиться вместе, – предлагает он и не сдерживает робкой улыбки: – Я уверен, это интереснее, чем история. Минхен даже усмехается, отведя взгляд и мимолетно облизнув губы. – Для вас все что угодно интереснее, чем история. Донхек спрыгивает с парты, подходит ближе и останавливается прямо напротив, упираясь ладонями в стол; шепотом, одними губами, с осторожностью, будто это не они здесь еще несколько минут назад почти поцеловались, он исправляет: – Для тебя. Да. Да, верно. Минхен искаженными маршрутами блуждает взглядом по его рукам, ключицам, шее, боясь посмотреть в глаза, и вздыхает тяжело-тяжело безголосым ответом: – Кажется, мне снова предстоит стать учеником. Воспринимая это как согласие, Донхек принимается озадаченно скользить взглядом по столу, пока не находит в небольшой кучке невесть чьих конспектов маленькую чистую бумажку и наполовину сточенный карандаш. Наспех нацарапав свое послание, он складывает листок вчетверо – так, чтобы его можно было с легкостью спрятать в ладони, словно помятый самолетик, – и протягивает его Минхену. – Прочтешь, когда я уйду, – строго приказывает он и вздрагивает при мимолетном соприкосновении их пальцев. Он забирает с парты ключи и свое пальто, распихивает по карманам остатки нежности, которую не отдал сегодня, но обязательно разберется с ней позже, забрасывает на одно плечо рюкзак и, немного пошатываясь на каждом шагу, пятится к двери, до последнего не сводя с Минхена пристального взгляда. Что-то ломается между ними, трещит по швам, а, быть может, наоборот, собирается воедино из осколков, прежде разбитое и растоптанное. Одно Донхек знает неопровержимо, выходя в коридор и тут же прижимаясь лопатками к закрывшейся за своей спиной двери: он все сделал правильно, пускай и от страха и стыда хочется провалиться сквозь землю. ; «Приезжай(те) ко мне. Сегодня в восемь». Минхен поджигает кончик записки той самой спичкой, от которой прикуривает вечером на балконе своей квартиры, – дрожащими руками, потому что до этого сорок минут пытался нормально уложить по-дурацки вьющиеся волосы перед зеркалом и трижды чуть это самое зеркало не разбил. С понедельника обязательно брошу курить, обещает он самому себе, затягиваясь. Чуть позже настенный календарь в прихожей сообщает, что понедельник – сегодня. Тогда со следующего понедельника. Минхен тщательно, натирая до красноты, вымывает руки с мылом, хоть и знает, что мыло сигаретный запах никогда до конца не выводит; в прихожей он надевает пальто и поправляет цепкими пальцами воротник, мажет потрескавшиеся губы бальзамом и только потом, переступая порог, задается вопросом: «Какого черта я делаю?» И вдогонку: «Пожалею ли я, если не сделаю этого?» Дважды провернув ключ в замке, Минхен зачем-то наспех молится (а ведь прежде не возвращался к молитве едва ли не вдвое дольше, чем к сигарете) и ветром сбегает по ступенькам подъезда в прохладный мартовский вечер. ; Донхек доверху застегивает пуговицы на слегка свободной рубашке, практически не оставляя ни одного оголенного участка на шее, причесывается, легкими похлопывающими движениями пальцев размазывает полупрозрачный тинт на губах и зачем-то ставит на плиту турку с кофе. Как будто чтобы создать повод для минхенова прихода – отличный от того, что существует на самом деле. Когда ровно в восемь, без опоздания даже на минуту, в прихожей раздается звонок в дверь, Донхек понимает, что у него трясутся коленки. Он хочет поцеловать Минхена уже с порога, вместо приветствия – слишком уж пьянит осознание того, что они наедине и в безопасном пространстве, что здесь они могут делать все, что угодно, быть друг другу кем угодно, молчать или болтать без умолку, использовать неформальные обращения и еще уйма, уйма других вещей, которые Донхеку чертовски сильно хочется попробовать. Но он выжидает терпеливо и вместо привычного