дилемма

Минхен обрекает себя на что-то, что ему самому еще доподлинно не известно. Домой он возвращается в молчании и унынии, но в то же время – в этом немом конфликте с самим собой. Дома он проводит в душе больше часа, просто бесконечно думая и попусту растрачивая воду, счета за которую потом придут сумасшедшие. На кухне выпивает три кружки крепкого чая подряд и выкуривает полпачки сигарет. В спальне падает лицом в подушку, в ней же заглушая отчаянный стон. Нигде он не может отыскать себе места. А следующим утром он едет в школу как на казнь. – С вами все хорошо? – обеспокоенно уточняет Джухен, возникая будто из ниоткуда за его спиной, когда Минхен стоит у зеркала в учительской и поправляет свитер, помявшийся под пальто. – Вы в последнее время какой-то рассеянный. Плохо спали? – А? – переспрашивает Минхен, наконец поднимая на нее взгляд в отражении. Джухен еле сдерживает улыбку. – Спали плохо, спрашиваю? – понимая, что выдумать какой-то подробный и правдоподобный ответ у него сейчас не получится, Минхен лишь кивает в немом согласии. – Могу посоветовать лучшее лекарство от бессонницы, но вы его, наверное, и сами знаете. С этими словами она, как-то неоднозначно подмигнув, неспешной походкой плетется прочь и скрывается в коридоре, оставляя Минхена провожать ее вопросительным взглядом и лишь догадываться, что она имела в виду. ; Донхек делает Минхену самый большой подарок тем, что на их уроке ведет себя почти как обычно; и это почти заключается в том, что он больше не спит, как это было прежде, а внимательно слушает лекцию, пускай и по-прежнему не задает никаких вопросов и ничего не конспектирует, просто в непоколебимом спокойствии сложив руки на столе. – Я был бы крайне признателен, если бы вы записали это, – обращается Минхен ко всему классу после очередного упомянутого исторического события и останавливает особенно (как ему кажется) убедительный взгляд на Донхеке, тем самым лишь сильнее акцентируя озвученную просьбу. Спустя недолгое безмолвное сражение между ними тот таки сдается и закатывает глаза, слишком демонстративно доставая из рюкзака тетрадь и ручку. Отвернувшись обратно к доске, Минхен не сдерживает секундной улыбки и принимается выводить отломанным куском мела следующую дату. – Ты действительно безнадежный зануда, – по окончании урока Донхек лениво плетется к его столу, останавливаясь прямо напротив. – Я просто делаю свою работу, – бормочет Минхен в ответ, просматривая параграф учебника, по которому они будут работать со следующим классом, и то и дело поправляя испачканными мелом пальцами очки. В ненадолго повисшем молчании Донхек вздыхает, упираясь обеими ладонями в стол, где привычно царит беспорядок, так как у Минхена попросту не хватает времени как следует прибираться в коротких перерывах в расписании. Чаще всего он не успевает даже метнуться в учительскую за кружкой кофе, который сейчас пьет в удвоенном количестве, пытаясь заместить кофеином сигареты. – Не хочешь сходить в кафешку после уроков? – предлагает Донхек шепотом, разрушая тишину и склоняясь чуть ниже над столом. Страшная, страшная конспирация. Минхен трет пальцами нос и пожимает плечами, наконец отрывая взгляд от учебника и устанавливая зрительный контакт. В глазах напротив что-то мягко тлеет, медленно, распадается на части и догорает, а пальцы, что держат край учительского стола, словно выступ над обрывом, сжимают светлое дерево сильнее, почти до хруста костяшек. – Что вы себе позволяете? – наконец наигранно цокает языком Минхен. – Приглашаете учителя на свидание? Донхек – конечно, этого стоило ожидать, – легко сдается, просто кивая в ответ. – Считайте, это ваша следующая дилемма, – говорит он, – пойти со мной или поехать домой, как обычно