дилемма

мне хочется украсть что-то у взрослых уверенность под этим ковром нет тепла я проливал свет но он уходил в простынь я выключал темноту но она все текла

Время медленно движется к лету, с каждым днем становится все жарче, Донхек меняет утепленные худи на рубашки, то и дело мнущиеся под школьным пиджаком. На уроках больше не клонит в сон, но и слушать особо не хочется: минуты кажутся пустяками, повисшими в воздухе пылинками, которые с легкостью можно (и нужно) поймать рукой; распихать по карманам; пронести до самого дома. Чем ближе май, тем сильнее хочется от всего мира – спрятаться, закрыться, чтобы никого и ничего не видеть. Наслаждаться гордым одиночеством, распускаясь, словно прекрасный цветок. Как иронично: Донхек хочет делать это все – только на глазах у Минхена. – Ты очень красивый, – Донхек обеими руками подпирает голову, – когда умничаешь. Смутившись, Минхен прячется за усмешкой и строгим (настолько, насколько получается) взглядом. – Тебе нужно материал слушать, а не на меня засматриваться. – Я знаю. – У тебя итоговая контрольная на носу. – Я знаю. – Как ты собираешься ее писать?.. – Я не знаю. Театрально вздохнув, Донхек падает на парту, упираясь в нее лбом, и, крепко зажмурившись, вслушивается в биение собственного сердца. Дыхание. Мысли, – хоть и те в один миг словно разбегаются в стороны, ничего после себя не оставляя. Но одна из них – и самая, кажется, важная, – никуда не спешит. – Мы уже поняли, что история тебя совершенно не интересует, – тем временем начинает Минхен, – но… – Но меня интересуешь ты, – как ни в чем не бывало подмечает Донхек, – даже несмотря на то, насколько невыносимо нудно ты преподаешь. Солнце, прежде заполнившее класс, на долю секунды меркнет, становясь рассеянным и сероватым. Минхен поникает вслед за ним, пускай и не выдает этого ни единым жестом, продолжая вчитываться в страницу учебника. – Ты мог бы не обижать меня, – в конце концов высказывает предположение он. Донхек делает осечку. – Прости, – и тут же пытается перевести стрелки: – Наверное, это просто я туповат. – Себя обижать тем более не надо, – и здесь Минхен уже захлопывает учебник, снимая очки и глядя Донхеку в глаза. Солнце возвращается в класс, пускай и постепенно, вдумчиво перебегая с одной стены на другую, освещая лучами большие исторические карты и портреты известных императоров и воителей. Донхек не смотрит ни на кого из них. Они ему не интересны. – Как у тебя с другими предметами?.. Здесь Донхек резко оживляется и потягивается, отвечая с важным видом: – Мне нравится английский. И ты его, кажется, хорошо знаешь, почему не стал преподавать?.. – Я много путешествовал в университете, ездил на различные международные олимпиады, викторины и конференции, – Минхен пожимает плечами. – Но история мне всяко нравится гораздо больше, чем любая другая наука. Я горю ею. И почему-то эти слова заставляют Донхека мысленно задаться вопросом: а чем горю я? Чуть позже, когда они (уже вместе) привычно шагают к автобусной остановке, Донхек не выпускает эту мысль из собственной головы, хватается за нее цепко и мусолит-мусолит, пытаясь хотя бы предположить, что же во всем мире ему нравится настолько сильно, что отдыхать от этого не хочется. Никогда. Вообще. – Я люблю бесить людей, – зачем-то озвучивает он, этой странной нотой затевая разговор. Минхен, опешив, смотрит на него неуверенно и с немым вопросом, но Донхек спрашивает первым: – Я же бешу тебя, правда? Вот. Мне это нравится. Догадка о том, что возможно как раз это – и есть его скрытый и самый главный талант, даже подначивает Донхека горделиво расправить плечи, приподнять подбородок, окинуть улицу, уходящую далеко вперед под их шагами, высокомерным взглядом. Все рушит Минхен: – Ты меня не бесишь, а перевоспитываешь, – и, как будто боясь погубить его едва зародившуюся иллюзию, он спешит исправиться: – Но это тоже талант. Они доходят до привычной стеклянной коробки, увешанной объявлениями и постерами, останавливаются под электронным расписанием транспорта на светло-синем табло, и Донхек, чуть приподнимая голову, смотрит Минхену в глаза и щурится от солнечного света. Он впускает весну под свой расстегнутый пиджак, в складки помятой белой рубашки, под ткань и в самую кожу. Донхек впускает весну в свою жизнь. Минхен переступает порог следом за ней. – А знаешь, – чуть позже Донхек небрежно бросает рюкзак на комод в прихожей, так же небрежно снимает кроссовки, выпутывается из рукавов пиджака и несется в сторону ванной. Оттуда кричит продолжение: – Из меня бы вышел хороший преподаватель! Минхен, спокойно вошедший следом за ним и остановившийся у раковины, плечом к плечу с Донхеком, чтобы вымыть руки, отвечает без единой нотки иронии: – Это правда. Тщательно намыливая