поклона приветствует Минхена сдержанным кивком. Минхен его – громким восторженным выдохом. – Что такое? – бормочет Донхек, теряясь и начиная сомневаться в том, что все в его внешнем виде смотрится так, как нужно. Как он планировал: вроде бы и достаточно небрежно, как будто он никого не ждал и ни к чему не готовился, но в то же время- – Красиво, – шепотом выдыхает Минхен, не решаясь переступить порог квартиры, и тут же заливается краской от смущения: – Простите, я… совсем не умею делать комплименты. – Прости, – немедля поправляет его Донхек. – Сегодня – на «ты», хорошо? Робкое тихое «Хорошо» доносится ему в спину, когда он уходит на кухню, а Минхен тем временем остается снимать обувь в прихожей. Донхек очень старательно пытается себя убедить, что ничего такого не происходит, это обычный вечер, обычная беседа, между ними нет никакой недосказанности или проблемы, которую стоило бы решить, но, когда он снимает кофе с плиты, его руки предательски подрагивают, почти разливая горячую темную жидкость прямо на пол. Донхек ждет, что Минхен пройдет за ним и остановится хотя бы в дверном проеме, как это было в прошлый раз, но тот стопорится в прихожей, спрятав руки за спиной и разглядывая маленькие пыльные картины на стенах. – Кофе? – предлагает Донхек, выглянув в коридор в надежде, что это послужит достаточно явным намеком на то, что Минхен в этом пространстве под названием «одинокое логово старшеклассника» может передвигаться свободно и касаться всего, чего ему заблагорассудится. – Только руки вымою, – робко отвечает он и, когда спустя две минуты все-таки появляется в дверном проеме кухни, с его рук еще капает на пол. Полотенцами пользоваться не умеет, что ли. – Прости, ты… не сказал… какое полотенце можно взять?.. – Там все чистые, – незатейливо отбрасывает Донхек, но сам еле сдерживается, чтобы не улыбнуться: он не хочет, чтобы Минхен думал, будто над его неловкостью насмехаются. – А, спасибо… – бормочет Минхен, но в ванную уже не возвращается, а вместо этого присаживается за кухонный стол, скромно укладывая руки на коленях и опуская взгляд. Донхек оборачивается и, прищурившись, пытается бессловесно прочесть чужие мысли. Получается из рук вон плохо. Напряжение, совсем не похожее на их привычную неловкость, тяжелой патокой повисает в воздухе. В животе не то бабочки порхают, не то происходит кровавая бойня. А Донхек слегка мочит края длинных рукавов рубашки, когда полощет турку в раковине, и сейчас влажная ткань ощущается на коже неприятно, почти ожогами холода. Надо раздеться. – Все в порядке? Но не здесь же. Минхен кивает активно, но ни слова не произносит в ответ и даже не поднимает взгляда. – А я вижу другое, – Донхек садится напротив и складывает руки на столе, рядом с их кофе, двумя кружками, от которых в унисон поднимается дым. – Скажи, что тебя беспокоит. Пожалуйста? – Ладно, – удивительно легко сдается Минхен, в нерешительности устанавливая зрительный контакт. – То, что ты сказал мне по телефону. Зимой. – Что хочу тебя поцеловать? – немедля уточняет Донхек, тем самым заставляя Минхена залиться краской и вновь опустить глаза. Он будто подросток на первом свидании, честное слово. (А, может быть, так оно и есть?) – Я никогда не целовался… нормально, – наконец признается Минхен, отвечая на повисший еще в воздухе школьного класса вопрос, полушепотом, выдыхает это из себя и как будто становится еще меньше, хоть и кажется, что меньше некуда, потому что рядом с Донхеком он всегда делает это – прячется, словно пристыженный собственным естеством. Донхек хочет улыбнуться, но лишь потому, что Минхен очарователен, а вовсе не потому, что вызывает желание над собой посмеяться. Однако он прикусывает губу и просто говорит: – Это несложно, – греет резко замерзшие руки о кружку с кофе, но пить не спешит. – Я могу научить. Минхен резко