тухнуть над учебниками, – и, не давая Минхену ни секунды на то, чтобы возмутиться, он уточняет: – Так что, после уроков на остановке? В нашем пугающе постоянном месте встречи. ; В несколько заурядной, но достаточно уютной кофейне в остановке от школы в такое время немноголюдно, приглушенно играет музыка, звенят керамические кружки с блюдцами, на стенах висят какие-то самодельные аппликации, вырезки из старых газет и модных журналов, названия отдельных позиций из меню и цены. Пахнет свежей выпечкой, глянцем и горячим кофе с молоком. Донхек нечасто бывает в подобных местах, хоть и знает, что многие его ровесники предпочитают посещать кофейни небольшими группками после уроков, вместе делать домашнее задание и параллельно сплетничать, обсуждая последние школьные слухи. Он подобных компаний – как и сплетен – всегда сторонился. Они останавливаются у стойки бариста, Донхек мимолетно (но, конечно, нарочно) касается своим плечом плеча минхенова, тем самым ненавязчиво и скрытно флиртуя, делая вид, что он с интересом разглядывает красиво расставленные на витрине десерты. Когда Минхен оплачивает два их кофе, Донхек легонько, но уверенно похлопывает его по плечу, кивая на десерты: – Я хочу лавандовый торт, – и добавляет, едва не забыв: – Пожалуйста? Минхен не перечит ни словом, и уже через несколько минут Донхек с торжествующей улыбкой забирает свой торт у бариста, тут же оборачиваясь в поисках самого уютного столика в небольшом пастельно-бежевом зале. Они садятся возле окна, Донхек сразу же принимается уничтожать кусок торта почти с жадностью – но не столько из чувства голода, сколько с целью оправдать чем-нибудь неловкое молчание, что уже привычно повисает в воздухе. Донхек ест, поглядывая в окно и периодически вытирая губы салфеткой, а Минхен практически все время смотрит на него, прямо, молча, с идеально ровной осанкой, и как будто каждую секунду хочет что-то сказать, но не может. Донхек решает остановить эту пытку первым: – Как прошел день? – выбирает он самое тривиальное из всего, что можно было бы спросить. – У тебя было много уроков сегодня? – Все, – немедля отвечает Минхен и ненадолго о чем-то задумывается, – а еще ваша учительница математики, Джухен, похоже, крайне обеспокоена состоянием моего здоровья. Она считает, что я рассеянный. – Так и сказала? – Еще поинтересовалась моим сном, – добавляет Минхен и тут же хмурится, – упомянула какое-то лекарство от бессонницы, но сказала, что я и сам знаю, что это такое, а потом подмигнула мне… – он обращает к Донхеку хмурый вопросительный взгляд, спрашивая уже гораздо тише: – Таблетки?.. Немного помолчав, пережевывая последний кусок торта, Донхек в конце концов хмыкает и как ни в чем не бывало озвучивает свою единственную и совершенно очевидную догадку: – Она имела в виду секс. Подавившись глотком кофе, Минхен поднимает на Донхека испуганный взгляд, а тот в свою очередь лишь беззвучно смеется, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. – С ума сойти, наша учительница математики с тобой флиртует, – ошарашенно подытоживает он, – ты, должно быть, в прошлой жизни родину спас. – Донхек, – предупреждающим тоном шепчет Минхен, пока тянется к салфетнице, чтобы оттереть пятно от кофе со своего свитера, – не думаю, что она имела в виду… это. К их столику ненадолго подходит официантка, чтобы забрать блюдце из-под торта и грязные салфетки, после чего Донхек прячет невольную улыбку в ладонях, тихо прокашливается и произносит со всей серьезностью: – А мне вот кажется, что как раз это, – он спешит отступить, видя, что Минхен лишь сильнее заливается краской: – Но, ладно, давай сменим тему, а то ты сейчас сгоришь от смущения, – он опускает взгляд ниже, на небольшое, но достаточно