ладони, Донхек смотрит в начищенное до блеска (на выходных они с мамой устраивали генеральную уборку) зеркало полным торжества взглядом. Чувствуя этот взгляд на себе, но не отвечая на него, Минхен объясняет немного неловко: – Ты настойчивый и умеешь убеждать. Командуешь очень хорошо. Так почему нет?.. – Просто ты легко поддаешься, – выпаливает Донхек прежде, чем успевает подумать, что это может звучать обидно. Молчаливо закусив губу, он наспех вытирает руки полотенцем и, не дожидаясь ответа, выходит из ванной, намереваясь приготовить что-нибудь на ужин. На кухне он вытаскивает из холодильника остатки продуктов, раскладывая их на одной из столешниц, щелкает кнопку на электрическом чайнике и включает плиту, когда: – Просто я люблю поддаваться, – Минхен появляется в дверях и складывает руки на груди; смотрит бесстрастно и прямо, – у Донхека от такого взгляда внутри что-то стынет с неуловимой скоростью, что-то, прежде разгоревшееся до той степени, в которой могло выжечь несколько городских улиц, оставив за собой пепел. И когда пламя это почти сходит на нет, Минхен еще добавляет, привычно (и как хорошо, что это снова он) смутившись: – Тебе. Одним резким жестом выключив плиту, Донхек в решительности поворачивается к нему: – Давай просто закажем пиццу. Минхен в ответ только пожимает плечами, кивая, мол, как скажешь, и затем Донхек – так же решительно как прежде – за руку ведет его в свою комнату. После быстрого звонка в доставку, дежурного нет в ответ на все акционные предложения и дополнительные позиции в меню, Донхек устало падает лицом в подушку – совсем как тогда, когда он еще был одиноким, с кетчупом на губах и очередью из нескольких каток в Овервотч на всю ночь вперед. Минхен останавливается над ним и просто молчит, не решаясь потревожить. Донхеку хочется, чтобы его потревожили. Чтобы сказали или сделали хоть что-нибудь, любым из возможных способов дали понять, что он нужен. Потому что Донхек – так вышло – забывает об этом гораздо чаще, чем все остальные люди. Когда Минхен без приглашения (оно ему и не нужно) присаживается на край кровати, вкрадчиво и молча, Донхека в один момент согревает близость его присутствия, вновь подливает масла в тот самый огонь у него внутри, заставляет повернуть голову и – посмотреть сквозь спутанные волосы и по-ребячески улыбнуться. И Минхен тоже смотрит на него. Тянет пальцы к виску – можно? – и мягко-мягко поглаживает пряди, кожу за ухом, шею. Донхек судорожно выдыхает под этими робкими, словно первыми, касаниями, хоть и Минхену уже давно позволено гораздо больше, чем он сам позволяет себе. Просто. Просто это так сложно. Донхек приподнимается на кровати, невольно сбрасывая с себя чужую руку, и строго смотрит Минхену в глаза. Чем серьезнее ощущается то, о чем они заговорят в следующий момент, тем больше Донхек различает испуга во взгляде напротив – испуга и обоснованного, и нет, немного глуповатого, почти детского. Ну вот. – Ты можешь целовать меня сам, – шепотом подсказывает Донхек, будто всплывающее окно в видеоигре, потому что ему кажется, что Минхен хочет попросить – просто не знает как. – Не спрашивай. – Но мне нравится спрашивать. Здесь Донхек не сдерживает улыбки. Потому что ему тоже нравится, когда спрашивают. – Тогда спроси. – Можно? – порывается Минхен, уже робко касаясь пальцами его шеи. И через мгновение Донхек выдыхает дрожью в чужие губы: – Всегда. ; Как беспечно он разбрасывается этими всегда и этими потом, словно их, на самом деле, бессчетное количество, словно вечность для них двоих уже забронирована, словно кто-то дал им четкую и неопровержимую гарантию, что все у них будет и обязательно на двоих, общее, совместное, неразрывное. Почему Донхек верит в это так слепо? ; Когда ближе к вечеру они, наевшись пиццы, валяются на кровати, а фоном крутится на минимальной громкости безымянный плейлист на ютубе (блекло-голубой свет от экрана ноутбука рассеивается по комнате неровными пятнами), Донхек решает задать вопрос, который беспокоит его уже достаточно долгое время: – Чем ты вообще занимаешься? – он спешит объяснить: – В свободное от работы время. То, что Минхен озвучивает почти мгновенно: – Читаю. – Это я знаю, – вздыхает Донхек, – и слушаешь джаз. И поливаешь вазоны на работе. Ну а еще? Что еще тебе нравится? – Ну, – Минхен неуверенно мычит в задумчивости, – вчера я, например, ходил в парк. Обошел пруд по кругу несколько раз. Посчитал уток. Донхек не сдерживает усталого смешка. – Ага. И сколько насчитал? – подшучивает он. – Тридцать две, – Минхен отвечает серьезно-серьезно, даже не вздрогнув. Тяжело вздыхая, Донхек накрывает голову одеялом и крепко зажмуривается. Он прячется и от вечера за окнами, и от своей комнаты (давно приевшихся стен), и от правды, которую