закашливается, подавившись воздухом, и прячет в ладонях лицо: кажется, что он вот-вот прошепчет что-то в духе «Господи, на что я подписался?», но молчит, тщетно пытаясь выровнять дыхание. Терпеливо и покорно, Донхек ждет, постукивая пальцами по кружке. В конце концов, громко вздохнув, он поднимается на ноги, обходит стол и останавливается напротив Минхена, протягивая ему ладонь. – У меня, вроде как, была девушка, еще в университете, но у нас как-то толком все не успело дойти до чего-то серьезного, а я всегда топил себя в книжках и дополнительных курсах, и так вышло, что… – Эй, – тихо обрывает его Донхек, и Минхен замолкает, беспомощно глядя ему в глаза снизу вверх. – Пойдем. Несколько натянутых секунд – и за его запястье наконец хватаются, доверительно и крепко. ; О кофе они благополучно забывают, и тот нетронутым остается остывать на столе. – Это трудно объяснить, – в беспомощности чешет затылок Донхек, когда они оба сидят на его аккуратно застеленной кровати, бархатном покрывале, в тщательно убранной (пришлось попотеть) комнате. – Ну, вы уж… – Минхен пристально следит за любым изменением в его лице, слишком неотрывно и напряженно, и Донхек не знает, как заставить его расслабиться хоть немного. – Ты уж… постарайся, – наконец заглядывает в глаза, с надеждой вскидывая брови. Ладно. Ладно. – Когда я поцелую, – тяжело сглотнув, принимается инструктировать Донхек: – Разомкни немного губы и закрой глаза. – А глаза зачем закрывать? Донхек свои – почти закатывает, но сдерживается, вспоминая, что обещал самому себе быть терпеливым. Да, им обоим нужно время, но Минхену, на самом деле, – больше в несколько раз. – То есть, я делал это, но никогда не понимал, зачем… а если я темноты боюсь? – Так надо, – сдержав смешок, объясняет Донхек. Он находит очаровательным то, как даже сейчас, в столь невыгодной для собственного достоинства ситуации, Минхен все еще пытается перед ним красоваться. – Чтобы лучше чувствовать. – Что чувствовать? – кажется, Минхен задает все эти неуместные вопросы только лишь с целью немного потянуть время, ведь сам не знает, куда деть руки, слишком заметно нервничает, пускай и не отворачивается и не отстраняется; нарочито расправляет плечи и так, очевидно, пытается показать, что он готов, только пускай Донхек все сделает сам, пожалуйста. Вопрос ненадолго повисает в воздухе – точно нерешенная дилемма – совсем как тогда, в классе. И вся его недолгая жизнь проносится у Донхека перед глазами в момент, когда он, тяжело сглотнув, наконец решает ответить: – Вот это, – решительно подавшись вперед, он легко касается чужих покорно разомкнутых губ. И все еще – не поцелуй даже, а просто нерешительное прикосновение. Но. Тепло. И бархатно. И сердце словно бьется во всем теле сразу, пульсируя под горячей кожей. На миг отстранившись и заглянув Минхену в глаза, Донхек шепчет: – Расслабься. Пожалуйста. – Я боюсь, – таким же шепотом отвечает Минхен, глядя на него в ответ и крепче сжимая пальцами покрывало, на котором они сидят, – Донхек чувствует, как мягкая ткань натягивается под его ладонями. – Чего? – возможно, ответ им двоим давно известен. Тебя. Вас. – Того, что мне понравится больше, чем нужно, – затаив дыхание, Минхен добавляет почти неслышно, беспорядочно скользя взглядом по донхекову лицу, будто стараясь запомнить его как можно лучше: – Мне уже нравится. Сильно. Это очень страшно. Это страшнее всего на свете. – Мне тоже страшно, – признается Донхек, шепотом опаляя чужие губы. – Но хочется больше, чем страшно. Минхен делает жадный вдох и за мгновение до того, как они целуются снова, содрогается: – И мне, – заглушается между их вновь коснувшимися друг друга губами, тонет, когда Донхек обеими руками обнимает Минхена за плечи, придвигаясь еще ближе. Он чувствует чужую ладонь на своем солнечном сплетении, и она словно