заметное пятно от кофе на светлой ткани чужого свитера. Интересуется как бы невзначай: – А ты… стирать умеешь?.. ; – Почему, интересно это, я не должен уметь стирать… – сам себе бормочет Минхен, пока, переодевшись в домашнюю футболку, движениями почти агрессивными запихивает свитер в стиральную машинку и вдавливает, очевидно, свой привычный набор потертых кнопок на панели. – Ну, знаешь, – Донхек, остановившийся в дверях ванной комнаты и сложивший руки на груди, хмыкает неоднозначно, – обычно вы, холостяки, пренебрегаете домашними делами и тем, чтобы как следует им обучиться. Хотя в вашей ситуации выигрышный сценарий как раз совершенно противоположный. Дай поглядеть. Он подходит ближе, и Минхен даже вздрагивает от неожиданности, когда Донхек останавливается рядом с ним, принимаясь скептическим взглядом водить от кнопки к кнопке на стиралке. – Ты хоть знаешь, зачем нужны все эти программы?.. – неуверенно уточняет он, поворачиваясь к Минхену. Тот в свою очередь лишь пожимает плечами. – Я нажимаю одну и ту же комбинацию уже почти десять лет, и нормально… – бормочет он, почесывая затылок. – Нормально – что? – Нормально стирает. Чисто… Тяжело вздохнув, Донхек выставляет необходимую программу для деликатной ткани, а после, запустив стирку, поворачивается к Минхену и одаривает его лишенным всякой надежды взглядом. – Теперь постирает лучше, чем нормально. Под постепенно нарастающий шум стиралки он выходит в коридор, возвращаясь к тому, чем занимался прежде, – скрупулезно и любознательно изучал минхенову квартиру, меряя шагами каждую комнату. Из заблокированных локаций остается одна лишь спальня, в которую Донхек уверенно проходит и замирает у письменного стола, чувствуя, не оглядываясь, что Минхен следует за ним и останавливается в дверном проеме. Среди свалки из исписанной бумаги на столе Донхек цепляется за один листок, который почти мгновенно приковывает его внимание. Листком этим оказывается его самая первая с Минхеном контрольная по истории, написанная на неопровержимую пять. По-прежнему держа работу в руках, Донхек оборачивается. – Ты их не выбрасываешь? – По-хорошему, – Минхен вздыхает, и что-то в его лице становится жутко пристыженным, – они должны храниться в школьном архиве. Но эту я… позаимствовал ненадолго, под предлогом, что мне необходимо чуть более детально изучить написанное и на его основе составить контрольную для следующего класса. – И ты уже составил ее?.. – без задней мысли уточняет Донхек. В ответ Минхен лишь упирается плечом в дверной косяк и устало закрывает глаза. – Донхек, – выдыхает он тихо-тихо. Понимание накатывает медленно, но верно, в какой-то момент накрывая уже с головой, будто высокая морская волна, и Донхек переводит растерянный взгляд на работу. Строки, содержания которых он уже не помнит от слова совсем, начинают резко плыть перед глазами от осознания. Прежде чем он успевает что-то сказать, Минхен подходит ближе и аккуратным движением забирает листок из его расслабленной руки, пряча его в ящик стола. – Давай не будем об этом, – шепотом просит он. – Но нам нужно об этом, – отвечает Донхек уверенно и громко, поднимая решительный взгляд. – Если ты хочешь сказать мне что-то, говори сейчас. В очередной раз шумно вздыхая, Минхен отворачивается и мечется взглядом по столу, словно пытаясь запнуться о что-нибудь, что смогло бы помочь ему выкрутиться, спастись, сбежать от разговора. Но Донхек – непреклонен. От него спасения не существует, – и он знает это слишком хорошо, когда начинает наступать. Они одинаково упираются ладонями в стол, их пальцы – в нескольких миллиметрах друг от друга, но также одинаково они не смотрят туда, продолжая безмолвную войну взглядами. – Все, что я хочу тебе сказать, не