не хочет признавать, и от Минхена. Больше всего – от Минхена. Потому что смотреть на него – болит. Когда Донхек вновь выныривает на поверхность – набрать воздуха, увидеть солнце, которого нет, – он наталкивается, словно морская волна на скалу (и разбивается белой пеной о ее острие), на обеспокоенный минхенов взгляд. – Что я такого сказал?.. Сдаваясь, Донхек приподнимается на кровати и снова смотрит на него. Серьезнее, чем прежде, но недостаточно серьезно для того, чтобы развязать войну. Войны ему не хочется. Не сегодня. Каждый чертов день ты поражаешь меня только сильнее. Не расщедриваясь на ответ, Донхек просто подается вперед и тычется лбом в чужое плечо, прячет лицо в ткани рубашки, запоминает ее текстуру и запах, закрывая глаза, почти проваливаясь в сон. Где-то под ребрами весна воспевает и любовь, и близость, и прыть, и все то, что Донхек однажды точно решится озвучить. Ты перевоспитываешь меня. – Минхен? – он приподнимает голову и тихо-тихо вздыхает. – Да? Может это однажды – сегодня. – Хочешь заняться любовью? ; Никто не рассказывает Минхену о том, что чтобы заниматься любовью нужно непременно любить, – о любви и физической близости он вообще узнает сам, тайком, из книжек, интернета и похабных разговоров одноклассников. Одно убеждение укореняется в его голове очень прочно и не терпит всяческих возражений: чтобы заняться любовью, нужно, чтобы эта самая любовь была. Донхек большим пальцем неторопливо поглаживает его предплечье сквозь ткань рубашки. Под этой самой тканью, повсюду, как одна большая открытая рана, – все горит и трепещет. Потому что Минхен теряется. – Хочешь заняться любовью? Ломая все свои прочие уверенности и аксиомы, он отвечает в собственной голове: хочу. Но достаточно ли этого? Хоть когда-то этого было достаточно? – Нам нельзя, – это давно его не останавливает, но Минхен прикрывается первым, что попадается под руку. Донхек приглушенно хрипловато смеется. – Разве тебе не нравится делать то, что нельзя? И он снова оказывается чертовски прав, попадая в самую точку. Возможно, Минхену и не нужно любить, или, по крайней мере, эту самую любовь осознавать, чтобы по-прежнему просто хотеть. Как бы ни было тревожно и страшно. Насколько бы ни обжигали чужие горячие руки. Тем временем Донхек склоняет голову набок и улыбается милосердно. – Подумай, – просит он почти шепотом. Минхен только безмолвно кивает в ответ, хоть они и оба знают, что думать здесь не о чем. Давно не о чем. Все уже придумано и доведено до ума за них. А им просто нужно- – Последний автобус, – привычно напоминает Донхек, тыкая пальцем в свои несуществующие часы на запястье и тем самым обрывая хаотичный поток минхеновых мыслей. – Если задержишься, то не сможешь уехать домой. В ответ Минхен кивает угрюмо и, поникнув, выходит в коридор. Ему самую малость (ладно, на самом деле, очень и очень) стыдно за собственную нерешительность, стыдно, потому что он просто не может взять и сделать то, чего хочется ему самому, а не то, что позволено длинным сводом надоедливых строгих правил. Минхен растет в их рамках с самого раннего детства, а для Донхека никаких рамок и вовсе никогда не существовало. На пороге они оба делают вид, словно их последнего неловкого разговора не было, но Донхек все равно заметно нервно переминается с ноги на ногу, спрятав руки за спину в ожидании, пока Минхен его поцелует. И целует Минхен на этот раз – более прытко, чем обычно, глубоко и долго, томно, заставляя Донхека обмякнуть и пошатнуться, опираясь одной рукой на деревянную вешалку. Отстраняясь, Минхен наталкивается на чужой рассеянный взгляд, и в этот миг они оба понимают, что поцелуй этот был лишь ответом на прежде неловко повисший в воздухе вопрос. Я хочу. Хочу прямо сейчас. И всегда. Когда Минхен переступает порог, Донхек провожает его полным нетерпения взглядом. Словно он уже успел соскучиться. Словно он отрицает все законы времени, существующие между ними. Оборачиваясь на лестничной клетке, Минхен смотрит через плечо. Донхек на него – прижимаясь виском к двери, впиваясь пальцами в ее мягкую обивку. И снова: он кожей чувствует чужие поцелуи, потому что Минхен обладает уникальной способностью расцеловывать одним только взглядом. Как тогда, в актовом зале во время рождественского спектакля. Или в автобусе, глядя украдкой. Или на всех их совместных уроках. Или посреди ночной зимней улицы под электрическим светом табло на автобусной остановке. И может, они занимаются любовью прямо сейчас. Может, они делают это всегда, оказываясь рядом друг с другом. Может, им слишком просто любить друг друга, даже не произнося этого вслух. – Сладких снов, – вместо этого шепчет Донхек. – Сладких снов, – отзывается полуулыбкой Минхен. Хоть и этой ночью они оба не сомкнут глаз.