оставляет намек на какую-то несуществующую преграду между ними, ту, что, на самом деле, давно уже разрушена. Невесомо поглаживая свободную донхекову рубашку и при этом почти не касаясь его кожи, даже сквозь ткань, Минхен будто бы прощупывает почву, исследует минное поле. А Донхек готов взорваться мириадами фейерверков в тот самый момент, когда на его поцелуй наконец отвечают. Минхен лукавил, когда говорил, что совсем не умеет целоваться, – ну, или может быть, прямо сейчас слепое желание не позволяет Донхеку дать его навыкам здравую оценку. Они целуются осторожно, мягко, растягивая каждое мгновение, и воздух между их телами становится все жарче, и жарче, и жарче, в какой-то момент достигая необратимости. Отстранившись и сделав глубокий судорожный вдох, Донхек касается минхенова подбородка пальцами. – Все в порядке?.. – испуганно уточняет Минхен, тут же убирая ладонь от его солнечного сплетения, будто это самое солнечное его только что обожгло. – Мне можно вас… тебя… касаться? Донхек отвечает на его вопрос тем, что сам перехватывает его руку за запястье и возвращает ее к ряду застегнутых пуговиц на своей рубашке – туда, где ей сейчас и положено быть. Когда они целуются снова, он чувствует, как Минхен расстегивает несколько пуговиц посередине и плавно проникает пальцами под ткань, касаясь голой кожи и тем самым заставляя Донхека крупно содрогнуться, разорвать поцелуй и спрятать шумный выдох в чужом плече. Что же с ним делается. – Все в порядке? – взволнованный голос над ухом. – Прости, если тебе неприятно, я… – Приятно, – обрывает его Донхек и, пользуясь моментом, вдыхает запах чужой кожи на шее, чуть выше воротника. Мне приятно, приятно настолько, что это пугает меня, потому что я не хочу, чтобы происходящее прекращалось. Никогда. – Не останавливайся только. Кожей он чувствует, как у Минхена все внутри переворачивается от этих слов. Кажется, что на долю секунды он хочет яро запротестовать, но его руки будто на чистом автоматизме возвращаются к пуговицам рубашки, когда Донхек вновь выпрямляется, и они с Минхеном немного по-подростковому сталкиваются лбами, одновременно закрывая глаза. Горячие ладони плавно и с дрожью проводят по донхековым голым плечам, стаскивая с них рубашку и помогая выпутаться из рукавов. Остановиться нужно. Донхек чувствует, как легкая ткань невесомо соскальзывает по спине, оставляя его обнаженным до пояса, и отстраняется, тут же ощущая на себе чужой жадный взгляд, от которого одновременно щекотно, жарко и почти хочется спрятаться. – Можно? – первым тянется к нему Минхен. – Хватит спрашивать, – шепчет Донхек и вместе со следующим поцелуем позволяет уложить себя на кровать. Что мы творим. Что же мы творим. Они целуют друг друга, а их двоих целует тесная комната, ее приглушенный свет, даже весна, что (пока еще голыми) древесными ветвями стучится в оконное стекло. Шорох ткани, постельного белья, неловко, по-подростковому сплетенные пальцы, помятое одеяло, что спуталось где-то в ногах, – Донхек останавливает Минхена легким касанием к ключицам. И просто смотрит в глаза. Боится даже выдохнуть, плотно смыкая губы и тяжело сглатывает все, что хочет сказать сейчас, но решает приберечь на потом. Как будто бы это потом им гарантировано. – Нежность – не только в этом, – шепотом наставляет Донхек и кивает на небольшое свободное местечко на кровати рядом с собой. – Ложись. Очень странно – разговаривать с Минхеном так. Еще более – когда он не смеет протестовать. – Что еще? – спрашивает, послушавшись и оставив одну ладонь на ребрах, будто импровизированный бронежилет, слишком крохотный и бездарный, чтобы суметь защитить. Донхек подавляет усмешку и ложится рядом, прямиком на свою помятую рубашку, что скомкалась на подушке. Он мог бы придвинуться ближе и склонить голову к чужому плечу, или даже обнять Минхена и уснуть