поместится даже в десятитомник, – наконец сдается Минхен – еще задолго до того, как начинается их первая битва. Но больше, чем проигрывать, Донхек ненавидит лишь выигрывать настолько легко, а потому он переходит в открытое наступление фразой: – Я никуда не спешу, – он перекладывает обе ладони на чужую шею чуть выше широкого ворота футболки, и в этот момент Минхен затаивает дыхание, а взгляд его из хмурого и тоскливого превращается в растерянный и даже напуганный. Донхек приподнимается на носочках: – Поцелуй меня. – Донхек, я- – Поцелуй, – чуть более настойчиво, когда их губы настолько близко, что уже почти соприкасаются; и затем – шепотом: – Прошу тебя. И когда следующий ход Минхена уже кажется абсолютно предсказуемым и неотвратимым, он все-таки уворачивается и плавно высвобождается из донхековых рук, отходя на безопасное расстояние. Донхеку это – пока – не разбивает сердце, но оставляет уйму безответных вопросов в его голове. – Я хочу поцеловать тебя сильнее всего на свете, – дрожащим голосом произносит Минхен, пятясь к стене за своей спиной и практически срастаясь с ней лопатками. Донхек остается неподвижен. – Но? – Но, – сглатывает Минхен, опуская взгляд и нервным жестом вплетая пальцы в волосы, – остановишь ли ты меня, как сделал это в прошлый раз? Не сдерживая усмешки, Донхек покорно кивает в ответ: – Если это все, что тебя беспокоит… – Нет, – тут же обрывают его, – не все, и ты знаешь. Меня беспокоит еще множество других вещей, я просто… абсолютно бездарен в словах. Ничего не говоря в ответ, Донхек просто смотрит на него какое-то время, запоминая. Вытянутая худощавая фигура, широкие плечи, острые ключицы, проглядывающие из-под футболки, тонкие запястья, белые пальцы без единого кольца, вечно холодные и дрожащие. Под бесформенными темными брюками, наверное, – такие же вечно холодные и дрожащие коленки. Минхен абсолютно точно не кажется человеком, родившимся летом. Он выглядит и ведет себя, на самом деле, как все зимы мира. – Эй, – Донхек беззвучно подплывает к нему, глядя снизу вверх. Минхен тут же сдается в который раз, смотрит в ответ из-под вьющейся черной челки, и может, он тоже хочет запомнить Донхека прямо сейчас, пока у него еще есть такая возможность, пока время их двоих не торопит и никуда не заставляет, сломя голову, нестись. – Ты гораздо лучше, чем думаешь. – Донхек, пожалуйста… – отзывается Минхен полушепотом и горькой усмешкой в ответ. – Нет-нет, – настаивает на своем Донхек, а затем, затаив дыхание и прикрыв глаза, подается вперед и прячет лицо в чужом плече; почти сразу он чувствует поясницей робкое касание холодных пальцев и вздрагивает, но не отстраняется. – То, как ты говоришь, как улыбаешься, даже как смотришь… все в тебе красиво. С этими словами он выдыхает судорожно и оставляет короткий поцелуй на минхеновой ключице, не удосужившись даже опустить тонкую ткань футболки. И ждет. Ждет, ждет, ждет… Минхен мягко касается пальцами его подбородка и приподнимает лицо, заставляя посмотреть себе в глаза. Донхек видит в них тоску – столько тоски, что становится страшно. Но он отважно сглатывает этот страх и продолжает ждать, мечась взглядом с чужих дрожащих ресниц на разомкнутые призывно губы. – Ты быстро учишься, – последнее, что успевает прошептать Донхек, прежде чем Минхен решительно подается вперед и целует его, тут же меняя их местами. Донхек лопатками упирается в стену, забрасывает руки на минхеновы плечи и мнет в ладонях его футболку. Они целуются, и целуются, и целуются, пока не становится тяжело дышать, и тогда Донхек отрывается первым, вжимаясь губами в чужую открытую шею и несколько секунд выравнивая дыхание. Минхен нежно-нежно, прерывисто гладит его по затылку в жесте почти