так минимум на несколько дней, но он знает, что это будет слишком просто, тривиально, обыденно. – Расскажи о себе, – просит Донхек, глядя в потолок. – Что-нибудь, чего я еще не слышал. Что-нибудь абсолютно случайное. Минхен почему-то усмехается. – Ну, – неуверенный выдох, – мне нравится джаз?.. Очередь Донхека смеяться своими зацелованными губами. – Почему-то я так и думал, – бесстыдно сообщает он. – А еще вы наверняка читаете газеты. И держите рассаду на балконе. Минхен смотрит на него настолько восхищенно, будто Донхек попал в точку абсолютно каждым своим предположением. – Ну, кроме рассады, – поправляет он несколько раздосадованно. – Она не на моем балконе, а в школе, в учительской. Я, вообще-то… – он запинается, закусывая губу. – Я хорошо ухаживаю за растениями, но абсолютно не умею за людьми. Наконец пряча улыбку, Донхек смотрит на него с пониманием, хотя мог бы, наверное, и сочувственно, – только не получается. Сочувствовать он за все свои годы жизни так и не научился. – У вас нет машины, правда? – вместо этого уточняет он, тем самым призывая Минхена сдаться и стать с ним – окончательно – откровенным. Минхен поворачивается к нему и, подложив ладони под голову, заглядывает в глаза. Это – один из немногих моментов (за сегодняшний вечер – многих), когда они так близко друг к другу, и Донхек вновь затаивает дыхание, потому что Минхен абсолютно вне конкуренции кажется ему самым красивым среди всех людей, которых он когда-либо встречал. И дело не только в лице. – Да, – шепотом признается он и добавляет уже совсем беззвучно: – Я вам солгал. И тебе тоже. Весна проникает в комнату сквозь едва приоткрытую форточку. Нежно-нежно касается занавесок. Прохладой ползет по коже. Невесомостью по затылку. Путается в волосах. – Прости, – вторит ей Минхен. – Все в порядке, – хмыкает Донхек в ответ почти безразлично; он не то чтобы видит в этом проблему. – В конце концов, если бы не тот автобус, мы бы и не… – несколько секунд он думает, какое слово будет здесь самым уместным. – Не подружились. Минхен не сдерживает очередного смешка, прикрывая ладонью губы. Донхек задумчиво заглядывает в чужие полные надежды и света глаза и впервые особенно четко и ясно осознает, что он, на самом деле, по-крупному влип. Просто впечатался с разгона и самого себя размазал в порошок. И Минхена задел, изранил, и впереди у них двоих – боли только больше. И больше, и больше, и больше. – Донхек? – слышать это имя из его уст всякий раз по-новому странно. Сейчас – особенно. Не в классе, не в коридоре, не на автобусной остановке. Здесь. В комнате, где Донхек вырос. – Думаю, мне пора идти. Устало приподнявшись, Минхен ерошит волосы рукой и, обернувшись, смотрит Донхеку в глаза. Штиль ожидания неподвижностью замирает в его взгляде, и кажется, что у них двоих есть все время мира, даже если это не так. Даже если на самом деле нет ни секунды. – Увидимся завтра в школе, – говорит Минхен уже на пороге, одевшись, и ненадолго стопорится, будто сомневается, стоит ли ему Донхека поцеловать. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» – беспрерывный назойливый манифест в донхековой голове. И тогда Минхен, вновь прикрывая за собой входную дверь, но не отпуская ручки, спрашивает вкрадчиво: – Можно? – Всегда, – и Донхек сам льнет вперед, невесомостью опираясь о минхеновы плечи и позволяя их губам столкнуться. Не то чтобы у них есть это «всегда», и не то чтобы оно когда-либо будет, но понимается это слишком медленно, безмятежно, так, что почти и не чувствуется. Нескольким позже Донхек закрывает за Минхеном двери и замирает у окна, сминая в пальцах тюль и наблюдая, как чужая темная фигура постепенно отдаляется от подъезда по улице в грязноватом свете уличных фонарей. Сказка оборвалась так же внезапно, как и началась. Теперь Донхеку предстоит написать ей концовку.