успокаивающем. И правда – Донхеку не помешало бы успокоиться, пока еще не стало слишком поздно. – Я не знаю, что ты творишь со мной, – как странно, что говорит это первым Минхен, хоть Донхек и чувствует в точности то же самое. Неизвестность. Она пугает его и одновременно – интригует до звезд под опущенными веками, до щекотки по ребрам. – Магию? – усмехается Донхек и, не дожидаясь ответа, оставляет отпечаток мягкого поцелуя на чужой шее, чуть левее кадыка. Минхен весь вздрагивает в его объятиях и вновь находит его губы, на этот раз целуя еще настойчивее и не давая ни секунды на передышку. Донхек знает, что нужно остановиться, нужно, нужно, нужно, – он понимает это ясно и отчетливо, пока прокладывает маршруты царапин на чужой спине, пробравшись ладонями под футболку, пока чувствует робкие блуждающие прикосновения минхеновых рук чуть ниже своей талии, почти на бедрах, и в момент, когда происходящее, кажется, достигает точки невозврата, Донхек резко разрывает поцелуй и случайно задевает локтем стоящий рядом с кроватью торшер, – тот, пошатнувшись, с приглушенным грохотом падает на ковер. Застыв на несколько секунд, Минхен не выдерживает и начинает смеяться, а Донхек от растерянности подхватывает его смех, и несколько секунд они смеются одновременно – скорее из-за нервозности и неловкости, а не потому что в упавшем торшере действительно есть что-то забавное. Немногим позже они лежат на кровати, Минхен сосредоточенно читает учебник в свете все того же торшера, который, слава всем божествам, никак не пострадал, а Донхек просто закрывает глаза и старается как можно лучше запомнить невесомый, приятный и отчего-то самую малость знакомый запах мягкого покрывала под своей щекой. Наконец осознав, что именно кажется ему знакомым, Донхек приподнимается и смотрит на Минхена хмурым взглядом. – Ты куришь?.. Минхен не вздрагивает, как обычно, но сбивается со строки, которую читал, и какое-то время безэмоционально смотрит в пустоту поверх книжки. – Я бросаю, – наконец спокойно отвечает он. – С ума сойти, – Донхек падает обратно на кровать, складывая ладони на животе и пытаясь представить Минхена с сигаретой. Выглядит так… так… – Горячо, – выдыхает он, не сразу осознавая, что произнес это вслух. – Это вредно и отвратительно, и я непременно перестану окончательно в ближайшее время, – строгим тоном чеканит Минхен в ответ, словно делает Донхеку выговор, к чему он никогда не прибегает на своих уроках. Хмыкнув, Донхек переворачивается на живот и упирается локтями в кровать. – Кури, если тебе хочется. Не вижу в этом ничего такого, знаешь. Все мы рано или поздно умрем, так какая разница, в каком состоянии будут твои легкие. Или боишься выглядеть непрезентабельно на вскрытии?.. Резким движением захлопывая учебник и пряча его под подушку, Минхен неодобрительно хмурится. – У тебя абсолютно неверный подход к жизни, как и сама ее трактовка, – вслух подмечает он, – но, думаю, это нормально, ты еще вырастешь. Кажется, что разговор постепенно приближается к взаимному согласию и подобию примирения, но Донхек не отступает: – А я вот думаю, что мой подход к жизни прогрессивный и очень мудрый, – он не видит ничего удивительного в том, что Минхен считает его мировоззрение незрелым, однако он не думает, что из-за этого его стоит списывать со счетов. – Я не курю, потому что мне не хочется, но, поверь, если бы я захотел, неправильность этого меня бы не остановила. В конце концов, я сам решаю, как обращаться со своей физической оболочкой. На то она и моя, верно? Ненадолго задумавшись о чем-то, Минхен в конце концов лишь тяжело вздыхает и ставит точку в их разговоре фразой: – Я пойду покурю. Донхек провожает его, скрывающегося за дверью спальни, победоносным взглядом.